– Вот как… Тогда и вам повезло! Таких знатных невест, знаете ли, нынче разбирают как горячие пирожки! Наверняка она и умница, и красавица, и благовоспитанна, и верна. Ей-богу, идеальная жена!
– Ваша правда, Серафим Михайлович. Но вот в чём беда… Я не самый завидный жених и не самый желанный зять. В профессорской семье меня и знать не хотят…
– Да вы что?! – Старичок удивлённо вскинул седые брови и окинул проницательным взглядом своего визави – Право, я и не подозревал, что в наше время выбирают женихов для своих дочерей. Я полагал, что это было популярно во времена правления царской семьи, а сейчас – лишь пережиток прошлого. Позвольте узнать, чем же вы так не угодили семье своей… избранницы?
– Знаете, мало что изменилось со времён правления царских особ. В наше время тоже привыкли встречать по одёжке да провожать не по уму, а по… кошельку. А я ни тем не угодил, ни другим. Да ещё и безродная дворняга, как выразился мой… кхм… будущий тесть. – Но тут Александр осёкся и бросил пугливый взгляд в сторону попутчика, торопливо проронив: – Простите, я что-то разоткровенничался… Не стоило мне этого говорить. Моя невеста не любит, когда я отзываюсь об её отце в таком тоне. При посторонних…
– Саша, не извиняйтесь! Уверяю вас, всё сказанное вами останется в этом купе. Да и я сам, по правде говоря, затеял этот откровенный разговор… Если вам неловко, я охотно сменю тему! Вы только скажите…
– Благодарю вас за понимание, Серафим Михайлович. Просто… наболело, знаете ли. Иногда так хочется выговориться, да особо некому. Но даже у стен есть уши, а у окон глаза.
– Позвольте заметить, мы не в окружении стен. – Собеседник обвёл руками купе и весело добавил: – Да и снаружи грохочет лишь паровоз, и ему, знаете ли, не до людских откровений… Так что же ваша невеста? Она не смела пойти против воли отца?
– Наоборот. Она пошла ему наперекор. И мы проживаем вместе. Хоть и официально не расписаны. И это тоже не добавляет мне благородства и уважения, я знаю. Но она сама решила уйти из отчего дома… Тем более её там более ничего не держит. Она лишь навещает свою матушку в лечебнице для… Впрочем, не столь важно. Но по батюшке она тоже тоскует, хоть и держит обиду на него. Я стал камнем преткновения в их семье. От этого так тошно становится, знаете ли. Я вырос безотцовщиной, и мне всю жизнь не хватало отцовского плеча. Как же так? Я собственноручно лишил любимую отца?
– Простите, а вы… откуда родом?
– Я родился в Ташкенте. Мой отец был цыган. Он бежал туда во время расправ, когда началась массовая охота на цыган по всей стране. И встретил там мою матушку. Она, к слову, была узбечкой. Страшное тогда было время… Голодное, беспощадное и опасное.
– Помню, помню… – тихо отозвался старичок, тяжко вздохнув. – А ведь были времена либерального царизма, в которые кочевым цыганам дозволялось бывать, где угодно! Кроме, разумеется, столичного Петербурга. А в 30-х, между прочим, советская власть давала цыганам аж по пятьсот рубликов за осёдлость и вступление в колхоз, знали? Только те деньжата прикарманили себе да были с ними таковы… Колхоз имени Лоры Чергэн чего стоит.
– Знаю я, Серафим Михайлович, как советская власть пыталась приручить мой народ. Матушка мне об этом рассказывала, но увы, при рыжем Гуталинщике эти славные времена для цыган быстро закончились. Ему, знаете ли, хотелось показать зримые преимущества нового строя. Иностранцы должны были увидеть в столице подземные дворцы метро, нарядные витрины, роскошные павильоны ВСХВ и оптимизм физкультурных парадов. Разумеется, приставучие гадалки и вечно чумазая голодная ребятня только испортили бы это чудесное впечатление… А про то, что кочевые цыгане бежали с советскими рублями, я тоже наслышан. Но я не отвечаю за ошибки своего народа. Я вырос в иных условиях, я, считайте, такой же советский человек, как все. И живу по совести и местным законам.
