Сегодня в её руках красовалась кожаная сумка цвета фисташек с окантовкой из белых ромашек. Недавнее приобретение. Первое, но только после носков, естественно, по возвращении из отпуска.
Алина проявляла заинтересованность в покупке, наслаждалась цветовым сочетанием и даже говорила о собственной сумке. Единственной. Кофейной. От темы сумок плавно перешли к моде и одежде в целом. В общем, вели женский разговор. И всё бы вроде ничего. Алина пояснила, что на работе бывает скучно, и сегодня как раз тот случай, когда отдыхающих мало, а те, что есть, или гуляют по парку – погода благоприятствовала – или отдыхают в номерах. Но всё-таки чрезмерная словоохотливость администратора выглядела подозрительно. Алина уже не настаивала на забытой Александрой чашке, опустошённой лишь на четверть, ведь разговор и без того клеился, но тянулась к собеседнице, словно к подруге. Несомненно, это могло быть от поглощающей скуки или природной болтливости или… Причина всё же заключалась в другом. Когда Алина снова вспомнила о сумке и потянулась к ней, чтобы пощупать, детектив потеряла остатки сомнений. Администратору что-то было очень нужно, но и детектив сидела здесь не просто так.
– Предлагаю обмен, – сказала Александра, отодвигая сумку.
– Что?
– Обмен, – повторила детектив и как бы между делом заметила, – я дам вам сумку, там, кстати, внутри, есть тайный кармашек. А вы мне покажете записи с камер.
– За-зачем?
– А вам моя сумка зачем?
– Просто посмотреть. Я люблю сумки.
– И я тоже хочу просто посмотреть. Если вам, конечно, нечего скрывать.
Алина понятия не имела о том, что творится в «Жар-птице», но помнила опасения Натальи: старший администратор подозревала Александру в журналистском расследовании. Неопытная Алина пребывала в замешательстве. С одной стороны, у неё появился шанс выполнить просьбу Натальи, а камеры всё равно вычищались, потому как объясняла сама старший администратор, такая мера была необходима для лучшей работы устройства. С другой стороны, разве предложение Александры само по себе не отвечало на вопрос Натальи? Зачем ещё этой женщине в ярком пальто записи с камер, если не для СМИ?
– Я беспокоюсь о личной жизни и хочу сама видеть, ЧТО именно попадает в объектив, – Александра пододвинула сумку обратно. – Так что скажете? Или вам есть что скрывать?
«Жар-птица» не мелькала в скандалах, отзывы получала почти что всегда положительные. Попадались, конечно, и неприятные жильцы, по жизни недовольные всем и всеми, но это были единичные случаи, тонувшие в море хороших рецензий.
Алине нечего было скрывать.
– Пожалуйста. – Улыбнулась, подошла к стойке, подключила к сети нетбук, поставила пустую запись, взяла протянутую сумку. И вдруг замерла.
На камере возникло изображение.
«Поедем сразу, вещи я соберу, – слова мамы, перепуганные и взволнованные, стучали в висках, дробились на сотни вопросов и мешали сосредоточиться на работе. Ника уже третьего клиента слушала вполуха, но ничего не могла с этим поделать. Воспоминания об утреннем разговоре полностью перекрывали тему недвижимости Петра Ивановича. Клиента постоянного. Клиента, в эту минуту, недовольного. – И не смотри на меня так, ни о чём не расспрашивай. Просто поверь, что сейчас так будет лучше. Ну подумай сама, доченька, Ларочка была для тебя близким человеком, ты переживаешь. Ты… я слышала, как ночью ты звала её. Тебе необходим отдых, доченька».
– … продать в этом месяце. Вы слышите?
Ника потрясла головой и рассеянно взглянула на клиента.
– Да где вы сейчас витаете?
– Да… конечно. Продать…
– Вы меня вообще слушали? – сердитые ноты не давали и шанса усомниться в том, что Петра Ивановича можно одурачить.
Ника потянулась за бутылкой. Она нуждалась в глотке воды. Во рту вдруг пересохло. Она во сне звала Лару? Лару, которую считала едва ли не сестрой. Лару, которую убили.
