Сокамерницы неприветливо встретили новенькую.
– И зачем нам нужна эта старуха? Работать не сможет, а норму из-за нее добавите! Придется работать за себя и за нее! – проворчала неряшливо одетая женщина с криво обрезанными волосами.
– Не вздумайте сломать ей руку или ногу, – предупредила ее надзирательница, – иначе заставлю делать больше в два, а то и в три раза.
Она по-хозяйски прошлась по камере, заглянула во все углы. Длинные широкие брючины подметали земляной пол. Задрала нос вверх, понюхала воздух и поморщилась:
– Что-то запах мне здесь не нравится, поди-ка опять замутили мутло?
– Откуда нам взять здесь ягоды? Они же тут не растут! – уверенно сказала молодая, с голубыми глазами девушка. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не циничный взгляд все видевшей и испытавшей.
– Ну-ну… смотрите, если найду, вам же хуже будет, – надзирательница повернулась к Атропе. – Чего стоишь? Располагайся! Рано утром на работу, смотри, не проспи.
Она оставила ее в камере; повернулась и ушла, не забыв закрыть за собой лязгающую дверь.
Атропа незаметно огляделась. Камера представляла собой выдолбленную в камне небольшую комнату с нишами для спанья. Пахло действительно кислым, с примесью чего-то сладковатого. Атропа недовольно поморщилась – такие запахи витали в бедных городских кварталах.
– Чего нос воротишь? – с вызовом спросила криво стриженая. – Не нравится? Ароматы тебе подавай?
Атропа не ответила. Больше всего ей хотелось, чтобы оставили в покое. Она молчаливо прошла к свободной нише и встряхнула матрас, с торчащим сквозь дыры сеном. Вытащила из-под мышки сверток с постельным бельем и положила на матрас. Обычно постельное белье брать запрещали, но Атропа поступила с особыми указаниями. Они разрешали взять узнице чистые простыни и одеяло. Прочитав указания, надзирательница ехидно усмехнулась: «Вряд ли ты ими попользуешься».
Атропа аккуратно разложила простынь.
– Да мы никак из правительственного дома? Подумать только, белое белье. Как давно я не спала на таком! Думаю, тебе оно лишнее. – голубоглазая подошла ближе и протянула руку. – Давай сюда белье.
Атропа молча оборачивала матрас простынею.
– Ты не слышишь, что ли? – прошипела голубоглазая и крепко схватила Атропу за плечо.
Атропа скинула руку и отступила к стене, внимательно следя за голубоглазой. Та сузила глаза и многозначительно посмотрела на своих подруг. Те дружно встали, словно по команде, и окружили Атропу. Кольцо стало сужаться. Атропа поняла, что голубоглазая главная в этой группе: остальные сделают все, что она прикажет. Будь на ее месте простачка, быть бы ей битой, но Атропа принадлежала к потомственным колдуньям. Не дожидаясь, когда ее возьмут в клещи, она приложила руку к бусам, нащупала заветную бусину и быстро прошептала:
– Оратай!
Голубоглазая схватилась за горло, словно получила по нему удар ребром ладони. Лицо ее посинело, глаза выкатились из орбит, а изо рта показалась пена. На лице отразился ужас, она силилась вдохнуть и не могла. Три ее товарки остановились в нерешительности. Атропа медленно проговорила, глядя предводительнице прямо в глаза:
– Еще раз посмеешь тронуть меня или потревожить, убью! – сказано это было с такой убедительностью, что сомневаться не приходилось. – Поняла?
Голубоглазая с трудом кивнула. Атропа обвела взглядом трех товарок. Не говоря ни слова, они молча попятились. Одна даже села на свое место, показывая, что больше не замышляет ничего дурного. Атропа успокоилась и отпустила бусину.
Голубоглазая ловила ртом воздух, как человек, который долго находился под водой. Две других женщины нерешительно топтались на своих местах, боясь сдвинуться с места. Постепенно голубоглазая пришла в себя. Разглаживая шею и грудину, прохрипела:
– Что же ты сразу не сообщила, что из посвященных? По-другому бы встретили. – она недобро посмотрела на товарок. – А вы чего застыли, как гнилые пни? Живо соберите на стол, будем чествовать новую подругу.