– Понимаю, Саша, понимаю. Не смею вас ни в чём обвинять! Это так, к слову пришлось… А наш вождь, Сашенька, ни с кем не церемонился… – хмуро отозвался пожилой собеседник и щедро отхлебнул остывающий чай. – Но вы не застали это гнетущее время, и это уже хорошо. Место, в котором вы родились и выросли, само по себе прекрасно и плодородно. Мне доводилось бывать в Ташкенте и по работе, и по зову души. Помню тенистый парк Пушкина и вечную пышную зелень, которая даже в самый знойный день спасала уставших туристов от солнцепёка… Ах, а какие там ароматы были вокруг: специи, вино, сочные спелые абрикосы и… прелестные местные горожанки. Для меня Ташкент – настоящая звезда Востока! Даже краше заморского Стамбула!
– В Стамбуле не доводилось бывать, не могу сравнить. Но и на родине был в последний раз так давно, что сейчас готов пустить мужскую слезу, – с дрожью в голосе отозвался Александр и обронил взгляд на столик. – Мы уехали из Ташкента через несколько лет после смерти батюшки и остановились в Баку. Там жила родня по материнской линии. Мне тогда был всего пятак. А потом мы перекочевали всей семьей в Крым и осели близ Балаклавы. Там моя матушка познакомилась с моим отчимом, местным рыбаком. И на свет появились браться и сёстры. И наша семья разрослась до девяти человек. Настоящий цыганский табор! – рассказчик смущённо рассмеялся.
– Полагаю, на юге вы и познакомились с дамой вашего сердца?
– Да, вы правы. Она приехала отдыхать в Алушту с родителями, где я исполнял цыганские песни в местном ансамбле. Иногда и собственного сочинения. Но, будучи голодными на овации мальчишками, мы частенько бегали петь песни под гитару на ближайшую набережную. Там и свела нас с ней судьба. Она потом приходила туда каждый вечер, вплоть до отъезда домой.
– Вы ещё и поёте?
– Да. С детства, как и мой отец. Его самого я плохо помню, но его голос врезался в память и в моё сердце навсегда… Такой сильный, бархатистый и благородный. «Thaj akava glaso chivgja e kan thaj phagerdas e maj sofisticirime!»
– Как романтично. И как печально! – заключил Серафим Михайлович, глядя в окошко, за которым уже смеркалось и вдалеке начали поблёскивать фонари. – Вы, Сашенька, ешьте, ешьте, а то я вас совсем заболтал! Тьфу, болтун старый… А вы, наверняка, голодный, да к тому же уставший. Вы откуда, скажите, путь- то держите?
– Из Ставрополя. А еду, как уже говорил, в Симферополь, на встречу с… одной дамой. Надеюсь, она поможет мне наладить отношения с моим будущим тестем. Да и мне хотелось бы, чтобы дочь и отец помирились перед свадьбой. Несмотря на застарелую обиду, она бы хотела видеть его среди гостей. Да и я тоже. Но зная его нрав и характер, я думаю, что он никогда на это не согласится…
– Послушайте, Саша! Я вижу, что вы порядочный, благородный, честный молодой человек. Да к тому же такой фактурный и артистичный. Смесь кровей, конечно, сделала своё дело… В вас чувствуется горячая цыганская кровь и проглядывают восточные черты… Скажем так, видный мужчина! Я уверен, что любая барышня пошла бы за вас замуж. Уж простите мне мои фривольности, но я человек изрядно поживший и повидавший многое на своём жизненном пути. Я издалека вижу настоящих людей и умею различать подлецов. Ведь есть же в вас, в конце концов, положительные человеческие качества?
– Конечно. Я с детства режу репчатый лук, не проронив ни единой слезинки! – решив разбавить серьёзный тон беседы, с улыбкой пошутил Александр и добавил: – Но когда моя Тома читала мне «Муму» Тургенева, я, честно признаюсь, прослезился… Но зато я каждый раз шинкую лук вместо неё, дабы она не плакала. Тома даже называет меня в шутку колдуном, потому что даже самый ядрёный лук меня не берёт.