Бутылка опрокинулась, вода побежала в сторону ошеломлённого клиента. Ника была уверена, что сейчас начнутся крики, скандал. Ей сделают выговор. Но Пётр Иванович отодвинул стул, а затем подскочил к Веронике, разом теряя сердитость и участливо интересуясь:
– Вы в порядке? Вы сегодня сама не своя.
– Всё в порядке, – соврала и тоже поднялась. Пошатнулась.
Пётр Иванович подхватил её под локоть:
– Вероника, вы, наверно, заболели. Я знаю, какой вы внимательный человек и замечательный сотрудник и поэтому забуду сегодняшний день, но и вы меня должны понять. Время не терпит. Я вынужден поменять агента. Простите ещё раз.
Ника не обижалась на него. Она смотрела ему вслед, ловила довольную улыбку Людмилы, к которой он направлялся, и обижалась на себя. На работе нельзя давать волю чувствам, эмоциям. На работе нужно оставлять всё, что не касается дела.
Она не смогла.
Пётр Иванович был приятным стариком, нескандальным, но уж очень себялюбивым. Он не терпел, когда что-то шло не так. И уж тем более он не мог вынести, когда его агент проявляла неуважение. А Ника проявляла. Непроизвольно. Но так уж получилось.
Промокнула воду бумажным полотенцем, взяла следующее, убрала всю влагу, ловя дрожь в собственных пальцах, выбросила полотенца в урну и опустилась на стул. Теперь дрожали и колени.
Лара… Лара была мертва. Если вчера случившееся вызывало панику, истерию и норовило задушить слезами горя, то сегодня, начиная с утра, оно давило, ухудшая самочувствие, заставляя погружаться в лабиринт с неясными силуэтами и неяркими смазанными воспоминаниями. И всё, что возникало в мыслях и кружило перед глазами было серым. Светлым почти прозрачным, но всё же серым. Блеклым. Таким, что вызывало тревогу из-за невозможности понять, что он обозначает, этот светло-серый?
Вспомнила утро.
Максим, как всегда, был нежен. Осторожен. Своими прикосновениями, касаниями хотел помочь. Хотел показать, что он рядом и готов оградить от любой беды. Но он не мог оградить её от осознания смерти. От понимания того, что близкой подруги больше нет. Что Ника теперь одна.
В ту минуту любовь супруга дарила не покой – страх. Её ведь тоже легко могла забрать чужая воля. Нет. Ника не верила в способность Макса её разлюбить, это было невозможно, они слишком многое пережили, чтобы бросаться чувствами. Но после смерти Лары Ника поняла, как недолговечна любовь и как сурова реальность. Лара тоже обещала всегда быть рядом, любить и поддерживать, но не смогла сдержать обещания. Её жизнь вместе с чувствами забрал какой-то безумец. Не человек – монстр. Настоящее чудовище. Могло ли подобное произойти с Максом? С её любимым мужчиной? С тем, в ком заключалась её собственная жизнь? Отца же смерть забрала? Забрала. Ни о чём не спросила. А Ника его так любила.
Напуганная мыслями, переживаниями; полная страхов и опасений, Вероника отказалась от ласк мужа и попросила оставить её одну.
Он не стал выяснять причин, мучить и её, и себя разговорами. Понял жену и молча ушёл готовить ей завтрак.
Иногда Максим не ленился вставать к плите и жарить гренки с корицей и сахаром.
Иногда Ника именно об этом и мечтала.
Но сегодня был не тот день. Она без единого слова приняла из его рук чашку с кофе, отодвинула поставленную на стол тарелку с гренками и начала делать глоток за глотком, глядя куда-то в пустоту.
Так утро стало окрашиваться серым.
А потом проснулась мама. Она вымоталась и осталась у них ночевать. И её слова лишь ускорили окраску. Блеклым серым, навязчивым своей неопределённостью стало всё.
И продолжало окрашиваться до сих пор.
