Давно утратив счет времени, он, порой, чувствовал, что начинает сходить с ума, почти уверенный, что туннель замкнулся, и они ходят по большому каменному кругу, бесконечно огибая одни и те же стены, и так и будут блуждать, пока не кончится масло для фонаря, потом — еда, а следом за ней и силы, и им останется только остановиться и ждать, пока тьма не поглотит их окончательно.
Дерек долго терпел, но в конце концов, его нервы сдали.
— Слушай, — вдруг сказал он суетливым полушепотом, — Может, повернем назад?
— Что? В смысле, повернем назад? — рассеянно переспросил Соловей.
— В прямом смысле: давай вернемся! Мы тут уже вечность бродим и никак не выйдем. А что если впереди ещё и тупик окажется?!
— Не окажется! — неожиданно для себя разозлился Соловей. — Вода не может течь в никуда! Рано или поздно выйдем!
— А что если слишком поздно выйдем?! — не унимался Дерек.
— А что, если уже почти вышли?! Назад повернем — точно вечность тащиться будем, а у нас нет столько времени!
— Да, черт же побери! — расстроенно воскликнул мужчина.— Что так, что так — это какая-то ловушка!
— Потише... — еле слышно попросила Клара. — Голова болит.
— Извини, — пробормотал Соловей. — Ты как? Может, отдохнем?
Женщина отрицательно качнула головой. Она почти повисла на нем, тяжело наваливаясь на тонкое хисагалье плечо.
— Тогда… давай рассказывать что-нибудь, пока не дойдем. Что угодно, — предложил Дерек, через плечо взглянув на Соловья почти молящим взглядом. — Только не молчать больше. Я просто уже не могу...
— Давай, — согласился тот. — Начни ты.
— Видел когда-нибудь мосты в небо? — ненадолго замешкавшись, Дерек выпалил первое, что пришло ему в голову. — Это когда дождь идет в солнечный день, и в небе появляются прозрачные разноцветные дуги.
Хисагал нахмурился, перебирая те немногие воспоминания о мире за пределами четырех стен, которые у него были и с сожалением покачал головой:
— Читал о них, но никогда не видел.
— Жаль. Они очень красивые. Раньше мне казалось, что я могу их делать.
— Как это?
— Мне никогда не нравился дождь. И я просил ветер прогнать тучи и открыть солнце. Иногда они действительно немного расходились, и получался разноцветный мост. — Дерек виновато усмехнулся, будто ему было стыдно за эти воспоминания. — Говорят, что если найти, где он начинается, по нему действительно можно подняться в небо. Как думаешь, это могло быть искажение?
— Ты хочешь поговорить об искажениях? — Соловей покосился на него, удивленно приподняв безволосые брови.
— Да. — Дерек равнодушно дернул плечами. — А ты не хочешь? Тебе никогда не хотелось ни с кем о них поговорить?
— Да, но... почему сейчас?
— А почему нет? Какая разница, когда?
— Ну... я думал, ты захочешь поговорить о чем-то более приятном, а не окончательно испортить себе настроение.
— О, мое настроение уже ничто не испортит, — ухмыльнулся Дерек. — Даже если выяснится, что я ни разу не вызывал мосты в небо. А свои грехи я и так знаю. Меня же забрали, когда я прибил одну мерзкую старушенцию. Пожелал, чтобы её каменной аркой пришибло, а та возьми, и рухни.
В голосе мужчины вдруг зазвенела злость и горечь, и Соловей почувствовал, как его самого начинает охватывать гневное возбуждение. Ему хотелось прервать едва начавшуюся гневную тираду, попросить Дерека остановиться, но он не решался.
— ...и я ведь знал, мне родителям в глаза стыдно было смотреть, после всего, что они обо мне наслушались. А через два дня приехали солдаты типа якобы разобраться, что случилось. Они вообще шума не поднимали, просто сказали мне поехать с ними, якобы на допрос. Со мной отправили старшего брата, и мы вместе целый день проторчали в здании, где местная стража сидит. Потом нас разделили, а меня тихо посадили в каталажку типа той, из которой вы нас на дороге вытащили. Я даже понять ничего не успел, как оказался в Башнях. Там хрыч-помощник Смотрителя рассказал мне сказку о том, что в меня вселилась злая сила, которая когда-то уничтожила весь мир, и я должен посвятить свою жизнь очищению от неё.