– Позвольте заметить, это уникальная способность! – с громким смехом отозвался Серафим Михайлович. – Я даже и близко к луку на кухне не подойду, а вы… Эх, вот это настоящая жертвенная любовь!
– Думаете? – с лёгкой ноткой недоверия спросил Александр и отвёл взор к запотевшему стеклу. – А вот её батюшка так не считает… Он думает, что я – тунеядец. Необразованный и наглый цыган, взял его дочь в плен и заставляю себя любить насильно. Или из чувства жалости к себе…
– Саша, вот ответьте себе честно: надо ли вам заслуживать доверие своего тестя? Делать первые шаги к примирению с ним? Или вы радеете за чувства своей любимой?
– К сожалению, не все так благосклонны к моей персоне, – с грустью ответил Александр. – А уж тем более в таких интеллигентных кругах. Моему будущему тестю хотелось бы другого избранника для своей, к слову, единственной дочери. Из своего, так скажем, теста. И знаете, я, как мужчина, могу его понять. Я даже готов был отступиться от неё и не привносить разлад в их… семейные отношения. Никому, знаете ли, не захочется быть на моём месте. И разлучать единственную дочь с родным батюшкой. Пускай он категоричный, вздорный и даже деспотичный человек. Мне кажется, он не умеет давать людям шансов. Или не хочет. Не знаю!
– Ну, полноте, друг мой! – воскликнул старичок, махнув сухонькой рукой. – Я, знаете ли, тоже представитель современной интеллигенции, в своё время возглавлял редакцию одной московской газетёнки, к тому же филолог-лингвист по образованию. Я отец двоих сыновей, и если бы так сложилось, что один их них полюбил бы…эм… простолюдинку или барышню не нашего круга, я бы не воспрепятствовал их отношениям! Мы же не в девятнадцатом веке живём, ей богу! Что за вздор? Да и как можно сердцу приказать? В одночасье одного разлюбить, а другого полюбить…
– Я полностью разделяю ваше недоумение. Но в случае, если бы такой мужчина выбрал себе в избранницы, как вы выразились, простолюдинку, ему было бы легче взять ответственность за неё. Ведь у него уже есть всё для… – Александр замялся, подбирая слова.
– У такого мужчины, хотите сказать, богатое приданое? – с улыбкой отозвался старичок.
– Именно, - с благодарностью ответил мужчина. - А у меня… его нет. И никогда не будет. У моих родителей ещё восемь таких же «завидных» женихов и невест… А моя Тамара привыкла к совершенно другой жизни в доме отца, как бы не были сильны её чувства ко мне, я вижу, что ей многого не достаёт для отрадного существования. Ей даже пришлось найти работёнку, чтобы мы могли оплачивать комнатушку в коммунальной квартире, ведь у меня не всегда водятся хорошие деньги. А одной любовью… сыт, увы, не будешь.
– А она лично вам говорила, что ей не угодна такая жизнь?
– Нет. Но я вижу, как ей тяжело даётся такая жизнь... Мы живём в шумной коммунальной квартире, где яблоку негде упасть! И вся жизнь проходит на глазах у других. Как на сцене, ей-богу. Я то привыкший, да и мне в радость иметь крышу над головой, но Томочке там тесно и непривычно. Ей приходится ездить на другой конец города, чтобы работать учительницей литературы в школе... А учителям нынче платят копейки, они беднее тех же колхозников. Хорошо, что не продуктами зарплату выдают, как раньше. А мне бы и хотелось найти хлебную работу, чтобы снять комнату побольше где-нибудь на окраине. Я мечтаю купить ей свадебное платье, которое она хочет, водить её по ресторанам, покупать ей любимые духи. А сейчас мы на даже на новый утюг накопить не можем, чего уж там. Жить хочется, как все советские люди, вы знаете… А я умею только петь. А толку? Я без роду, без племени… Кто сейчас обратит на меня внимание? Меня возьмут только на стройку, на местный завод или фабрику разнорабочим. А может быть, поднимать целину в отдалённые края? Хоть это почётно, знаете ли… Но платить там будут столько, сколько я заслужил. А много ли заслужил цыган?
