Она кашлянула, чтобы сбить оцепенение с горла, и вернуть себе дар речи. Гвиневра отреагировала еще хуже. Ей все вдруг стало понятно и сделалось королеве яростно. Ее отец, который так любил ее отдалился потому лишь, что теперь ждал нового ребенка! Значит, Гвиневра ему больше не нужна? Он ее больше не любит? Он не желает ее знать? Она не оправдала его надежд? Она подвела отца?
Тысяча мыслей пронеслась вихрем. Гвиневра судорожно вспомнила, что Марди едва-едва старше, чем она сама и от этого королеву замутило. Ей вдруг сделалось стыдно и больно, вмиг будто бы перекрыли все светлое, что оставалось в ее мире, и перед глазами проступила пелена мутноватой ржавой дымки.
-Ребенок? — осипло спросила Гвиневра, ее качнуло. Моргана тревожно взглянула на Гвиневру, лицо которой пошло красными некрасивыми пятнами.
-Твой брат или сестра, — попыталась приободрить Моргана, но как-то неуверенно и Гвиневра не отозвалась на ее слова, страшно взглянула на Марди, на ту единственную личность в этой комнате, которой она могла навредить без последствий. Она ненавидела отца, но не могла себе позволить сказать ему об этом, но в эту минуту ей хотелось терзать, и неважно кого, важно, чтобы лишь тот не ответил ей, ведь тогда она еще больше падет, и закачается чернота…
-Ныне служанки так прытки, — глухим голосом промолвила Гвиневра, — легко делают карьеру. Сначала у Морганы в прислужницах, теперь, вовремя раздвинув ноги, в любовницах моего отца…что дальше? Король? Здесь уж ты ребенком не обойдешься, надо что-то весомее, но ты ведь что-нибудь придумаешь, да?
И Гвиневра очаровательно улыбнулась. Марди зарыдала, Кармелид бросился к ней:
-Не смей реветь, дура! — прошипел он, — тебе нельзя волноваться! Это вредно для ребенка!
Он судорожно принялся вытирать ей слезы, и тут зарыдала, а вернее даже как-то завыла Гвиневра. Она вспомнила, как он говорил ей всегда «не смей рыдать, Гвиневра, ты станешь уродлива. Твое лицо распухнет от слез и ты никому не будешь нужна». И она глотала слезы. И она терпела, кусала губы до крови и тихонько дрожала…
-А? — Моргана, ошарашенная поведением королевы, ее резкой вспышкой и этим воем-плачем, как-то неловко коснулась руки королевы, но Гвиневра больно ударила фею по руке и, также плача, вылетела прочь из покоев, не разбирая совсем дороги.
-Ты бы тоже…шла, — посоветовал Кармелид, — и успокой ее! Королева не должна рыдать, ее лицо распухнет от слез и народ увидит, что она человек и что она слаба.
-Да пошли вы все, — ответила Моргана и вышла из покоев с тем расчетом, чтобы дверь за нею громко треснула. Она увидела Гвиневру почти сразу, в объятиях верной подруги Леи и кормилицы Агаты. Обе обнимали ее, Агата, склонив голову на голову Гвиневры, тоже тихонько всхлипывала. Моргане захотелось, чтобы и с нею так вот стояли, обнимали, прижимали к груди и гладили по волосам, чтобы плакали над ее печалями, но она, сделав вид, что не замечает их, прошла мимо, глотая колючие холодные слезы.
-Лили, — Уриен осторожно приблизился к беседке, где Лилиан что-то плела из трав, сначала создавая небольшой букетик, а потом, переплетая его с другим, с третьим…- что ты, так ладно, я не хочу знать!
-Садись, — предложила целительница, отодвигаясь в сторону на скамье, которую периодически пинал Мелеагант, когда особенно остро ругался с отцом. Уриен взглянул на бок скамейки — конечно, вмятина красноречивая!
-Спасибо. — Уриен сел, стараясь не задеть и не уронить никакой из чудаковатых букетиков.
-Это все для жителей деревни, — объяснила Лилиан, заметив его интерес, — я подписываю сборы и прикрепляю записки, кому и что принимать. Например, вот…жене кузнеца Эйлера нужно заваривать акант…
-Медвежью лапу что ль? — Уриен усмехнулся, крутя стебелек означенного растения, — у нас не по науке, у нас по чутью, лепесток похож на лапу.