Дерек говорил всё быстрее и громче и начинал задыхаться: ему едва хватало дыхания на то, чтобы одновременно говорить и идти.
— И я ведь даже почти верил в это, а сейчас понимаю: да наплевать мне, что это за сила, и злая она или нет. Мне только одно интересно: почему она никогда не появлялась, когда была нужна? Почему какую-то долбаную бабку я смог прикончить, а самому себе помочь, когда правда было нужно — нет?
Последние слова он выдохнул с истерическим смешком, потом взглянул на уставившегося себе под ноги Соловья и повисшую на нем Клару и смутился.
— Извини...
— Отец как-то говорил мне, что так оно и будет, — вдруг ответил хисагал и, поймав вопросительный взгляд Дерека, объяснил. — Когда я спрашивал его об искажениях, он сказал, что они никогда не принесут пользы — будут проявляться в самый неподходящий момент, и исчезать, когда понадобятся, и поэтому мне лучше просто о них забыть. Он говорил, что нужно стараться не желать лишнего и жить тихой, мирной жизнью, и тогда они перестанут меня беспокоить. Думаю, в конце концов, он пожалел, что ничему меня не научил вместо того, чтобы пороть эту чушь. Я не смог ему помочь, когда было нужно. А потом искажения начали проявляться сами собой, и только поэтому я до сих пор жив. И Маркус. И Клара.
Он один в один повторил выражение лица Дерека, ухмыльнувшись одними губами.
— Когда мы с отцом жили в деревне, я убил соседскую собаку. Она выскочила на меня из-за угла, я закричал, и разнес ей голову. После этого отец запретил мне выходить из дома, но я всё равно иногда потихоньку сбегал. Один раз меня выследили местные мальчишки и зажали во дворах. Не знаю, что они собирались делать, но когда один из них попытался подойти ближе, я... всех троих размазало всмятку. После этого нам пришлось сбежать оттуда. А чтобы снять со следа военных, отцу пришлось обратиться к бандитам. За это мы работали на них, пока они не убили его и не попытались убить меня.
Он слушал свой сухой, почти будничный тон словно со стороны и удивлялся.
Он хорошо помнил, как испугался тогда самого себя, испугался настолько, что неделю не издавал ни звука, позволяя себе открыть рот только когда его начинали мучить жажда или голод. Отец был в ярости, когда узнал, но злился будто не на него, а куда-то в сторону, игнорируя приемного сына. В тот момент Соловей был почти уверен, что он бросит его и молча давился слезами, наблюдая, как тот быстро собирает вещи, пока не отключился, истощенный переживаниями и своим случайным смертельным искажением. Проснувшись, он с удивлением обнаружил, что сидит на руках у отца, под ними скрипит колесами пахнущая сеном и навозом старая повозка, а над головой раскинулось ночное небо.
То, что когда-то было для него трагедией, сейчас казалось далеким и не имеющим никакого значения. Несчастная брехливая псина, любопытные задиристые мальчишки, бандиты в амбаре, гвардеец на крепостной стене, женщина-наемница, которую он просто застрелил — чем дольше Соловей думал о них, тем больше был уверен, что это лишь начало череды смертей, которая будет продолжаться, пока он ходил по этой земле. Вспоминать об отнятых жизнях было мучительно, но гораздо страшнее было думать о тех, которые он не смог сохранить когда-то. И которые мог не сохранить сейчас.
— Ты прав — плевать, что это за сила, и злая она или нет. Может я и убийца, но я не жалею, что она у меня есть.
Он умолк, испугавшись собственных слов и того, что замолчал Дерек. Через некоторое время стены туннеля начали расступаться. В лица им со свистом дохнул прохладный сквозняк, и на влажных камнях показался бледный рассеянный свет утреннего солнца.