– Послушайте, Москва не сразу строилась! И не все мигом становились знаменитыми певцами или композиторами. Талантом ещё необходимо разумно распорядиться. Но в вашем случае, я уверен, что успех не за горами. Если вы сейчас сдадитесь, то… проиграете. Такова жизнь: либо ты её, либо она тебя! Хотя и не спорю, что для кого-то это тяжёлое испытание. Безденежье, лишения, голод, коммуналка… Но настоящая любовь вытерпит всё, поверьте! Если бы она вас не любила, давно бы упорхнула от вас обратно в родительское гнездо. Но она остаётся рядом с вами. А это о многом говорит!
– Понимаю, о чём вы говорите… И вы во многом правы. Вы старше меня, опытнее и мудрее. Я бы хотел прислушаться к вашему совету… Но я чувствую, что рядом со мной она словно не может до конца расправить свои крылья. А я хочу дать ей свободу… Даже если придётся пожертвовать своей любовью.
– Знаете, мне что-то подсказывает, что она была несвободной как раз-таки в своей семье. Да, она жила сытно, красиво и беззаботно. Но она жила в позолоченной клетке. А рядом с вами она, наконец, поняла, что такое есть истинная свобода. Свобода выбора, свобода чувств. С этим она явно была знакома только по девичьим книжкам или по кинолентам… И явно об этом мечтала.
За окошком стремительно стемнело, и в купе тихонько проник ещё один безмолвный попутчик – голубоватый мрак. Лики мужчины и старичка изредка освещали лишь бегущие вдоль железной дороги фонари, чай давно остыл, а столик так и остался полным нетронутой еды. Никто из них не хотел зажигать свет в купе и выгонять из него «мрачного безбилетника». С ним было гораздо уютнее вести откровенные беседы по душам, он словно поглощал все смущения, предрассудки, страх и стыд. Вот она, истинная магия поезда: кто-то в нём не стыдился хаять суровую политику Сталина, но про своего тестя, однако, не смел отзываться плохо. А кто-то щедро угощал и щедро сыпал советами.
Лишь спустя некоторое время, когда к ним постучалась симпатичная проводница, дабы поинтересоваться наличием постельного белья, Серафим Михайлович решил выйти покурить в тамбур и позвал Александра с собой. Тот сразу согласился. После столь душещипательного разговора ему нестерпимо хотелось курить.
– Знаете, я был так удивлён, когда получил телеграмму от этой женщины… – вкрадчиво начал Саша, глубоко затянувшись свежей папиросой. Голова сразу приятно потяжелела, а напряжённое тело из оловянного солдатика незаметно превратилось в тряпичную куклу.
– А что за женщина, позвольте узнать?
– Лично я её не знаю. Но она знакома с батюшкой моей Томы, вот что занимательно.
– А как вы об этом узнали?
– В телеграмме говорилось так: «Александр, приглашаю вас в Симферополь для серьёзного разговора. Это касается ваших будущих тестя и жены. Приезжайте один, билеты в один конец я оплачу. И прошу, никому не сообщайте о поездке. Встречу вас лично. Я готова вам помочь в сближении с тестем. Обо всём расскажу при встрече. Надеюсь на ваше благоразумие».
– Как любопытно! – воскликнул Серафим Михайлович. – И вы даже не можете предполагать, кто это может быть?
– Сначала я подумал на тётушку моей невесты. Но мы с ней имеем связь, она часто звонит Томе на работу, шлёт письма, телеграммы и посылки. И адрес наш ей знаком. Она приняла меня в семью. Но анонимную телеграмму отправил точно кто-то другой… Да и зачем тётушке тайно мне писать, если можно просто связаться напрямую?
– Ваша невеста тоже не знает о целях вашей поездки?
– Нет, я решил ей не говорить, дабы не волновать. Да и она бы меня не отпустила одного. Но я воспринял это как возможность! Если эта женщина мне действительно сможет помочь, я буду только рад.
– Но кто знает, какие цели она преследует, вы об этом не подумали, друг мой? Кто захочет помогать в таком непростом деле просто так? По доброте душевной? Тем более женщина… Чёрт его знает, что у них на уме! И даже чёрт порой ошибается.