При последних словах голубоглазая посмотрела на Атропу, словно проверяя, как та отреагирует на ее слова, но она промолчала. Вспышка ярости лишила Атропу последних сил, а она всего лишь проделала то же, что Вещий Дисмарх делал с ней. Она всегда чувствовала удушье, когда он был недоволен ею, хотя на самом деле он к Атропе не прикасался. Она закрыла глаза – поспать бы.
Женщины засуетились, доставая из укромных местечек посуду и снедь. Атропа заметила каравай хлеба, корзинку с яблоками и россыпь орехов. Подмигнув, голубоглазая поставила на стол кувшин с зеленоватой жидкостью. Атропа приняла протянутую глиняную кружку с отбитой ручкой и выпила, желая расслабиться. Чувствуя, как вонючая жидкость пробирается к желудку, устало произнесла:
– Ладно, прощаю вас, но будете за меня работать. Я таскать камни не собираюсь. С надзирателями сами улаживайте. Говорите, что хотите, но чтобы меня не тревожили. Все ясно?
Все четверо закивали. Атропа легла на колючий комковатый матрас и отвернулась. Она слышала, как соседки стараются передвигаться как можно тише. Через какое-то время Атропа вырубилась.
Злата ругала себя за рассеянность. Рассеянность – ее давняя проблема, что-нибудь да забудет: то документы дома, когда они нужны, то деньги. Однажды оставила машину с распахнутой дверью. Хорошо, что заметил гаишник, а не какой-нибудь угонщик. Тогда Злата впервые увидела Илью. «Илья», – повторила она, и сердце забилось чаще, а горло сжалось, словно его стиснула стальная рука. Злата вдохнула глубже, стараясь не заплакать. Какое ей дело до правителей Альвии; какая разница, кто из них сколько времени жил и правил? Чем длинная жизнь эльфов могла помочь Злате? Если она не выберется отсюда, то дольше будет мучиться в этом чужом для нее мире.
Злата обнаружила пропажу только в своей комнате. Она по привычке полезла в потайной кармашек за фигуркой и не нащупала ее. Сердце екнуло – фигурка пропала. Злата хорошо помнила, как сжимала ее в руке после путешествия в шар. Урок закончился, и она вышла из класса. А где была фигурка? Неужели оставила на столе?
Злата побежала в класс, желая успеть забрать Грэсси раньше, чем ее не заметил кто-нибудь другой. Она мчалась, думая о словах Колобка: «Никому не показывай фигурку, никто не должен знать о ней. Без нее тебе не вернуться домой». На счастье, никто по пути не встретился. Злата подскочила к двери и прислушалась. Из-за нее доносился шум, словно шоркали мокрой тряпкой по полу.
Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Полная крепкая женщина держала в руках необычную швабру. Ручка ее была черного цвета с т-образной рукояткой, что напоминало скорее трость, а не инструмент для уборки. Сама уборщица выглядела кокетливо. Рыжие волосы прятались под легкой прозрачной косынкой. Голубое платье освежали белые рюши, а темно-синий передник не только защищал платье от пыли и грязи, но и украшал. Наряд довершали синие туфли на широком устойчивом каблуке.
Помещение, в котором она убиралась, представляло собой просторную комнату с высоким потолком. Чтобы навести в ней порядок, требовалось немало времени. Стеклу в высоком окне полагалось выглядеть так, словно оно отсутствовало. На вещах не должно было лежать ни малейшей пылинки, а полу следовало сверкать так, будто в него вставили маленькие лампочки.
Швабра уверенно ширкала влево – вправо. Широкие и размашистые движения напоминали косьбу травы на лугу и говорили о профессиональности уборщицы.
Что-то смутно знакомое почудилось Злате в этой женщине: в том, как она сутулилась, как опиралась на швабру-трость.
Какой-то маленький предмет на учебном столе привлек внимание уборщицы. Она взяла его в руки и стала внимательно разглядывать.
Злата решительно заскочила в комнату. Панель закрылась за ней с мягким щелчком.
Услышав шорох, уборщица повернулась, и Злата увидела широкий нос и квадратные щеки.