-Правда, похож, — Лилиан улыбнулась, — но на языке цветов даже эта лапа имеет изящное значение, что-то в духе: «у тебя все получится», знаешь, его часто дарят в общем букете друзьям. А эти дубовые листья нужно будет растолочь для того, чтобы грудной кашель прошел у каменщиков, они с пылью постоянно возятся, и я решила отправить им их…
-А дубовые листья тоже что-то значат? — Уриен поднял вверх дубовый листочек, посмотрел на него через солнце, отложил обратно.
-Конечно, — Лилиан перевязала связку дубовых листьев шелковой лентой и привязала маленький ярлычок к ним, — все растения что-то значат. Для дубовых листьев — это дружба, а буквально; «ты редкий человек».
-Редкий…- Уриен призадумался, — я хочу сказать в цветах, что… черт, это сложнее, чем я думал. Я хочу сказать, что люблю. Понимаешь?
-Ну, учитывая, кому ты хочешь это сказать. — Лилиан вздохнула, ох, Уриен. Если белая астра, то «я люблю тебя больше, чем ты меня», а водяная лилия, например — «чувства во мне бушуют».
-Серьезно? — Уриен неловко взмахнул рукой, запуская пятерню в волосы, взлохматил шевелюру, — а еще есть варианты?
-Глоксиния — «мои чувства сильнее меня»? — предложила Лилиан, — еще есть цветок, который значит, что ты готов быть ее тенью. Или «если ты меня покинешь, мое сердце разорвется».
-Она покинула меня, а я еще почему-то жив, — мрачно заметил Уриен.
-Можешь розы, — Лилиан переплетала свои букеты, — но ими очень больно получить по рукам, если что.
-Или в морду, — Уриен поежился, — ладно, что там с тенью?
-Я принесу тебе, — пообещала Лилиан, — то, что нужно для тебя, растет в моих клумбах. Мелеагант дозволил мне выращивать все, что я хочу.
-Кстати, где наш редкий человек? — Уриен вдруг вспомнил, зачем вообще искал Лилиан, — на совещании, на совещании с Мерлином, или просто с Мерлином?
Последнее время Мелеагант и Мерлин много разговаривали. Тайна бесед не достигала ушей ни Лилиан, ни Уриена, они вообще не вмешивались в дела политические. Им казалось порою, что Мелеаганта нет в замке, но почему-то все функционировало и без него, даже прибывший испанец — Матео, отлаживал свою работу по перестройке кораблей так, что входил в ритм жизни замка. Уголь и камень добывался, леса рубили, бревна сплавляли по рекам, охотники продавали свои трофеи по тракту и армии тоже тренировались. Более того, даже крестьяне
трудились так, как будто бы находились под взором принца де Горра неусыпно, но этого не было. Он не контролировал, но в любую минуту, как знали советники, мог схватиться за любую область и начать проверку и советники старались, чтобы к моменту неожиданной встряски все было так, как должно быть и отлаживали работу таким образом, чтобы ничего не вызывало ни малейших подозрений у принца де Горра. Но он умудрялся все равно находить промашки и тогда, если промашки не устранялись, хотя могли бы исчезнуть, он уже не щадил.
-Где-то между совещанием с Мерлином и просто совещанием, кажется, — ответила Лилиан, — я редко его вижу, да, но я все понимаю. Я не жалуюсь. Мои цветы, мои растения…леса говорят со мною. Понимаешь?
-Эту водяную тварь.прости, мать твою приемную, не поймали?
-Не поймали, — Лилиан не взглянула на Лилиан, — и Николас, кажется, окончательно исчез. Я ничего не знаю, но меня тревожит то, что он постоянно в работе. Я не понимаю, как он может столько трудиться? Он то в разъездах, то в советах, то по полям… я не знаю уже. Что думать!
-Он всегда был таким, я не знаю, откуда у него столько сил. Но, — Уриен печально улыбнулся, — если у него все хорошо, я, пожалуй, уеду до своих земель.