– Ваша правда, Серафим Михайлович. Но вот в чём беда… Я не самый завидный жених и не самый желанный зять. В профессорской семье меня и знать не хотят…
– Да вы что?! – Старичок удивлённо вскинул седые брови и окинул проницательным взглядом своего визави – Право, я и не подозревал, что в наше время выбирают женихов для своих дочерей. Я полагал, что это было популярно во времена правления царской семьи, а сейчас – лишь пережиток прошлого. Позвольте узнать, чем же вы так не угодили семье своей… избранницы?
– Знаете, мало что изменилось со времён правления царских особ. В наше время тоже привыкли встречать по одёжке да провожать не по уму, а по… кошельку. А я ни тем не угодил, ни другим. Да ещё и безродная дворняга, как выразился мой… кхм… будущий тесть. – Но тут Александр осёкся и бросил пугливый взгляд в сторону попутчика, торопливо проронив: – Простите, я что-то разоткровенничался… Не стоило мне этого говорить. Моя невеста не любит, когда я отзываюсь об её отце в таком тоне. При посторонних…
– Саша, не извиняйтесь! Уверяю вас, всё сказанное вами останется в этом купе. Да и я сам, по правде говоря, затеял этот откровенный разговор… Если вам неловко, я охотно сменю тему! Вы только скажите…
– Благодарю вас за понимание, Серафим Михайлович. Просто… наболело, знаете ли. Иногда так хочется выговориться, да особо некому. Но даже у стен есть уши, а у окон глаза.
– Позвольте заметить, мы не в окружении стен. – Собеседник обвёл руками купе и весело добавил: – Да и снаружи грохочет лишь паровоз, и ему, знаете ли, не до людских откровений… Так что же ваша невеста? Она не смела пойти против воли отца?
– Наоборот. Она пошла ему наперекор. И мы проживаем вместе. Хоть и официально не расписаны. И это тоже не добавляет мне благородства и уважения, я знаю. Но она сама решила уйти из отчего дома… Тем более её там более ничего не держит. Она лишь навещает свою матушку в лечебнице для… Впрочем, не столь важно. Но по батюшке она тоже тоскует, хоть и держит обиду на него. Я стал камнем преткновения в их семье. От этого так тошно становится, знаете ли. Я вырос безотцовщиной, и мне всю жизнь не хватало отцовского плеча. Как же так? Я собственноручно лишил любимую отца?
– Простите, а вы… откуда родом?
– Я родился в Ташкенте. Мой отец был цыган. Он бежал туда во время расправ, когда началась массовая охота на цыган по всей стране. И встретил там мою матушку. Она, к слову, была узбечкой. Страшное тогда было время… Голодное, беспощадное и опасное.
– Помню, помню… – тихо отозвался старичок, тяжко вздохнув. – А ведь были времена либерального царизма, в которые кочевым цыганам дозволялось бывать, где угодно! Кроме, разумеется, столичного Петербурга. А в 30-х, между прочим, советская власть давала цыганам аж по пятьсот рубликов за осёдлость и вступление в колхоз, знали? Только те деньжата прикарманили себе да были с ними таковы… Колхоз имени Лоры Чергэн чего стоит.
– Знаю я, Серафим Михайлович, как советская власть пыталась приручить мой народ. Матушка мне об этом рассказывала, но увы, при рыжем Гуталинщике эти славные времена для цыган быстро закончились. Ему, знаете ли, хотелось показать зримые преимущества нового строя. Иностранцы должны были увидеть в столице подземные дворцы метро, нарядные витрины, роскошные павильоны ВСХВ и оптимизм физкультурных парадов. Разумеется, приставучие гадалки и вечно чумазая голодная ребятня только испортили бы это чудесное впечатление… А про то, что кочевые цыгане бежали с советскими рублями, я тоже наслышан. Но я не отвечаю за ошибки своего народа. Я вырос в иных условиях, я, считайте, такой же советский человек, как все. И живу по совести и местным законам.