Если бы не Клара, Соловей бы сорвался с места и помчался к источнику света вприпрыжку. Дереку явно хотелось сделать то же самое. Он радостно переглянулся с хисагалом, и невольно ускорил шаг, впиваясь взглядом в пробивавшиеся сквозь потолок пещеры тонкие прозрачные столбики света.
— О, небеса, неужели выход? — прошептал мужчина, гадая, как долго они шли вдоль русла подземной реки.
Бредущая в полудреме Клара оживилась и подняла голову. Даже она почувствовала свежее дыхание поверхности в сыром, спертом воздухе пещер. Приободренные, все трое прибавили шагу. Просветов в потолке становилось всё больше, потом сквозь своды пещер стало видно ещё бледное утреннее небо, а вскоре они и вовсе расступились в стороны, превращаясь в узкое каменистое ущелье. Земля стала более рыхлой, колонии светящихся грибов стали попадаться всё реже, пока не исчезли совсем. Между камнями тут и там пробивались широкие листья старых папоротников, а через некоторое время появилась и короткая желтоватая трава. Соловей наблюдал за тем, как пространство вокруг них становится всё более живым и зеленым, чувствуя, как сердце начинает радостно колотиться. Он никогда бы не подумал, что может так радоваться обычной траве.
— Мы почти вышли… Мы почти вышли в руины, представляете? В руины вышли, о*ренеть просто!
— Да поняли мы, поняли, уймись, — ворчливо осекла его Клара. — Лучше смотри в оба. И пистолет держи наготове. Надеюсь, он у тебя заряжен?
Рука Соловья машинально скользнула за пазуху, смыкаясь на деревянной рукояти.
— Всегда заряжен.
— Сколько патронов?
— Тринадцать, — почти не задумываясь, выпалил хисагал.
— Хорошо. Руины — опасное место, не забывай. Здесь даже армия не смогла удержаться.
— Это как? — спросил Дерек.
— А вот так. Сезона два назад власти отправили военных за границу. Хотели расчистить земли рядом с Нор-Алинером. В итоге их отозвали. Я слышала, что они чуть не половину бойцов потеряли, но что с ними случилось, никто не знает. Всю эту историю просто замолчали.
— Думаешь… их убили мертвецы? — поежившись, спросил Соловей.
— Не знаю. Скорее всего, — Клара устало вздохнула: говорить ей было тяжело.
— Тогда пистолет нам вряд ли поможет, — хисагал мрачно задумался, растеряв весь недавний энтузиазм. — У солдат ведь винтовки были…
— Всяко лучше, чем ничего. Да и армия от середины Нор-Алинера шла, туда, где цепь фортов и древние города. А мы сейчас где-то сильно севернее.
— Всё равно… не будем далеко отходить от границы.
Они решили не останавливаться, пока не выйдут на открытое пространство — даже Клара, приободрившись, рвалась вперед, с любопытством оглядываясь вокруг. Скалы понемногу расходились в сторону, становясь всё ниже, на пути стали попадаться ответвления и звериные тропы. Дерек и Соловей выглядели слегка разочарованными — их глазам открывался обыкновенный горный пейзаж, а впереди виднелась очередная рыже-зеленая хвойная чаща. Руины — загадочный мир за пределами построенной людьми цепи укреплений, о котором ходило множество легенд, на первый взгляд ничем не отличался от Гайен-Эсем.
После пустого, обжитого одними грибами и мхом туннеля полный шорохов, птичьего щебета и запаха нагретой смолы лес казался оживленной городской улицей. Река здесь снова уходила куда-то под землю, оставляя на поверхности лишь тонкие каменистые дорожки ручьев, облюбованных лесными зверями, которые с опасливым любопытством поглядывали на выбравшуюся из скал троицу, но не спешили бросать свои дела и мчаться прочь. Открывшееся у путников на выходе из пещер второе дыхание здесь иссякло, и они с облегчением сбросили с плеч сумки, устало усаживаясь на землю.