– О, и вы здесь? – удивленно воскликнула Злата. – Только вас-то мне здесь и не хватало!
Уборщица вздрогнула и выронила предмет. Им оказалась маленькая фигурка собаки. Злата успела подхватить ее.
– Баба Люба, вы совсем уже рехнулись, что ли? Кто разрешил вам брать без спросу чужие вещи?
– Я ничего не брала, только посмотрела. Какая удивительная игрушка, выглядит как живая! Видала я такую собаку, у нас в подъезде жила. И какая я тебе «баба Люба»? – возмутилась уборщица, почти мгновенно придя в себя. – Обращайся ко мне: «Любовь Матвеевна». Я совсем еще не старая.
– Поэтому и сидели целыми днями у подъезда на лавочке с соседкой!
– А ты откуда знаешь? – подозрительно уставилась Матвеевна и прищурилась. – Во, тебя-то мне и надо! Ты же Злата?
– Да, я… – она уже хотела согласиться, что ее так и зовут, но вспомнила наказ Старой Альвы никому не называть свое имя. – Я Оксана, ее младшая сестра.
Злата удивленно разглядывала бабу Любу, ничего не понимая. Она уже смирилась с тем, что приходилось жить в чужом мире в образе восьмилетней девочки, но что здесь делала баба Люба? Та самая, которая не любила ни собак, ни кошек, и которая только и сидела у подъезда на лавочке и обсуждала соседей.
«Любовь Матвеевна» усмехнулась и произнесла:
– Не мели языком. Я прекрасно знаю, кто ты. Видала, как ты «помолодела». Я вот тоже хотела бы так, да не сразу сообразила, что в том месте делалось.
– Так это вы там шарахались? – Злата вспомнила, как оступилась, испугавшись шороха, и провалилась в дыру. – Вы видели весь обряд омоложения?
– Не поспела я на весь обряд, как-никак, не молоденькая. Это ты вон скачешь, как козочка, а я пока добралась до туда, весь обряд уже прошел. Видала только, как шарики разбились. И все же я тоже несколько годков скинула. Видишь?
Матвеевна повернулась вокруг себя. Злата готова была признать, что фигура ее стала не такой расплывчатой, как раньше, и морщины на лице помельчали.
Матвеевна перестала крутиться.
– Я специально напросилась этот класс убирать, как только увидала, что ты здесь учишься. Поговорить с тобой хотела. Я сразу поняла, что это из-за тебя я в это место попала, после последней нашей встречи ты меня сюда и запихнула.
– Вы голову включите! Как я могла запихнуть вас сюда? Я в машину села и уехала, а вы остались со своей подружкой у подъезда.
– А вот уж и не знаю, как? – баба Люба развела руки в стороны, и швабра-костыль упала на пол. Матвеевна подняла ее и воткнула под мышку. – Сама ничего не понимаю! Видать, опоила ты меня чем-то.
– Я, что ли, это сделала? Тоже ни фига не понимаю!
– В общем, так, девонька! – Матвеевна грозно сжала в руках швабру и потрясла в воздухе. – Сей же секунд верни меня обратно! Чем скорей, тем лучше! А то там Адочка, наверное, вся изнервничалась. Месяц уже торчу здесь, полы мою да пыль собираю. Заставили меня на старости лет работать.
– Кто заставил вас работать? Я, что ли? – попыталась возразить Злата.
– Цыть! – дернулась Матвеевна. – Грубить будешь? Щас вот!
Она топнула с досадой, и каблук звонко стукнул по каменному полу.
– Не, ну а вы сами как думаете, почему здесь оказались? – Злата смотрела растерянно.
– А я почем знаю? – взвизгнула Матвеевна. – Я ничего не помню!
– Хоть что-то помните?
– Ну, это, Барсика помню. Как, это, он пометил меня. Я заругалась, и он залез на дерево. Я стала его стряхивать с ветки, и он свалился мне на голову. Вцепился в волосы, еще клок выдрал. Потом перескочил на плечо. И тоже когтями впился. Больно-то было! Царапины до сих пор не зажили. – она бережно погладила плечо морщинистой рукой, добавив. – По усатой морде ему двинула.