– Понимаю, Саша, понимаю. Не смею вас ни в чём обвинять! Это так, к слову пришлось… А наш вождь, Сашенька, ни с кем не церемонился… – хмуро отозвался пожилой собеседник и щедро отхлебнул остывающий чай. – Но вы не застали это гнетущее время, и это уже хорошо. Место, в котором вы родились и выросли, само по себе прекрасно и плодородно. Мне доводилось бывать в Ташкенте и по работе, и по зову души. Помню тенистый парк Пушкина и вечную пышную зелень, которая даже в самый знойный день спасала уставших туристов от солнцепёка… Ах, а какие там ароматы были вокруг: специи, вино, сочные спелые абрикосы и… прелестные местные горожанки. Для меня Ташкент – настоящая звезда Востока! Даже краше заморского Стамбула!
– В Стамбуле не доводилось бывать, не могу сравнить. Но и на родине был в последний раз так давно, что сейчас готов пустить мужскую слезу, – с дрожью в голосе отозвался Александр и обронил взгляд на столик. – Мы уехали из Ташкента через несколько лет после смерти батюшки и остановились в Баку. Там жила родня по материнской линии. Мне тогда был всего пятак. А потом мы перекочевали всей семьей в Крым и осели близ Балаклавы. Там моя матушка познакомилась с моим отчимом, местным рыбаком. И на свет появились браться и сёстры. И наша семья разрослась до девяти человек. Настоящий цыганский табор! – рассказчик смущённо рассмеялся.
– Полагаю, на юге вы и познакомились с дамой вашего сердца?
– Да, вы правы. Она приехала отдыхать в Алушту с родителями, где я исполнял цыганские песни в местном ансамбле. Иногда и собственного сочинения. Но, будучи голодными на овации мальчишками, мы частенько бегали петь песни под гитару на ближайшую набережную. Там и свела нас с ней судьба. Она потом приходила туда каждый вечер, вплоть до отъезда домой.
– Вы ещё и поёте?
– Да. С детства, как и мой отец. Его самого я плохо помню, но его голос врезался в память и в моё сердце навсегда… Такой сильный, бархатистый и благородный. «Thaj akava glaso chivgja e kan thaj phagerdas e maj sofisticirime!»
– Как романтично. И как печально! – заключил Серафим Михайлович, глядя в окошко, за которым уже смеркалось и вдалеке начали поблёскивать фонари. – Вы, Сашенька, ешьте, ешьте, а то я вас совсем заболтал! Тьфу, болтун старый… А вы, наверняка, голодный, да к тому же уставший. Вы откуда, скажите, путь- то держите?
– Из Ставрополя. А еду, как уже говорил, в Симферополь, на встречу с… одной дамой. Надеюсь, она поможет мне наладить отношения с моим будущим тестем. Да и мне хотелось бы, чтобы дочь и отец помирились перед свадьбой. Несмотря на застарелую обиду, она бы хотела видеть его среди гостей. Да и я тоже. Но зная его нрав и характер, я думаю, что он никогда на это не согласится…
– Послушайте, Саша! Я вижу, что вы порядочный, благородный, честный молодой человек. Да к тому же такой фактурный и артистичный. Смесь кровей, конечно, сделала своё дело… В вас чувствуется горячая цыганская кровь и проглядывают восточные черты… Скажем так, видный мужчина! Я уверен, что любая барышня пошла бы за вас замуж. Уж простите мне мои фривольности, но я человек изрядно поживший и повидавший многое на своём жизненном пути. Я издалека вижу настоящих людей и умею различать подлецов. Ведь есть же в вас, в конце концов, положительные человеческие качества?
– Конечно. Я с детства режу репчатый лук, не проронив ни единой слезинки! – решив разбавить серьёзный тон беседы, с улыбкой пошутил Александр и добавил: – Но когда моя Тома читала мне «Муму» Тургенева, я, честно признаюсь, прослезился… Но зато я каждый раз шинкую лук вместо неё, дабы она не плакала. Тома даже называет меня в шутку колдуном, потому что даже самый ядрёный лук меня не берёт.