Вероника не помнила, как дошла до кабинета начальства, как села в маршрутку – автобус только что уехал. Она теребила ярко-зелёный шарф из шифона и думала лишь об одном: о словах мамы. О том, что та произнесла в момент, когда Ника уже закрывала дверь. В момент, когда взорвался Максим.
Тёща всегда была тактична.
Но не сегодня.
Максим не мог понять, что произошло.
Утро не встретило яркими красками, какие неизменно дарили Никина улыбка, смех, голос.
Глаза. Необыкновенно тёплые лучистые. В них тонули все его тревоги, страхи. В них рассеивалась его неуверенность в том, что им действительно стоит быть вместе.
Максим не отличался храбростью. Он и в армии то выжил с трудом. Его ранение и всё, что последовало позже навсегда впечаталось в память. Для Ники те воспоминания иногда ложились на строки зелёной тетради, а иногда слезами являлись во сне. Максим видел ужас тех дней каждый день в зеркало.
Был ли он трусом, не мог ответить даже он сам. Если бы на любимую кто-то напал, он, не сомневаясь, полез бы в драку, защитил жену от любого зла. Отдал бы всё, лишь бы она оказалась в безопасности. Даже собственную жизнь.
Даже собственную любовь.
Когда Ника, романтичная и по-детски трогательная, насмотревшись жутко слезливых фильмов, спрашивала его, а что бы он выбрал: остаться с ней, несмотря на опасность для неё же или расстаться, подарив ей чувство безопасности, он всегда отвечал одинаково. Потому что он так чувствовал. Потому что Ника была для него воздухом. Ника была для него всем.
Но когда Раиса Павловна в тот единственный раз попросила его оставить дочь и не причинять ей боли, он не смог этого сделать. Не смог уйти. Максим помнил, как бил дождь по крыше загородного дома, как бешено колотилось его собственное сердце, и как билась раненной птичкой его Ника. Как она вырывалась из объятий мамы.
Он остался. Чем причинил Нике новую боль.
Иногда ему казалось, расставание было бы лучшим решением.
Максим не признавался любимой в своих терзаниях. В конце концов, у них получилась настоящая семья. Они были счастливы. Но страх, тот жуткий страх, преследовавший их пару, начиная со школы, никуда не делся. Когда всё было хорошо, этот дикий зверь закрывал глаза, растворялся, исчезал, но стоило малейшему пятну проявиться на холсте семейной жизни, как тот просыпался, становясь сильнее и злее.
Он омрачал всё светлое.
Сейчас зверь был внутри. Он скалил пасть в ожидании.
Максим стоял у окна. Он сделал себе перекур, решив, что недвижимость клиентов никуда не сбежит. Весна тянулась тонкими ветвями зелёных деревьев. Весна звала с собой: прокатиться по речке на лодке, покормить лебедей в озере, пройтись между вечнозелёных елей, посидеть на веранде дома, с которым связано так много воспоминаний.
«Возможно, идея Раисы Павловны не так уж плоха, и нам действительно стоит уехать из города. Хотя бы на пару дней».
Но едва он приблизился к мысленному согласию с тёщей, как вспомнил её слова, сказанные громко и властно у самой двери. Она обращалась к дочери.
«Нашу семью просто преследуют несчастья. А что, если Лара была ошибкой? Вдруг убить хотели тебя, а не её? Вы ведь так похожи. Доченька, нам надо уехать, пока всё не образумится. Слышишь? Подумай об этом».
Конечно, он не сдержался, закричал. Ника плохо спала, всё звала Лару. Проснулась грустная, с поникшим взглядом. Говорила о подруге, отказалась от ласк. Не захотела есть гренки. Закрылась. А Раиса Павловна такое сказала.
Максим принял слова на свой счёт, поэтому супруги расстались без привычного поцелуя. Он вновь сомневался. Тёща, сама того не зная, разбудила зверя, и тот принялся грызть Макса.
«В своих несчастьях она винит тебя, и ты знаешь почему», – доносились слова из жуткой пасти. Они звучали снова и снова.