— Ты как? — спросил Соловей, наблюдая как Клара зябко сжимается в комок, приваливаясь боком к его рюкзаку. — Совсем плохо?
— Просто устала, — сквозь кашель пробормотала лекарша, закрывая глаза. — Дай перевести дух.
— Отдыхай. Мы сами сделаем всё, что нужно.
— А что? — спросил Дерек. — Через границу мы перебрались. Что будем делать дальше?
Соловей тяжело встал на ноги, подсмотренным у Клары жестом упер руки в бока и огляделся.
— Ну… пока просто поставим лагерь. Думаю, место хорошее: для костра дров тут хватит, вода тоже рядом. Горы у нас прямо за спиной — если что-то случится, можем вернуться в пещеры и спрятаться там.
Он отправил Дерека собирать хворост, а сам снял с рюкзаков одеяла и принялся укутывать ими Клару. Та вдруг улыбнулась и довольно хмыкнула.
— А ты повзрослел. Такой недотепа был совсем недавно.
— Я не недотепа! — надулся Соловей. — Маркус много чего мне показал. Теперь я по крайней мере не боюсь, что мы помрем с голоду, когда закончится вяленая еда.
— Не обижайся. Мы с ним тоже такие же были — ни черта не знали поначалу.
В глазах Соловья зажглось любопытство. Маркус никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о Кларе, ни об их общем прошлом. Расспрашивать лекаршу в его присутствии хисагал не решался, а после побега из Башен говорить не было ни времени, ни желания. Его так и подмывало воспользоваться моментом затишья, но он осадил себя.
— Пока мы в безопасности, надо чтобы ты поправилась. Скажи, что тебе нужно?
— Да ничего, — Клара рассеянно повела плечами. — Лежать в тепле и ждать. Пить средства от заразы.
— Какие?
— Какие найдутся. Их делают из растений. Хорошо бы вытяжку или настой, но я сейчас не смогу с этим возиться.
— Ты что, сама их собираешься искать? — возмутился Соловей.
— Ну да.
— Даже не думай! Скажи мне, что надо, я сам тебе всё принесу.
— Ну… почки сосновые, черная ягода, каменный гриб здесь должен расти. Только как ты их сам узнаешь? У меня была книжка с образцами, но после озера… смотреть там не на что.
— Я буду искать похожее, а ты мне скажешь, то или не то. Только поправься, пожалуйста, ладно?
— Ладно, — Клара отвернулась от молящих фиалковых глаз хисагала, сдерживая рвущийся из горла кашель. — Иди помоги Дереку. Дел по горло, а я вам не помощник.
Стоянка выросла посреди леса, когда солнце уже перевалило за полдень. Сколько бы раз они не ставили лагерь, Соловей не уставал удивляться, как много времени уходит на то, чтобы подготовить кострище и вскипятить воду, устроить место для отдыха и хранения вещей, поставить укрытие на случай непогоды. Ему вспомнились вечные споры Милены и Маркуса о том, когда нужно останавливаться на ночлег. Камана вечно требовала, чтобы они шли до самой темноты, потому что ей не нужно было заботиться о себе. Ей не нужны были, тепло, еда и отдых, она не задыхалась от долгой ходьбы, её никогда не мучили голод и недосып. Соловей поймал себя на мысли, что немного завидует ей. Его собственное тело, казалось, готово было подвести его в любую минуту.
Дерек оказался немногим выносливее: почти лишенная движения жизнь в Башнях ослабила его тело, которое только сейчас, спустя дни пути, начало вспоминать, что когда-то принадлежало деревенскому мальчишке. Да и сам Дерек пытался вспомнить этого мальчишку кроме которого у него не было ничего своего. День за днем, сезон за сезоном, год за годом он повторял один и тот же цикл действий: встать с кровати по слову «подъем», дождаться пока их посчитают, заправить кровать, дождаться своей очереди умыться. Потом — завтрак, распределение на работу, отсидка в камере, которую можно было бы назвать отдыхом, если бы им позволяли делать что-то кроме как тихо лежать поверх заложенного под матрац тонкого одеяла, снова работа, ужин и сон.