Матвеевна замолчала, уставившись в угол комнаты. Словно снова переживала былые события.
– Ну, а потом? Самое последнее – что помните? – попыталась расшевелить ее Злата.
– А потом все, провал. Ничего не помню. Ты меня опоила.
– Вы хоть маленько соображайте, что говорите! – Злата не выдержала и закричала. – Я никогда ничего вам не давала!
– А ты на меня не ори! Сейчас все можно. На расстоянии загипнотизировала. Так же, как Кашпировский.
– Какой еще Кашпировский? – простонала Злата.
– Да был такой гипнотизер в советское время. Через телевизор людей лечил. Я тоже передачи с ним смотрела. После этого зуб перестал болеть. Вот он, до сих пор целенький. – она открыла рот, положила палец на верхний клык и невнятно произнесла. – Фот, фидишь?
Несколько секунд постояла в такой позе, давая возможность лучше разглядеть. Потом грозно придвинулась к Злате почти вплотную, стукнула шваброй по полу и произнесла:
– Значит так, немедленно отправь меня домой! Надоело полы мыть, хочу на лавочке сидеть.
– Еще чего! – ответила Злата и на всякий случай отодвинулась подальше от старушки. – Сама не знаю, как отсюда выбраться.
– Что значит, не знаю? – подбоченилась Матвеевна. – Бегаешь, значит, туда-сюда с каким-то хмырем, а как помочь старому человеку, так сразу «не знаю»!
– Я что, специально? Сколько раз повторять, сама ни фига не пойму.
В глазах Матвеевны появилось сомнение. С минуту она разглядывала Злату, потом, видимо, сделала какой-то вывод. Глаза ее снова приобрели твердость:
– Сроку тебе неделя. Потом буду жаловаться начальству.
– Какому начальству?
– К прокурору пойду.
– Ага, щас! Прокуроры здесь в каждом доме живут и вас ждут. Головой-то своей подумайте: откуда здесь прокуроры?
– Ничего, найду! В любом месте обязательно есть начальники. Кто-то же здесь командует? Вот к нему и пойду.
– Да мне-то, какая разница? Идите, куда хотите. – Злата пожала плечами и отвернулась.
Матвеевна прищурилась и ощупала взглядом Злату, словно желая найти слабое место. Через несколько секунд глаза ее повеселели.
– Неспроста ты так бережешь игрушку! Вон как испугалась, когда та чуть не упала. И сейчас вцепилась в нее так, что и не отберешь. Пожалуй, скажу директору, что ты прячешь игрушечную собаку.
Матвеевна поняла, что попала в точку, по тому, что лицо Златы побледнело. Все в школе знали, что фигуры животных находились в запретном зале библиотеки. Попасть в него мог не каждый. Выносить игрушки не разрешалось. Старушка победно улыбнулась и крепко сжала в руке швабру-трость, словно говоря этим: «Ну, девонька, ты у меня в руках».
– Что, испугалась? Попробуй только соскочить со швабры! Уж я-то найду, кому и что сообщить.
Она подхватила ведро и направилась к выходу, фальшиво напевая: «Ледяной горою айсберг из тумана вырастает». У дверей она затормозила и мелодично протянула:
– Запомни, срок тебе неделя! – развернулась и вышла из комнаты.
Злата смотрела вслед, не понимая, как и зачем Матвеевна очутилась в Альвии, и что теперь делать. «Нужно встретиться со Старой Альвой и узнать, почему Матвеевна оказалась здесь. Может, разгадаю загадку и узнаю, как вернуться домой», – прошептала она.
Злата не стала ужинать, аппетит пропал после путешествия в шар и разговора с Матвеевной. Она пробралась в свою комнату, легла на кровать и отвернулась к стене. Сон не приходил. Она слышала, как прошуршала дверью Аннета, маленькая тихонькая соседка по комнате. Долго чем-то шелестела, вздыхала; наконец, скрипнула кровать, и наступила тишина.
Злата тихонько плакала, сжимая резиновую собаку в руках. “Все равно выберусь отсюда, все равно вернусь домой”, – как заклинание, шептала она.
Как хочется домой! Снова вспомнилась Юлька.