Раиса Павловна чувствовала себя ужасно. Физически она оставалась бодра и весело месила тесто на пирог – дорога-то неблизкая, а в пути на её детей всегда нападал жор. А внутренне дрожала, тряслась. Боялась. Чувство вины и неправильности хватало за горло, лишало воздуха. Трепало нервы.
Зачем она это сказала Нике? Почему не сдержалась? Кто за язык тянул? Город действительно покинуть надо. На время. Сменить обстановку, подышать свежим воздухом. Только кому это больше нужно: ей или Нике с Максимом?
Ей.
Раиса Павловна мучалась снами: её одолевали кошмары, один другого хуже. То к ней приходил покойный муж и пьяный болтал о каких-то соседях и о том, что те убьют всех, если понадобится, рассказывал о лотах, о договоре на игру. То она видела, как муж стоит у окна, спиной к ней и скалится. Отражение в стекле показывает не Давида – какого-то монстра. А потом супруг оборачивается, но на месте его лица не родные глаза и губы, а расплывающиеся черты. Будто перед ней не человек вовсе и не монстр – пятно, клякса.
Проснувшись посреди ночи, Раиса долго не могла прийти в себя. Она лежала, глядя в потолок, но всё ещё видела остатки от того, что когда-то было её мужем. И это было страшно. Бережно хранимый в сердце образ любимого мужчины, всегда заботливого с дочерью и некогда внимательного к ней самой рассеивался быстро и неизбежно. Портрет обретал всё более шокирующие черты, какие изо всех сил Раиса старалась не замечать все эти годы. Черты, которые тщательно прятал сам муж. Но стоило ему окунуться в привычное пиво и немного расслабиться, как маска слетала, и тогда обнажались клыки кровожадности, увеличивалась опухоль эгоцентризма. Жадность и похоть, похоть и жадность овладевали рассудком, и Давид становился другим.
Обнаруженная переписка живо предстала перед глазами, доказывая то, как много секретов было у мужа. Молчаливый вопрос, застывший на губах, улетел в приоткрытое окно, когда, борясь со страхом и бессонницей, Раиса поднялась с кровати.
«Кем ты был Давидушка? Кем?»
Теперь на этот вопрос некому было ответить.
Раиса не сдержала слёз. Она тихо оплакивала молодость, своё влюблённое сердце и светлые дни, проведённые с тем, кто никогда собой, наверное, и не был.
Утром Раиса Павловна начала обдумывать план побега. Она должна была покинуть город вместе с семьёй. Всё просто. Максим с Никой поедут на работу, а она в это время соберёт их вещи, приготовит еду в дорогу, съездит домой за ключами.
Всё просто.
Она предложила поездку дочери, но та неожиданно воспротивилась. Сказала, что не хочет покидать город, в котором жила подруга. Ника вела себя неразумно, вела себя, как глупый ребёнок, и Раиса рассердилась. Напуганная собственными фантазиями – сны не прошли бесследно – наговорила ей лишнего. Напугала.
Максим взбесился, начал кричать.
В итоге все разошлись в дурном настроении, так ничего и не решив.
Пирог с картошкой и грибами уже давно румянился в духовке, а Раиса Павловна всё продолжала вспоминать обрывки снов, ту переписку и лицо дочери у двери.
Во всех бедах она винила только себя.
Раиса была несчастна.
У Ники не выходили из головы мамины слова. Что она имела ввиду, говоря о несчастьях? Неужели винила Макса? Продолжая теребить шарф, Ника едва не проехала остановку. Она крикнула водителю, вышла из автобуса и начала рассеянно озираться по сторонам. Медленно пошла вперёд. У витрины кофейни остановилась, замерла. Здесь были бешенные цены, а кофе на любой вкус. И Лара не жалела денег водить её сюда, угощать. Баловать.
«Ты не пробовала?! Ника, это надо срочно исправить. Вкуснейшего десерта ты точно не ела».
«Я обойдусь кофе. Тут и так дорого».
«Дорого, дорого. Подруга, жить надо в удовольствие. Всё, я беру. Кофе выбрала?»