Дерек долго терпел, но в конце концов, его нервы сдали.
— Слушай, — вдруг сказал он суетливым полушепотом, — Может, повернем назад?
— Что? В смысле, повернем назад? — рассеянно переспросил Соловей.
— В прямом смысле: давай вернемся! Мы тут уже вечность бродим и никак не выйдем. А что если впереди ещё и тупик окажется?!
— Не окажется! — неожиданно для себя разозлился Соловей. — Вода не может течь в никуда! Рано или поздно выйдем!
— А что если слишком поздно выйдем?! — не унимался Дерек.
— А что, если уже почти вышли?! Назад повернем — точно вечность тащиться будем, а у нас нет столько времени!
— Да, черт же побери! — расстроенно воскликнул мужчина.— Что так, что так — это какая-то ловушка!
— Потише... — еле слышно попросила Клара. — Голова болит.
— Извини, — пробормотал Соловей. — Ты как? Может, отдохнем?
Женщина отрицательно качнула головой. Она почти повисла на нем, тяжело наваливаясь на тонкое хисагалье плечо.
— Тогда… давай рассказывать что-нибудь, пока не дойдем. Что угодно, — предложил Дерек, через плечо взглянув на Соловья почти молящим взглядом. — Только не молчать больше. Я просто уже не могу...
— Давай, — согласился тот. — Начни ты.
— Видел когда-нибудь мосты в небо? — ненадолго замешкавшись, Дерек выпалил первое, что пришло ему в голову. — Это когда дождь идет в солнечный день, и в небе появляются прозрачные разноцветные дуги.
Хисагал нахмурился, перебирая те немногие воспоминания о мире за пределами четырех стен, которые у него были и с сожалением покачал головой:
— Читал о них, но никогда не видел.
— Жаль. Они очень красивые. Раньше мне казалось, что я могу их делать.
— Как это?
— Мне никогда не нравился дождь. И я просил ветер прогнать тучи и открыть солнце. Иногда они действительно немного расходились, и получался разноцветный мост. — Дерек виновато усмехнулся, будто ему было стыдно за эти воспоминания. — Говорят, что если найти, где он начинается, по нему действительно можно подняться в небо. Как думаешь, это могло быть искажение?
— Ты хочешь поговорить об искажениях? — Соловей покосился на него, удивленно приподняв безволосые брови.
— Да. — Дерек равнодушно дернул плечами. — А ты не хочешь? Тебе никогда не хотелось ни с кем о них поговорить?
— Да, но... почему сейчас?
— А почему нет? Какая разница, когда?
— Ну... я думал, ты захочешь поговорить о чем-то более приятном, а не окончательно испортить себе настроение.
— О, мое настроение уже ничто не испортит, — ухмыльнулся Дерек. — Даже если выяснится, что я ни разу не вызывал мосты в небо. А свои грехи я и так знаю. Меня же забрали, когда я прибил одну мерзкую старушенцию. Пожелал, чтобы её каменной аркой пришибло, а та возьми, и рухни.
В голосе мужчины вдруг зазвенела злость и горечь, и Соловей почувствовал, как его самого начинает охватывать гневное возбуждение. Ему хотелось прервать едва начавшуюся гневную тираду, попросить Дерека остановиться, но он не решался.
— ...и я ведь знал, мне родителям в глаза стыдно было смотреть, после всего, что они обо мне наслушались. А через два дня приехали солдаты типа якобы разобраться, что случилось. Они вообще шума не поднимали, просто сказали мне поехать с ними, якобы на допрос. Со мной отправили старшего брата, и мы вместе целый день проторчали в здании, где местная стража сидит. Потом нас разделили, а меня тихо посадили в каталажку типа той, из которой вы нас на дороге вытащили. Я даже понять ничего не успел, как оказался в Башнях. Там хрыч-помощник Смотрителя рассказал мне сказку о том, что в меня вселилась злая сила, которая когда-то уничтожила весь мир, и я должен посвятить свою жизнь очищению от неё.