-Я тебе уеду! — Лилиан возмутилась и поднялась со скамьи, травяная крошка посыпалась с ее колен на землю. — Я тебе уеду! Не смей меня оставлять с ним один на один, он же… он и монстр, и чудовище, и властитель. И совершенно несамостоятелен. Мне кажется, если его не погнать на обед, он вообще забудет, что надо есть.
-правильно кажется, — согласился Уриен, — это проверено. Но я здесь пока не очень нужен ему…
-Но ты нужен мне, — тихо заметила Лилиан, — не уезжай, пожалуйста. Если ты можешь остаться — останься.
Уриен помолчал почти две минуты, затем склонился к скамье, взял дубовые листья и торжественно вручил их Лилиан:
-Уговорила, ведьма! Вот вы как дети. Честное слово! Без взрослых остаться боитесь…
Гвиневра успокоилась не сразу. Прошла пара часов прежде, чем она смогла взять себя в руки и дозволила Агате расплести ей волосы и собрать в новую прическу. Пока Агата любовно вытаскивала из ее волос ленты и жемчуга, Гвиневра сидела перед нею на пуфике, держа в руках Маоласа. Мышонок терпеливо сидел на ее руке, грызя лесные орешки, и его длинный тоненький хвостик подрагивал от удовольствия. Гвиневра легонько гладила его нежную шерстку пальцем…
-Знаешь, Лея, я совсем перестала бояться мышат, — Гвиневра улыбалась, поглаживая шерстку питомца, — но Маоласа точно не боюсь. Только он совсем маленький, может ему корма не хватает?
-Хватает, — встряла Агата, — мышонок ваш, девушки, ест и ест, а все больше в домик свой уносит. Имя еще такое…
-А по мне — красиво, — заметила Гвиневра и взвизгнула, — ай! Ну, Агата, больно же!
-Прости старушку, дитя, — вздохнула кормилица, — я не хотела.
-Маолас — одно из имен принца де Горра, — ответила Лея. Ей не сиделось на месте, она вставала, начинала с безумным взором метаться по комнате, вдруг садилась и снова вставала, привнося в настроение Гвиневры (итак достаточно раздраженное), еще больше раздражительности.
-Принца де Горра7 — Гвиневра побелела от ужаса, — то есть…как? Он же Мелеагант!
-Хороший был юноша, — заметила агата, сплетая волосы Гвиневры в причудливую косу, — очень красивый, образованный, а взгляд…от его взгляда коленки всех девушек нашего двора дрожали.
-И не только вашего. — Лея попыталась сесть, но не смогла удержать себя на месте, — странное беспокойство во мне, я не могу!
-Попробуй не думать о плохом, — предложила Гвиневра, закусывая губу, — Лея, а он…часто говорил обо мне?
-Кто? — Лея слегка безумно взглянула на Гвиневру, будто сразу даже не узнавая ее, — принц?
-Да, принц. Он ведь хотел на мне жениться! — Гвиневра улыбнулась. К ее щекам прилила кровь, она порозовела. Ею овладело странное чувство безумного веселья и мечущаяся Лея, никак не находящая в себе силы усидеть на месте, и Агата — неповоротливая и медленная, вдруг слегка раздражали ее, но и не раздражали в то же время, сливаясь в ее ощущениях в странный поток чувств. Ей хотелось прыгать, визжать, кричать, танцевать, хохотать, любить…назло всем. Назло отцу. Назло мужу. Она вдруг осознала, что никогда не была такой, как сейчас и это странно удивило ее и заставило как-то рассмеяться, и тут же оборвался ее смех, когда отозвался он в груди ее желчным огоньком.
-Он вообще о вас не говорил, госпожа, — честно сказала Лея, — у него много дел. Всегда много дел. Если только…с Уриеном.
-Все равно ведь…хотел! — Гвиневра рассчитывала на то, что Лея сейчас поведает ей о том, что принц страдал о ней, и она тогда возможно почувствует себя лучше, а он был к ней равнодушен.
-Интересно, а как бы сложилась наша с ним жизнь? — Гвиневра не унималась, но веселие сменялось в ней яростью. Лея металась, не находя в себе силы сидеть спокойно. Она попила воды, надеясь успокоиться и поперхнулась, она стиснула руки, но синяки проступили на нежной коже почти сразу, причиняя боль, а она все не находила себе места. И металась, металась ее душа…
-Такой же, дитя, — ответила мудрая Агата, — принц де Горр пропадал бы на совещаниях и путешествиях, а вы были бы в замке. И рожали бы детей.