– И зачем нам нужна эта старуха? Работать не сможет, а норму из-за нее добавите! Придется работать за себя и за нее! – проворчала неряшливо одетая женщина с криво обрезанными волосами.
– Не вздумайте сломать ей руку или ногу, – предупредила ее надзирательница, – иначе заставлю делать больше в два, а то и в три раза.
Она по-хозяйски прошлась по камере, заглянула во все углы. Длинные широкие брючины подметали земляной пол. Задрала нос вверх, понюхала воздух и поморщилась:
– Что-то запах мне здесь не нравится, поди-ка опять замутили мутло?
– Откуда нам взять здесь ягоды? Они же тут не растут! – уверенно сказала молодая, с голубыми глазами девушка. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не циничный взгляд все видевшей и испытавшей.
– Ну-ну… смотрите, если найду, вам же хуже будет, – надзирательница повернулась к Атропе. – Чего стоишь? Располагайся! Рано утром на работу, смотри, не проспи.
Она оставила ее в камере; повернулась и ушла, не забыв закрыть за собой лязгающую дверь.
Атропа незаметно огляделась. Камера представляла собой выдолбленную в камне небольшую комнату с нишами для спанья. Пахло действительно кислым, с примесью чего-то сладковатого. Атропа недовольно поморщилась – такие запахи витали в бедных городских кварталах.
– Чего нос воротишь? – с вызовом спросила криво стриженая. – Не нравится? Ароматы тебе подавай?
Атропа не ответила. Больше всего ей хотелось, чтобы оставили в покое. Она молчаливо прошла к свободной нише и встряхнула матрас, с торчащим сквозь дыры сеном. Вытащила из-под мышки сверток с постельным бельем и положила на матрас. Обычно постельное белье брать запрещали, но Атропа поступила с особыми указаниями. Они разрешали взять узнице чистые простыни и одеяло. Прочитав указания, надзирательница ехидно усмехнулась: «Вряд ли ты ими попользуешься».
Атропа аккуратно разложила простынь.
– Да мы никак из правительственного дома? Подумать только, белое белье. Как давно я не спала на таком! Думаю, тебе оно лишнее. – голубоглазая подошла ближе и протянула руку. – Давай сюда белье.
Атропа молча оборачивала матрас простынею.
– Ты не слышишь, что ли? – прошипела голубоглазая и крепко схватила Атропу за плечо.
Атропа скинула руку и отступила к стене, внимательно следя за голубоглазой. Та сузила глаза и многозначительно посмотрела на своих подруг. Те дружно встали, словно по команде, и окружили Атропу. Кольцо стало сужаться. Атропа поняла, что голубоглазая главная в этой группе: остальные сделают все, что она прикажет. Будь на ее месте простачка, быть бы ей битой, но Атропа принадлежала к потомственным колдуньям. Не дожидаясь, когда ее возьмут в клещи, она приложила руку к бусам, нащупала заветную бусину и быстро прошептала:
– Оратай!
Голубоглазая схватилась за горло, словно получила по нему удар ребром ладони. Лицо ее посинело, глаза выкатились из орбит, а изо рта показалась пена. На лице отразился ужас, она силилась вдохнуть и не могла. Три ее товарки остановились в нерешительности. Атропа медленно проговорила, глядя предводительнице прямо в глаза:
– Еще раз посмеешь тронуть меня или потревожить, убью! – сказано это было с такой убедительностью, что сомневаться не приходилось. – Поняла?
Голубоглазая с трудом кивнула. Атропа обвела взглядом трех товарок. Не говоря ни слова, они молча попятились. Одна даже села на свое место, показывая, что больше не замышляет ничего дурного. Атропа успокоилась и отпустила бусину.
Голубоглазая ловила ртом воздух, как человек, который долго находился под водой. Две других женщины нерешительно топтались на своих местах, боясь сдвинуться с места. Постепенно голубоглазая пришла в себя. Разглаживая шею и грудину, прохрипела:
– Что же ты сразу не сообщила, что из посвященных? По-другому бы встретили. – она недобро посмотрела на товарок. – А вы чего застыли, как гнилые пни? Живо соберите на стол, будем чествовать новую подругу.