Алина проявляла заинтересованность в покупке, наслаждалась цветовым сочетанием и даже говорила о собственной сумке. Единственной. Кофейной. От темы сумок плавно перешли к моде и одежде в целом. В общем, вели женский разговор. И всё бы вроде ничего. Алина пояснила, что на работе бывает скучно, и сегодня как раз тот случай, когда отдыхающих мало, а те, что есть, или гуляют по парку – погода благоприятствовала – или отдыхают в номерах. Но всё-таки чрезмерная словоохотливость администратора выглядела подозрительно. Алина уже не настаивала на забытой Александрой чашке, опустошённой лишь на четверть, ведь разговор и без того клеился, но тянулась к собеседнице, словно к подруге. Несомненно, это могло быть от поглощающей скуки или природной болтливости или… Причина всё же заключалась в другом. Когда Алина снова вспомнила о сумке и потянулась к ней, чтобы пощупать, детектив потеряла остатки сомнений. Администратору что-то было очень нужно, но и детектив сидела здесь не просто так.
– Предлагаю обмен, – сказала Александра, отодвигая сумку.
– Что?
– Обмен, – повторила детектив и как бы между делом заметила, – я дам вам сумку, там, кстати, внутри, есть тайный кармашек. А вы мне покажете записи с камер.
– За-зачем?
– А вам моя сумка зачем?
– Просто посмотреть. Я люблю сумки.
– И я тоже хочу просто посмотреть. Если вам, конечно, нечего скрывать.
Алина понятия не имела о том, что творится в «Жар-птице», но помнила опасения Натальи: старший администратор подозревала Александру в журналистском расследовании. Неопытная Алина пребывала в замешательстве. С одной стороны, у неё появился шанс выполнить просьбу Натальи, а камеры всё равно вычищались, потому как объясняла сама старший администратор, такая мера была необходима для лучшей работы устройства. С другой стороны, разве предложение Александры само по себе не отвечало на вопрос Натальи? Зачем ещё этой женщине в ярком пальто записи с камер, если не для СМИ?
– Я беспокоюсь о личной жизни и хочу сама видеть, ЧТО именно попадает в объектив, – Александра пододвинула сумку обратно. – Так что скажете? Или вам есть что скрывать?
«Жар-птица» не мелькала в скандалах, отзывы получала почти что всегда положительные. Попадались, конечно, и неприятные жильцы, по жизни недовольные всем и всеми, но это были единичные случаи, тонувшие в море хороших рецензий.
Алине нечего было скрывать.
– Пожалуйста. – Улыбнулась, подошла к стойке, подключила к сети нетбук, поставила пустую запись, взяла протянутую сумку. И вдруг замерла.
На камере возникло изображение.
Прода от 11.05.2021, 10:42
Глава 19
«Поедем сразу, вещи я соберу, – слова мамы, перепуганные и взволнованные, стучали в висках, дробились на сотни вопросов и мешали сосредоточиться на работе. Ника уже третьего клиента слушала вполуха, но ничего не могла с этим поделать. Воспоминания об утреннем разговоре полностью перекрывали тему недвижимости Петра Ивановича. Клиента постоянного. Клиента, в эту минуту, недовольного. – И не смотри на меня так, ни о чём не расспрашивай. Просто поверь, что сейчас так будет лучше. Ну подумай сама, доченька, Ларочка была для тебя близким человеком, ты переживаешь. Ты… я слышала, как ночью ты звала её. Тебе необходим отдых, доченька».
– … продать в этом месяце. Вы слышите?
Ника потрясла головой и рассеянно взглянула на клиента.
– Да где вы сейчас витаете?
– Да… конечно. Продать…
– Вы меня вообще слушали? – сердитые ноты не давали и шанса усомниться в том, что Петра Ивановича можно одурачить.
Ника потянулась за бутылкой. Она нуждалась в глотке воды. Во рту вдруг пересохло. Она во сне звала Лару? Лару, которую считала едва ли не сестрой. Лару, которую убили.