-Почему Моргана не делает так? — Гвиневра вдруг оттолкнула руку Агаты с гребнем, — не хочу! Перестань!
Она рывком поднялась, едва не уронила Маоласа, напрочь забыв о нем, спохватилась, поспешно посадила его в домик и Маолас, как почудилось Лее, почти по-человечески взглянул на королеву прежде, чем уйти к себе в свой приют.
-Почему и Артур, и Мелеагант не допускают меня к жизни? Почему я должна сидеть взаперти, пока у них…жизнь? Я не хочу довольствоваться лишь редким балом, да приемом, на который,
кстати, никто не явился! — раздражение юности прорывалось в ней. Лея испуганно взглянула на Гвиневру, но ее снова взметнуло изнутри какой-то силой.
-Угомонись! — обозлилась Гвиневра, — сядь уже, и перестань ходить.
-Простите, — Лея выскочила в коридор, ее стошнило прямо в коридоре и на минуту ей даже полегчало. Все то, что она испытала за последние дни, свадьба, смерть Октавии, разоблачение Кея и это странное тревожное чувство вернулось к ней в измененном облике, теперь ей было просто дурно.
-Персиваль.что…с Персивалем, — пока желудок ее очищался, просвет пришел к Лее и сплюнув на пол, Лея смогла сложить свою тревогу в имя…в имя своего мужа, которого она, быть может. И не любила, но сердце ее заходилось сейчас в кровавом плаче.
Тем временем Агата неосторожно заметила королеве:
-Дитя, вы росли на моих глазах, и я помню все, что было в вашей жизни, ваши слезы вы прятали в моем платье, и сейчас дозвольте мне сказать не как служанке, а как…кормилице, как матери.
-Что? — Гвиневра, проследившая за убежавшей Леей, не сразу даже сообразила, что это Агата там говорит, — да, говори, Агата, я просто хочу понять, почему я как в клетке, как в капкане, почему это со мною, почему? Почему моя жизнь складывается из клетки и золотых границ? Не делай того, Гвиневра, не ходи туда, Гвиневра! А еще: не люби, не живи, не дыши, не смейся, не ешь, не танцуй, не развлекайся, не забавляйся…ни-че-го. Мне нельзя ничего! Меня не пускают к делам. А та же Моргана… разве она проводит свою жизнь так, как я? Разве она занята одними молениями, чтением стихов, беседами с дамами и шитьем? Нет, вы не увидите Моргану за иголкою и пяльцами, нет, вы увидите ее в совете, среди мужчин! Или на конюшне, где она скачет не в дамском седле, а как мужчина! И еще…ей можно пить вино столько, сколько она хочет! А мне нельзя! Я должна сидеть только и улыбаться, сидеть и улыбаться… я — ничто, я просто дополнение к трону короля, которое даже к отцу не пускают слуги!
Ее раздражение, такое редкое, копившееся столько лет, прорывалось. Она поняла, что ничего не значит для мужа давно, но еще теплилась надежда! Но для отца…как легко он променял ее на свою любовницу, на эту дворовую девку, на эту…как ее там зовут? Гвиневра даже не смогла от ярости вспомнить имя девушки, так ее душила ненависть.
А Гвиневра осталась ни с чем. Ни с кем. Она не была нужна отцу. Почему-то сейчас это причинило ей больше боли, чем все его прежние оскорбления и все его прежние деяния, в которых он демонстрировал, что дочь для него — средство достижения цели, не больше.
-Дитя мое, — воззвала Агата, которая с ужасом следила за Гвиневрой. Сложив руки на толстом своем животе, — дитя!
-Да, агата, ты же хотела что-то сказать…- Гвиневра вспомнила об этом и попыталась улыбнуться, — я слушаю тебя!
-Дитя, ты так изменилась, — Агате тяжело давались слова, но она чувствовала, что должна была это сказать. — Я тревожусь за тебя. Потому что не узнаю больше той хрупкой девочки, которая разговаривала с птичками, которая собирала бабочек и босою бегала по изумрудной траве тайком от отца.