При последних словах голубоглазая посмотрела на Атропу, словно проверяя, как та отреагирует на ее слова, но она промолчала. Вспышка ярости лишила Атропу последних сил, а она всего лишь проделала то же, что Вещий Дисмарх делал с ней. Она всегда чувствовала удушье, когда он был недоволен ею, хотя на самом деле он к Атропе не прикасался. Она закрыла глаза – поспать бы.
Женщины засуетились, доставая из укромных местечек посуду и снедь. Атропа заметила каравай хлеба, корзинку с яблоками и россыпь орехов. Подмигнув, голубоглазая поставила на стол кувшин с зеленоватой жидкостью. Атропа приняла протянутую глиняную кружку с отбитой ручкой и выпила, желая расслабиться. Чувствуя, как вонючая жидкость пробирается к желудку, устало произнесла:
– Ладно, прощаю вас, но будете за меня работать. Я таскать камни не собираюсь. С надзирателями сами улаживайте. Говорите, что хотите, но чтобы меня не тревожили. Все ясно?
Все четверо закивали. Атропа легла на колючий комковатый матрас и отвернулась. Она слышала, как соседки стараются передвигаться как можно тише. Через какое-то время Атропа вырубилась.
Глава 23. Матвеевна
Злата ругала себя за рассеянность. Рассеянность – ее давняя проблема, что-нибудь да забудет: то документы дома, когда они нужны, то деньги. Однажды оставила машину с распахнутой дверью. Хорошо, что заметил гаишник, а не какой-нибудь угонщик. Тогда Злата впервые увидела Илью. «Илья», – повторила она, и сердце забилось чаще, а горло сжалось, словно его стиснула стальная рука. Злата вдохнула глубже, стараясь не заплакать. Какое ей дело до правителей Альвии; какая разница, кто из них сколько времени жил и правил? Чем длинная жизнь эльфов могла помочь Злате? Если она не выберется отсюда, то дольше будет мучиться в этом чужом для нее мире.
Злата обнаружила пропажу только в своей комнате. Она по привычке полезла в потайной кармашек за фигуркой и не нащупала ее. Сердце екнуло – фигурка пропала. Злата хорошо помнила, как сжимала ее в руке после путешествия в шар. Урок закончился, и она вышла из класса. А где была фигурка? Неужели оставила на столе?
Злата побежала в класс, желая успеть забрать Грэсси раньше, чем ее не заметил кто-нибудь другой. Она мчалась, думая о словах Колобка: «Никому не показывай фигурку, никто не должен знать о ней. Без нее тебе не вернуться домой». На счастье, никто по пути не встретился. Злата подскочила к двери и прислушалась. Из-за нее доносился шум, словно шоркали мокрой тряпкой по полу.
Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Полная крепкая женщина держала в руках необычную швабру. Ручка ее была черного цвета с т-образной рукояткой, что напоминало скорее трость, а не инструмент для уборки. Сама уборщица выглядела кокетливо. Рыжие волосы прятались под легкой прозрачной косынкой. Голубое платье освежали белые рюши, а темно-синий передник не только защищал платье от пыли и грязи, но и украшал. Наряд довершали синие туфли на широком устойчивом каблуке.
Помещение, в котором она убиралась, представляло собой просторную комнату с высоким потолком. Чтобы навести в ней порядок, требовалось немало времени. Стеклу в высоком окне полагалось выглядеть так, словно оно отсутствовало. На вещах не должно было лежать ни малейшей пылинки, а полу следовало сверкать так, будто в него вставили маленькие лампочки.
Швабра уверенно ширкала влево – вправо. Широкие и размашистые движения напоминали косьбу травы на лугу и говорили о профессиональности уборщицы.
Что-то смутно знакомое почудилось Злате в этой женщине: в том, как она сутулилась, как опиралась на швабру-трость.
Какой-то маленький предмет на учебном столе привлек внимание уборщицы. Она взяла его в руки и стала внимательно разглядывать.
Злата решительно заскочила в комнату. Панель закрылась за ней с мягким щелчком.
Услышав шорох, уборщица повернулась, и Злата увидела широкий нос и квадратные щеки.