Дерек говорил всё быстрее и громче и начинал задыхаться: ему едва хватало дыхания на то, чтобы одновременно говорить и идти.
— И я ведь даже почти верил в это, а сейчас понимаю: да наплевать мне, что это за сила, и злая она или нет. Мне только одно интересно: почему она никогда не появлялась, когда была нужна? Почему какую-то долбаную бабку я смог прикончить, а самому себе помочь, когда правда было нужно — нет?
Последние слова он выдохнул с истерическим смешком, потом взглянул на уставившегося себе под ноги Соловья и повисшую на нем Клару и смутился.
— Извини...
— Отец как-то говорил мне, что так оно и будет, — вдруг ответил хисагал и, поймав вопросительный взгляд Дерека, объяснил. — Когда я спрашивал его об искажениях, он сказал, что они никогда не принесут пользы — будут проявляться в самый неподходящий момент, и исчезать, когда понадобятся, и поэтому мне лучше просто о них забыть. Он говорил, что нужно стараться не желать лишнего и жить тихой, мирной жизнью, и тогда они перестанут меня беспокоить. Думаю, в конце концов, он пожалел, что ничему меня не научил вместо того, чтобы пороть эту чушь. Я не смог ему помочь, когда было нужно. А потом искажения начали проявляться сами собой, и только поэтому я до сих пор жив. И Маркус. И Клара.
Он один в один повторил выражение лица Дерека, ухмыльнувшись одними губами.
— Когда мы с отцом жили в деревне, я убил соседскую собаку. Она выскочила на меня из-за угла, я закричал, и разнес ей голову. После этого отец запретил мне выходить из дома, но я всё равно иногда потихоньку сбегал. Один раз меня выследили местные мальчишки и зажали во дворах. Не знаю, что они собирались делать, но когда один из них попытался подойти ближе, я... всех троих размазало всмятку. После этого нам пришлось сбежать оттуда. А чтобы снять со следа военных, отцу пришлось обратиться к бандитам. За это мы работали на них, пока они не убили его и не попытались убить меня.
Он слушал свой сухой, почти будничный тон словно со стороны и удивлялся.
Он хорошо помнил, как испугался тогда самого себя, испугался настолько, что неделю не издавал ни звука, позволяя себе открыть рот только когда его начинали мучить жажда или голод. Отец был в ярости, когда узнал, но злился будто не на него, а куда-то в сторону, игнорируя приемного сына. В тот момент Соловей был почти уверен, что он бросит его и молча давился слезами, наблюдая, как тот быстро собирает вещи, пока не отключился, истощенный переживаниями и своим случайным смертельным искажением. Проснувшись, он с удивлением обнаружил, что сидит на руках у отца, под ними скрипит колесами пахнущая сеном и навозом старая повозка, а над головой раскинулось ночное небо.
То, что когда-то было для него трагедией, сейчас казалось далеким и не имеющим никакого значения. Несчастная брехливая псина, любопытные задиристые мальчишки, бандиты в амбаре, гвардеец на крепостной стене, женщина-наемница, которую он просто застрелил — чем дольше Соловей думал о них, тем больше был уверен, что это лишь начало череды смертей, которая будет продолжаться, пока он ходил по этой земле. Вспоминать об отнятых жизнях было мучительно, но гораздо страшнее было думать о тех, которые он не смог сохранить когда-то. И которые мог не сохранить сейчас.
— Ты прав — плевать, что это за сила, и злая она или нет. Может я и убийца, но я не жалею, что она у меня есть.
Он умолк, испугавшись собственных слов и того, что замолчал Дерек. Через некоторое время стены туннеля начали расступаться. В лица им со свистом дохнул прохладный сквозняк, и на влажных камнях показался бледный рассеянный свет утреннего солнца.