– Позвольте заметить, это уникальная способность! – с громким смехом отозвался Серафим Михайлович. – Я даже и близко к луку на кухне не подойду, а вы… Эх, вот это настоящая жертвенная любовь!
– Думаете? – с лёгкой ноткой недоверия спросил Александр и отвёл взор к запотевшему стеклу. – А вот её батюшка так не считает… Он думает, что я – тунеядец. Необразованный и наглый цыган, взял его дочь в плен и заставляю себя любить насильно. Или из чувства жалости к себе…
– Саша, вот ответьте себе честно: надо ли вам заслуживать доверие своего тестя? Делать первые шаги к примирению с ним? Или вы радеете за чувства своей любимой?
– К сожалению, не все так благосклонны к моей персоне, – с грустью ответил Александр. – А уж тем более в таких интеллигентных кругах. Моему будущему тестю хотелось бы другого избранника для своей, к слову, единственной дочери. Из своего, так скажем, теста. И знаете, я, как мужчина, могу его понять. Я даже готов был отступиться от неё и не привносить разлад в их… семейные отношения. Никому, знаете ли, не захочется быть на моём месте. И разлучать единственную дочь с родным батюшкой. Пускай он категоричный, вздорный и даже деспотичный человек. Мне кажется, он не умеет давать людям шансов. Или не хочет. Не знаю!
– Ну, полноте, друг мой! – воскликнул старичок, махнув сухонькой рукой. – Я, знаете ли, тоже представитель современной интеллигенции, в своё время возглавлял редакцию одной московской газетёнки, к тому же филолог-лингвист по образованию. Я отец двоих сыновей, и если бы так сложилось, что один их них полюбил бы…эм… простолюдинку или барышню не нашего круга, я бы не воспрепятствовал их отношениям! Мы же не в девятнадцатом веке живём, ей богу! Что за вздор? Да и как можно сердцу приказать? В одночасье одного разлюбить, а другого полюбить…
– Я полностью разделяю ваше недоумение. Но в случае, если бы такой мужчина выбрал себе в избранницы, как вы выразились, простолюдинку, ему было бы легче взять ответственность за неё. Ведь у него уже есть всё для… – Александр замялся, подбирая слова.
– У такого мужчины, хотите сказать, богатое приданое? – с улыбкой отозвался старичок.
– Именно, - с благодарностью ответил мужчина. - А у меня… его нет. И никогда не будет. У моих родителей ещё восемь таких же «завидных» женихов и невест… А моя Тамара привыкла к совершенно другой жизни в доме отца, как бы не были сильны её чувства ко мне, я вижу, что ей многого не достаёт для отрадного существования. Ей даже пришлось найти работёнку, чтобы мы могли оплачивать комнатушку в коммунальной квартире, ведь у меня не всегда водятся хорошие деньги. А одной любовью… сыт, увы, не будешь.
– А она лично вам говорила, что ей не угодна такая жизнь?
– Нет. Но я вижу, как ей тяжело даётся такая жизнь... Мы живём в шумной коммунальной квартире, где яблоку негде упасть! И вся жизнь проходит на глазах у других. Как на сцене, ей-богу. Я то привыкший, да и мне в радость иметь крышу над головой, но Томочке там тесно и непривычно. Ей приходится ездить на другой конец города, чтобы работать учительницей литературы в школе... А учителям нынче платят копейки, они беднее тех же колхозников. Хорошо, что не продуктами зарплату выдают, как раньше. А мне бы и хотелось найти хлебную работу, чтобы снять комнату побольше где-нибудь на окраине. Я мечтаю купить ей свадебное платье, которое она хочет, водить её по ресторанам, покупать ей любимые духи. А сейчас мы на даже на новый утюг накопить не можем, чего уж там. Жить хочется, как все советские люди, вы знаете… А я умею только петь. А толку? Я без роду, без племени… Кто сейчас обратит на меня внимание? Меня возьмут только на стройку, на местный завод или фабрику разнорабочим. А может быть, поднимать целину в отдалённые края? Хоть это почётно, знаете ли… Но платить там будут столько, сколько я заслужил. А много ли заслужил цыган?