– О, и вы здесь? – удивленно воскликнула Злата. – Только вас-то мне здесь и не хватало!
Уборщица вздрогнула и выронила предмет. Им оказалась маленькая фигурка собаки. Злата успела подхватить ее.
– Баба Люба, вы совсем уже рехнулись, что ли? Кто разрешил вам брать без спросу чужие вещи?
– Я ничего не брала, только посмотрела. Какая удивительная игрушка, выглядит как живая! Видала я такую собаку, у нас в подъезде жила. И какая я тебе «баба Люба»? – возмутилась уборщица, почти мгновенно придя в себя. – Обращайся ко мне: «Любовь Матвеевна». Я совсем еще не старая.
– Поэтому и сидели целыми днями у подъезда на лавочке с соседкой!
– А ты откуда знаешь? – подозрительно уставилась Матвеевна и прищурилась. – Во, тебя-то мне и надо! Ты же Злата?
– Да, я… – она уже хотела согласиться, что ее так и зовут, но вспомнила наказ Старой Альвы никому не называть свое имя. – Я Оксана, ее младшая сестра.
Злата удивленно разглядывала бабу Любу, ничего не понимая. Она уже смирилась с тем, что приходилось жить в чужом мире в образе восьмилетней девочки, но что здесь делала баба Люба? Та самая, которая не любила ни собак, ни кошек, и которая только и сидела у подъезда на лавочке и обсуждала соседей.
«Любовь Матвеевна» усмехнулась и произнесла:
– Не мели языком. Я прекрасно знаю, кто ты. Видала, как ты «помолодела». Я вот тоже хотела бы так, да не сразу сообразила, что в том месте делалось.
– Так это вы там шарахались? – Злата вспомнила, как оступилась, испугавшись шороха, и провалилась в дыру. – Вы видели весь обряд омоложения?
– Не поспела я на весь обряд, как-никак, не молоденькая. Это ты вон скачешь, как козочка, а я пока добралась до туда, весь обряд уже прошел. Видала только, как шарики разбились. И все же я тоже несколько годков скинула. Видишь?
Матвеевна повернулась вокруг себя. Злата готова была признать, что фигура ее стала не такой расплывчатой, как раньше, и морщины на лице помельчали.
Матвеевна перестала крутиться.
– Я специально напросилась этот класс убирать, как только увидала, что ты здесь учишься. Поговорить с тобой хотела. Я сразу поняла, что это из-за тебя я в это место попала, после последней нашей встречи ты меня сюда и запихнула.
– Вы голову включите! Как я могла запихнуть вас сюда? Я в машину села и уехала, а вы остались со своей подружкой у подъезда.
– А вот уж и не знаю, как? – баба Люба развела руки в стороны, и швабра-костыль упала на пол. Матвеевна подняла ее и воткнула под мышку. – Сама ничего не понимаю! Видать, опоила ты меня чем-то.
– Я, что ли, это сделала? Тоже ни фига не понимаю!
– В общем, так, девонька! – Матвеевна грозно сжала в руках швабру и потрясла в воздухе. – Сей же секунд верни меня обратно! Чем скорей, тем лучше! А то там Адочка, наверное, вся изнервничалась. Месяц уже торчу здесь, полы мою да пыль собираю. Заставили меня на старости лет работать.
– Кто заставил вас работать? Я, что ли? – попыталась возразить Злата.
– Цыть! – дернулась Матвеевна. – Грубить будешь? Щас вот!
Она топнула с досадой, и каблук звонко стукнул по каменному полу.
– Не, ну а вы сами как думаете, почему здесь оказались? – Злата смотрела растерянно.
– А я почем знаю? – взвизгнула Матвеевна. – Я ничего не помню!
– Хоть что-то помните?
– Ну, это, Барсика помню. Как, это, он пометил меня. Я заругалась, и он залез на дерево. Я стала его стряхивать с ветки, и он свалился мне на голову. Вцепился в волосы, еще клок выдрал. Потом перескочил на плечо. И тоже когтями впился. Больно-то было! Царапины до сих пор не зажили. – она бережно погладила плечо морщинистой рукой, добавив. – По усатой морде ему двинула.