Глава 15. О, дивный старый мир
Если бы не Клара, Соловей бы сорвался с места и помчался к источнику света вприпрыжку. Дереку явно хотелось сделать то же самое. Он радостно переглянулся с хисагалом, и невольно ускорил шаг, впиваясь взглядом в пробивавшиеся сквозь потолок пещеры тонкие прозрачные столбики света.
— О, небеса, неужели выход? — прошептал мужчина, гадая, как долго они шли вдоль русла подземной реки.
Бредущая в полудреме Клара оживилась и подняла голову. Даже она почувствовала свежее дыхание поверхности в сыром, спертом воздухе пещер. Приободренные, все трое прибавили шагу. Просветов в потолке становилось всё больше, потом сквозь своды пещер стало видно ещё бледное утреннее небо, а вскоре они и вовсе расступились в стороны, превращаясь в узкое каменистое ущелье. Земля стала более рыхлой, колонии светящихся грибов стали попадаться всё реже, пока не исчезли совсем. Между камнями тут и там пробивались широкие листья старых папоротников, а через некоторое время появилась и короткая желтоватая трава. Соловей наблюдал за тем, как пространство вокруг них становится всё более живым и зеленым, чувствуя, как сердце начинает радостно колотиться. Он никогда бы не подумал, что может так радоваться обычной траве.
— Мы почти вышли… Мы почти вышли в руины, представляете? В руины вышли, о*ренеть просто!
— Да поняли мы, поняли, уймись, — ворчливо осекла его Клара. — Лучше смотри в оба. И пистолет держи наготове. Надеюсь, он у тебя заряжен?
Рука Соловья машинально скользнула за пазуху, смыкаясь на деревянной рукояти.
— Всегда заряжен.
— Сколько патронов?
— Тринадцать, — почти не задумываясь, выпалил хисагал.
— Хорошо. Руины — опасное место, не забывай. Здесь даже армия не смогла удержаться.
— Это как? — спросил Дерек.
— А вот так. Сезона два назад власти отправили военных за границу. Хотели расчистить земли рядом с Нор-Алинером. В итоге их отозвали. Я слышала, что они чуть не половину бойцов потеряли, но что с ними случилось, никто не знает. Всю эту историю просто замолчали.
— Думаешь… их убили мертвецы? — поежившись, спросил Соловей.
— Не знаю. Скорее всего, — Клара устало вздохнула: говорить ей было тяжело.
— Тогда пистолет нам вряд ли поможет, — хисагал мрачно задумался, растеряв весь недавний энтузиазм. — У солдат ведь винтовки были…
— Всяко лучше, чем ничего. Да и армия от середины Нор-Алинера шла, туда, где цепь фортов и древние города. А мы сейчас где-то сильно севернее.
— Всё равно… не будем далеко отходить от границы.
Они решили не останавливаться, пока не выйдут на открытое пространство — даже Клара, приободрившись, рвалась вперед, с любопытством оглядываясь вокруг. Скалы понемногу расходились в сторону, становясь всё ниже, на пути стали попадаться ответвления и звериные тропы. Дерек и Соловей выглядели слегка разочарованными — их глазам открывался обыкновенный горный пейзаж, а впереди виднелась очередная рыже-зеленая хвойная чаща. Руины — загадочный мир за пределами построенной людьми цепи укреплений, о котором ходило множество легенд, на первый взгляд ничем не отличался от Гайен-Эсем.
После пустого, обжитого одними грибами и мхом туннеля полный шорохов, птичьего щебета и запаха нагретой смолы лес казался оживленной городской улицей. Река здесь снова уходила куда-то под землю, оставляя на поверхности лишь тонкие каменистые дорожки ручьев, облюбованных лесными зверями, которые с опасливым любопытством поглядывали на выбравшуюся из скал троицу, но не спешили бросать свои дела и мчаться прочь. Открывшееся у путников на выходе из пещер второе дыхание здесь иссякло, и они с облегчением сбросили с плеч сумки, устало усаживаясь на землю.
— Ты как? — спросил Соловей, наблюдая как Клара зябко сжимается в комок, приваливаясь боком к его рюкзаку. — Совсем плохо?