Бутылка опрокинулась, вода побежала в сторону ошеломлённого клиента. Ника была уверена, что сейчас начнутся крики, скандал. Ей сделают выговор. Но Пётр Иванович отодвинул стул, а затем подскочил к Веронике, разом теряя сердитость и участливо интересуясь:
– Вы в порядке? Вы сегодня сама не своя.
– Всё в порядке, – соврала и тоже поднялась. Пошатнулась.
Пётр Иванович подхватил её под локоть:
– Вероника, вы, наверно, заболели. Я знаю, какой вы внимательный человек и замечательный сотрудник и поэтому забуду сегодняшний день, но и вы меня должны понять. Время не терпит. Я вынужден поменять агента. Простите ещё раз.
Ника не обижалась на него. Она смотрела ему вслед, ловила довольную улыбку Людмилы, к которой он направлялся, и обижалась на себя. На работе нельзя давать волю чувствам, эмоциям. На работе нужно оставлять всё, что не касается дела.
Она не смогла.
Пётр Иванович был приятным стариком, нескандальным, но уж очень себялюбивым. Он не терпел, когда что-то шло не так. И уж тем более он не мог вынести, когда его агент проявляла неуважение. А Ника проявляла. Непроизвольно. Но так уж получилось.
Промокнула воду бумажным полотенцем, взяла следующее, убрала всю влагу, ловя дрожь в собственных пальцах, выбросила полотенца в урну и опустилась на стул. Теперь дрожали и колени.
Лара… Лара была мертва. Если вчера случившееся вызывало панику, истерию и норовило задушить слезами горя, то сегодня, начиная с утра, оно давило, ухудшая самочувствие, заставляя погружаться в лабиринт с неясными силуэтами и неяркими смазанными воспоминаниями. И всё, что возникало в мыслях и кружило перед глазами было серым. Светлым почти прозрачным, но всё же серым. Блеклым. Таким, что вызывало тревогу из-за невозможности понять, что он обозначает, этот светло-серый?
Вспомнила утро.
Максим, как всегда, был нежен. Осторожен. Своими прикосновениями, касаниями хотел помочь. Хотел показать, что он рядом и готов оградить от любой беды. Но он не мог оградить её от осознания смерти. От понимания того, что близкой подруги больше нет. Что Ника теперь одна.
В ту минуту любовь супруга дарила не покой – страх. Её ведь тоже легко могла забрать чужая воля. Нет. Ника не верила в способность Макса её разлюбить, это было невозможно, они слишком многое пережили, чтобы бросаться чувствами. Но после смерти Лары Ника поняла, как недолговечна любовь и как сурова реальность. Лара тоже обещала всегда быть рядом, любить и поддерживать, но не смогла сдержать обещания. Её жизнь вместе с чувствами забрал какой-то безумец. Не человек – монстр. Настоящее чудовище. Могло ли подобное произойти с Максом? С её любимым мужчиной? С тем, в ком заключалась её собственная жизнь? Отца же смерть забрала? Забрала. Ни о чём не спросила. А Ника его так любила.
Напуганная мыслями, переживаниями; полная страхов и опасений, Вероника отказалась от ласк мужа и попросила оставить её одну.
Он не стал выяснять причин, мучить и её, и себя разговорами. Понял жену и молча ушёл готовить ей завтрак.
Иногда Максим не ленился вставать к плите и жарить гренки с корицей и сахаром.
Иногда Ника именно об этом и мечтала.
Но сегодня был не тот день. Она без единого слова приняла из его рук чашку с кофе, отодвинула поставленную на стол тарелку с гренками и начала делать глоток за глотком, глядя куда-то в пустоту.
Так утро стало окрашиваться серым.
А потом проснулась мама. Она вымоталась и осталась у них ночевать. И её слова лишь ускорили окраску. Блеклым серым, навязчивым своей неопределённостью стало всё.
И продолжало окрашиваться до сих пор.
Вероника не помнила, как дошла до кабинета начальства, как села в маршрутку – автобус только что уехал. Она теребила ярко-зелёный шарф из шифона и думала лишь об одном: о словах мамы. О том, что та произнесла в момент, когда Ника уже закрывала дверь. В момент, когда взорвался Максим.