Матвеевна замолчала, уставившись в угол комнаты. Словно снова переживала былые события.
– Ну, а потом? Самое последнее – что помните? – попыталась расшевелить ее Злата.
– А потом все, провал. Ничего не помню. Ты меня опоила.
– Вы хоть маленько соображайте, что говорите! – Злата не выдержала и закричала. – Я никогда ничего вам не давала!
– А ты на меня не ори! Сейчас все можно. На расстоянии загипнотизировала. Так же, как Кашпировский.
– Какой еще Кашпировский? – простонала Злата.
– Да был такой гипнотизер в советское время. Через телевизор людей лечил. Я тоже передачи с ним смотрела. После этого зуб перестал болеть. Вот он, до сих пор целенький. – она открыла рот, положила палец на верхний клык и невнятно произнесла. – Фот, фидишь?
Несколько секунд постояла в такой позе, давая возможность лучше разглядеть. Потом грозно придвинулась к Злате почти вплотную, стукнула шваброй по полу и произнесла:
– Значит так, немедленно отправь меня домой! Надоело полы мыть, хочу на лавочке сидеть.
– Еще чего! – ответила Злата и на всякий случай отодвинулась подальше от старушки. – Сама не знаю, как отсюда выбраться.
– Что значит, не знаю? – подбоченилась Матвеевна. – Бегаешь, значит, туда-сюда с каким-то хмырем, а как помочь старому человеку, так сразу «не знаю»!
– Я что, специально? Сколько раз повторять, сама ни фига не пойму.
В глазах Матвеевны появилось сомнение. С минуту она разглядывала Злату, потом, видимо, сделала какой-то вывод. Глаза ее снова приобрели твердость:
– Сроку тебе неделя. Потом буду жаловаться начальству.
– Какому начальству?
– К прокурору пойду.
– Ага, щас! Прокуроры здесь в каждом доме живут и вас ждут. Головой-то своей подумайте: откуда здесь прокуроры?
– Ничего, найду! В любом месте обязательно есть начальники. Кто-то же здесь командует? Вот к нему и пойду.
– Да мне-то, какая разница? Идите, куда хотите. – Злата пожала плечами и отвернулась.
Матвеевна прищурилась и ощупала взглядом Злату, словно желая найти слабое место. Через несколько секунд глаза ее повеселели.
– Неспроста ты так бережешь игрушку! Вон как испугалась, когда та чуть не упала. И сейчас вцепилась в нее так, что и не отберешь. Пожалуй, скажу директору, что ты прячешь игрушечную собаку.
Матвеевна поняла, что попала в точку, по тому, что лицо Златы побледнело. Все в школе знали, что фигуры животных находились в запретном зале библиотеки. Попасть в него мог не каждый. Выносить игрушки не разрешалось. Старушка победно улыбнулась и крепко сжала в руке швабру-трость, словно говоря этим: «Ну, девонька, ты у меня в руках».
– Что, испугалась? Попробуй только соскочить со швабры! Уж я-то найду, кому и что сообщить.
Она подхватила ведро и направилась к выходу, фальшиво напевая: «Ледяной горою айсберг из тумана вырастает». У дверей она затормозила и мелодично протянула:
– Запомни, срок тебе неделя! – развернулась и вышла из комнаты.
Злата смотрела вслед, не понимая, как и зачем Матвеевна очутилась в Альвии, и что теперь делать. «Нужно встретиться со Старой Альвой и узнать, почему Матвеевна оказалась здесь. Может, разгадаю загадку и узнаю, как вернуться домой», – прошептала она.
Глава 24.
Злата не стала ужинать, аппетит пропал после путешествия в шар и разговора с Матвеевной. Она пробралась в свою комнату, легла на кровать и отвернулась к стене. Сон не приходил. Она слышала, как прошуршала дверью Аннета, маленькая тихонькая соседка по комнате. Долго чем-то шелестела, вздыхала; наконец, скрипнула кровать, и наступила тишина.
Злата тихонько плакала, сжимая резиновую собаку в руках. “Все равно выберусь отсюда, все равно вернусь домой”, – как заклинание, шептала она.
Как хочется домой! Снова вспомнилась Юлька.