– Послушайте, Москва не сразу строилась! И не все мигом становились знаменитыми певцами или композиторами. Талантом ещё необходимо разумно распорядиться. Но в вашем случае, я уверен, что успех не за горами. Если вы сейчас сдадитесь, то… проиграете. Такова жизнь: либо ты её, либо она тебя! Хотя и не спорю, что для кого-то это тяжёлое испытание. Безденежье, лишения, голод, коммуналка… Но настоящая любовь вытерпит всё, поверьте! Если бы она вас не любила, давно бы упорхнула от вас обратно в родительское гнездо. Но она остаётся рядом с вами. А это о многом говорит!
– Понимаю, о чём вы говорите… И вы во многом правы. Вы старше меня, опытнее и мудрее. Я бы хотел прислушаться к вашему совету… Но я чувствую, что рядом со мной она словно не может до конца расправить свои крылья. А я хочу дать ей свободу… Даже если придётся пожертвовать своей любовью.
– Знаете, мне что-то подсказывает, что она была несвободной как раз-таки в своей семье. Да, она жила сытно, красиво и беззаботно. Но она жила в позолоченной клетке. А рядом с вами она, наконец, поняла, что такое есть истинная свобода. Свобода выбора, свобода чувств. С этим она явно была знакома только по девичьим книжкам или по кинолентам… И явно об этом мечтала.
За окошком стремительно стемнело, и в купе тихонько проник ещё один безмолвный попутчик – голубоватый мрак. Лики мужчины и старичка изредка освещали лишь бегущие вдоль железной дороги фонари, чай давно остыл, а столик так и остался полным нетронутой еды. Никто из них не хотел зажигать свет в купе и выгонять из него «мрачного безбилетника». С ним было гораздо уютнее вести откровенные беседы по душам, он словно поглощал все смущения, предрассудки, страх и стыд. Вот она, истинная магия поезда: кто-то в нём не стыдился хаять суровую политику Сталина, но про своего тестя, однако, не смел отзываться плохо. А кто-то щедро угощал и щедро сыпал советами.
Лишь спустя некоторое время, когда к ним постучалась симпатичная проводница, дабы поинтересоваться наличием постельного белья, Серафим Михайлович решил выйти покурить в тамбур и позвал Александра с собой. Тот сразу согласился. После столь душещипательного разговора ему нестерпимо хотелось курить.
– Знаете, я был так удивлён, когда получил телеграмму от этой женщины… – вкрадчиво начал Саша, глубоко затянувшись свежей папиросой. Голова сразу приятно потяжелела, а напряжённое тело из оловянного солдатика незаметно превратилось в тряпичную куклу.
– А что за женщина, позвольте узнать?
– Лично я её не знаю. Но она знакома с батюшкой моей Томы, вот что занимательно.
– А как вы об этом узнали?
– В телеграмме говорилось так: «Александр, приглашаю вас в Симферополь для серьёзного разговора. Это касается ваших будущих тестя и жены. Приезжайте один, билеты в один конец я оплачу. И прошу, никому не сообщайте о поездке. Встречу вас лично. Я готова вам помочь в сближении с тестем. Обо всём расскажу при встрече. Надеюсь на ваше благоразумие».
– Как любопытно! – воскликнул Серафим Михайлович. – И вы даже не можете предполагать, кто это может быть?
– Сначала я подумал на тётушку моей невесты. Но мы с ней имеем связь, она часто звонит Томе на работу, шлёт письма, телеграммы и посылки. И адрес наш ей знаком. Она приняла меня в семью. Но анонимную телеграмму отправил точно кто-то другой… Да и зачем тётушке тайно мне писать, если можно просто связаться напрямую?
– Ваша невеста тоже не знает о целях вашей поездки?
– Нет, я решил ей не говорить, дабы не волновать. Да и она бы меня не отпустила одного. Но я воспринял это как возможность! Если эта женщина мне действительно сможет помочь, я буду только рад.
– Но кто знает, какие цели она преследует, вы об этом не подумали, друг мой? Кто захочет помогать в таком непростом деле просто так? По доброте душевной? Тем более женщина… Чёрт его знает, что у них на уме! И даже чёрт порой ошибается.