Прода от 12.05.2021, 13:54
***
Тёща всегда была тактична.
Но не сегодня.
Максим не мог понять, что произошло.
Утро не встретило яркими красками, какие неизменно дарили Никина улыбка, смех, голос.
Глаза. Необыкновенно тёплые лучистые. В них тонули все его тревоги, страхи. В них рассеивалась его неуверенность в том, что им действительно стоит быть вместе.
Максим не отличался храбростью. Он и в армии то выжил с трудом. Его ранение и всё, что последовало позже навсегда впечаталось в память. Для Ники те воспоминания иногда ложились на строки зелёной тетради, а иногда слезами являлись во сне. Максим видел ужас тех дней каждый день в зеркало.
Был ли он трусом, не мог ответить даже он сам. Если бы на любимую кто-то напал, он, не сомневаясь, полез бы в драку, защитил жену от любого зла. Отдал бы всё, лишь бы она оказалась в безопасности. Даже собственную жизнь.
Даже собственную любовь.
Когда Ника, романтичная и по-детски трогательная, насмотревшись жутко слезливых фильмов, спрашивала его, а что бы он выбрал: остаться с ней, несмотря на опасность для неё же или расстаться, подарив ей чувство безопасности, он всегда отвечал одинаково. Потому что он так чувствовал. Потому что Ника была для него воздухом. Ника была для него всем.
Но когда Раиса Павловна в тот единственный раз попросила его оставить дочь и не причинять ей боли, он не смог этого сделать. Не смог уйти. Максим помнил, как бил дождь по крыше загородного дома, как бешено колотилось его собственное сердце, и как билась раненной птичкой его Ника. Как она вырывалась из объятий мамы.
Он остался. Чем причинил Нике новую боль.
Иногда ему казалось, расставание было бы лучшим решением.
Максим не признавался любимой в своих терзаниях. В конце концов, у них получилась настоящая семья. Они были счастливы. Но страх, тот жуткий страх, преследовавший их пару, начиная со школы, никуда не делся. Когда всё было хорошо, этот дикий зверь закрывал глаза, растворялся, исчезал, но стоило малейшему пятну проявиться на холсте семейной жизни, как тот просыпался, становясь сильнее и злее.
Он омрачал всё светлое.
Сейчас зверь был внутри. Он скалил пасть в ожидании.
Максим стоял у окна. Он сделал себе перекур, решив, что недвижимость клиентов никуда не сбежит. Весна тянулась тонкими ветвями зелёных деревьев. Весна звала с собой: прокатиться по речке на лодке, покормить лебедей в озере, пройтись между вечнозелёных елей, посидеть на веранде дома, с которым связано так много воспоминаний.
«Возможно, идея Раисы Павловны не так уж плоха, и нам действительно стоит уехать из города. Хотя бы на пару дней».
Но едва он приблизился к мысленному согласию с тёщей, как вспомнил её слова, сказанные громко и властно у самой двери. Она обращалась к дочери.
«Нашу семью просто преследуют несчастья. А что, если Лара была ошибкой? Вдруг убить хотели тебя, а не её? Вы ведь так похожи. Доченька, нам надо уехать, пока всё не образумится. Слышишь? Подумай об этом».
Конечно, он не сдержался, закричал. Ника плохо спала, всё звала Лару. Проснулась грустная, с поникшим взглядом. Говорила о подруге, отказалась от ласк. Не захотела есть гренки. Закрылась. А Раиса Павловна такое сказала.
Максим принял слова на свой счёт, поэтому супруги расстались без привычного поцелуя. Он вновь сомневался. Тёща, сама того не зная, разбудила зверя, и тот принялся грызть Макса.
«В своих несчастьях она винит тебя, и ты знаешь почему», – доносились слова из жуткой пасти. Они звучали снова и снова.