— Просто устала, — сквозь кашель пробормотала лекарша, закрывая глаза. — Дай перевести дух.
— Отдыхай. Мы сами сделаем всё, что нужно.
— А что? — спросил Дерек. — Через границу мы перебрались. Что будем делать дальше?
Соловей тяжело встал на ноги, подсмотренным у Клары жестом упер руки в бока и огляделся.
— Ну… пока просто поставим лагерь. Думаю, место хорошее: для костра дров тут хватит, вода тоже рядом. Горы у нас прямо за спиной — если что-то случится, можем вернуться в пещеры и спрятаться там.
Он отправил Дерека собирать хворост, а сам снял с рюкзаков одеяла и принялся укутывать ими Клару. Та вдруг улыбнулась и довольно хмыкнула.
— А ты повзрослел. Такой недотепа был совсем недавно.
— Я не недотепа! — надулся Соловей. — Маркус много чего мне показал. Теперь я по крайней мере не боюсь, что мы помрем с голоду, когда закончится вяленая еда.
— Не обижайся. Мы с ним тоже такие же были — ни черта не знали поначалу.
В глазах Соловья зажглось любопытство. Маркус никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о Кларе, ни об их общем прошлом. Расспрашивать лекаршу в его присутствии хисагал не решался, а после побега из Башен говорить не было ни времени, ни желания. Его так и подмывало воспользоваться моментом затишья, но он осадил себя.
— Пока мы в безопасности, надо чтобы ты поправилась. Скажи, что тебе нужно?
— Да ничего, — Клара рассеянно повела плечами. — Лежать в тепле и ждать. Пить средства от заразы.
— Какие?
— Какие найдутся. Их делают из растений. Хорошо бы вытяжку или настой, но я сейчас не смогу с этим возиться.
— Ты что, сама их собираешься искать? — возмутился Соловей.
— Ну да.
— Даже не думай! Скажи мне, что надо, я сам тебе всё принесу.
— Ну… почки сосновые, черная ягода, каменный гриб здесь должен расти. Только как ты их сам узнаешь? У меня была книжка с образцами, но после озера… смотреть там не на что.
— Я буду искать похожее, а ты мне скажешь, то или не то. Только поправься, пожалуйста, ладно?
— Ладно, — Клара отвернулась от молящих фиалковых глаз хисагала, сдерживая рвущийся из горла кашель. — Иди помоги Дереку. Дел по горло, а я вам не помощник.
Прода от 23 декабря
Стоянка выросла посреди леса, когда солнце уже перевалило за полдень. Сколько бы раз они не ставили лагерь, Соловей не уставал удивляться, как много времени уходит на то, чтобы подготовить кострище и вскипятить воду, устроить место для отдыха и хранения вещей, поставить укрытие на случай непогоды. Ему вспомнились вечные споры Милены и Маркуса о том, когда нужно останавливаться на ночлег. Камана вечно требовала, чтобы они шли до самой темноты, потому что ей не нужно было заботиться о себе. Ей не нужны были, тепло, еда и отдых, она не задыхалась от долгой ходьбы, её никогда не мучили голод и недосып. Соловей поймал себя на мысли, что немного завидует ей. Его собственное тело, казалось, готово было подвести его в любую минуту.
Дерек оказался немногим выносливее: почти лишенная движения жизнь в Башнях ослабила его тело, которое только сейчас, спустя дни пути, начало вспоминать, что когда-то принадлежало деревенскому мальчишке. Да и сам Дерек пытался вспомнить этого мальчишку кроме которого у него не было ничего своего. День за днем, сезон за сезоном, год за годом он повторял один и тот же цикл действий: встать с кровати по слову «подъем», дождаться пока их посчитают, заправить кровать, дождаться своей очереди умыться. Потом — завтрак, распределение на работу, отсидка в камере, которую можно было бы назвать отдыхом, если бы им позволяли делать что-то кроме как тихо лежать поверх заложенного под матрац тонкого одеяла, снова работа, ужин и сон.