Прода от 13.05.2021, 11:23
***
Раиса Павловна чувствовала себя ужасно. Физически она оставалась бодра и весело месила тесто на пирог – дорога-то неблизкая, а в пути на её детей всегда нападал жор. А внутренне дрожала, тряслась. Боялась. Чувство вины и неправильности хватало за горло, лишало воздуха. Трепало нервы.
Зачем она это сказала Нике? Почему не сдержалась? Кто за язык тянул? Город действительно покинуть надо. На время. Сменить обстановку, подышать свежим воздухом. Только кому это больше нужно: ей или Нике с Максимом?
Ей.
Раиса Павловна мучалась снами: её одолевали кошмары, один другого хуже. То к ней приходил покойный муж и пьяный болтал о каких-то соседях и о том, что те убьют всех, если понадобится, рассказывал о лотах, о договоре на игру. То она видела, как муж стоит у окна, спиной к ней и скалится. Отражение в стекле показывает не Давида – какого-то монстра. А потом супруг оборачивается, но на месте его лица не родные глаза и губы, а расплывающиеся черты. Будто перед ней не человек вовсе и не монстр – пятно, клякса.
Проснувшись посреди ночи, Раиса долго не могла прийти в себя. Она лежала, глядя в потолок, но всё ещё видела остатки от того, что когда-то было её мужем. И это было страшно. Бережно хранимый в сердце образ любимого мужчины, всегда заботливого с дочерью и некогда внимательного к ней самой рассеивался быстро и неизбежно. Портрет обретал всё более шокирующие черты, какие изо всех сил Раиса старалась не замечать все эти годы. Черты, которые тщательно прятал сам муж. Но стоило ему окунуться в привычное пиво и немного расслабиться, как маска слетала, и тогда обнажались клыки кровожадности, увеличивалась опухоль эгоцентризма. Жадность и похоть, похоть и жадность овладевали рассудком, и Давид становился другим.
Обнаруженная переписка живо предстала перед глазами, доказывая то, как много секретов было у мужа. Молчаливый вопрос, застывший на губах, улетел в приоткрытое окно, когда, борясь со страхом и бессонницей, Раиса поднялась с кровати.
«Кем ты был Давидушка? Кем?»
Теперь на этот вопрос некому было ответить.
Раиса не сдержала слёз. Она тихо оплакивала молодость, своё влюблённое сердце и светлые дни, проведённые с тем, кто никогда собой, наверное, и не был.
Утром Раиса Павловна начала обдумывать план побега. Она должна была покинуть город вместе с семьёй. Всё просто. Максим с Никой поедут на работу, а она в это время соберёт их вещи, приготовит еду в дорогу, съездит домой за ключами.
Всё просто.
Она предложила поездку дочери, но та неожиданно воспротивилась. Сказала, что не хочет покидать город, в котором жила подруга. Ника вела себя неразумно, вела себя, как глупый ребёнок, и Раиса рассердилась. Напуганная собственными фантазиями – сны не прошли бесследно – наговорила ей лишнего. Напугала.
Максим взбесился, начал кричать.
В итоге все разошлись в дурном настроении, так ничего и не решив.
Пирог с картошкой и грибами уже давно румянился в духовке, а Раиса Павловна всё продолжала вспоминать обрывки снов, ту переписку и лицо дочери у двери.
Во всех бедах она винила только себя.
Раиса была несчастна.
***
У Ники не выходили из головы мамины слова. Что она имела ввиду, говоря о несчастьях? Неужели винила Макса? Продолжая теребить шарф, Ника едва не проехала остановку. Она крикнула водителю, вышла из автобуса и начала рассеянно озираться по сторонам. Медленно пошла вперёд. У витрины кофейни остановилась, замерла. Здесь были бешенные цены, а кофе на любой вкус. И Лара не жалела денег водить её сюда, угощать. Баловать.
«Ты не пробовала?! Ника, это надо срочно исправить. Вкуснейшего десерта ты точно не ела».
«Я обойдусь кофе. Тут и так дорого».
«Дорого, дорого. Подруга, жить надо в удовольствие. Всё, я беру. Кофе выбрала?»