-Потому что отец твердил мне, что у меня ноги будут кривые, если я буду бегать босою, — промолвила Гвиневра странным голосом.
Тысяча мыслей пронеслась вихрем. Гвиневра судорожно вспомнила, что Марди едва-едва старше, чем она сама и от этого королеву замутило. Ей вдруг сделалось стыдно и больно, вмиг будто бы перекрыли все светлое, что оставалось в ее мире, и перед глазами проступила пелена мутноватой ржавой дымки.
-Ребенок? — осипло спросила Гвиневра, ее качнуло. Моргана тревожно взглянула на Гвиневру, лицо которой пошло красными некрасивыми пятнами.
-Твой брат или сестра, — попыталась приободрить Моргана, но как-то неуверенно и Гвиневра не отозвалась на ее слова, страшно взглянула на Марди, на ту единственную личность в этой комнате, которой она могла навредить без последствий. Она ненавидела отца, но не могла себе позволить сказать ему об этом, но в эту минуту ей хотелось терзать, и неважно кого, важно, чтобы лишь тот не ответил ей, ведь тогда она еще больше падет, и закачается чернота…
-Ныне служанки так прытки, — глухим голосом промолвила Гвиневра, — легко делают карьеру. Сначала у Морганы в прислужницах, теперь, вовремя раздвинув ноги, в любовницах моего отца…что дальше? Король? Здесь уж ты ребенком не обойдешься, надо что-то весомее, но ты ведь что-нибудь придумаешь, да?
И Гвиневра очаровательно улыбнулась. Марди зарыдала, Кармелид бросился к ней:
-Не смей реветь, дура! — прошипел он, — тебе нельзя волноваться! Это вредно для ребенка!
Он судорожно принялся вытирать ей слезы, и тут зарыдала, а вернее даже как-то завыла Гвиневра. Она вспомнила, как он говорил ей всегда «не смей рыдать, Гвиневра, ты станешь уродлива. Твое лицо распухнет от слез и ты никому не будешь нужна». И она глотала слезы. И она терпела, кусала губы до крови и тихонько дрожала…
-А? — Моргана, ошарашенная поведением королевы, ее резкой вспышкой и этим воем-плачем, как-то неловко коснулась руки королевы, но Гвиневра больно ударила фею по руке и, также плача, вылетела прочь из покоев, не разбирая совсем дороги.
-Ты бы тоже…шла, — посоветовал Кармелид, — и успокой ее! Королева не должна рыдать, ее лицо распухнет от слез и народ увидит, что она человек и что она слаба.
-Да пошли вы все, — ответила Моргана и вышла из покоев с тем расчетом, чтобы дверь за нею громко треснула. Она увидела Гвиневру почти сразу, в объятиях верной подруги Леи и кормилицы Агаты. Обе обнимали ее, Агата, склонив голову на голову Гвиневры, тоже тихонько всхлипывала. Моргане захотелось, чтобы и с нею так вот стояли, обнимали, прижимали к груди и гладили по волосам, чтобы плакали над ее печалями, но она, сделав вид, что не замечает их, прошла мимо, глотая колючие холодные слезы.
***
-Лили, — Уриен осторожно приблизился к беседке, где Лилиан что-то плела из трав, сначала создавая небольшой букетик, а потом, переплетая его с другим, с третьим…- что ты, так ладно, я не хочу знать!
-Садись, — предложила целительница, отодвигаясь в сторону на скамье, которую периодически пинал Мелеагант, когда особенно остро ругался с отцом. Уриен взглянул на бок скамейки — конечно, вмятина красноречивая!
-Спасибо. — Уриен сел, стараясь не задеть и не уронить никакой из чудаковатых букетиков.
-Это все для жителей деревни, — объяснила Лилиан, заметив его интерес, — я подписываю сборы и прикрепляю записки, кому и что принимать. Например, вот…жене кузнеца Эйлера нужно заваривать акант…
-Медвежью лапу что ль? — Уриен усмехнулся, крутя стебелек означенного растения, — у нас не по науке, у нас по чутью, лепесток похож на лапу.
-Правда, похож, — Лилиан улыбнулась, — но на языке цветов даже эта лапа имеет изящное значение, что-то в духе: «у тебя все получится», знаешь, его часто дарят в общем букете друзьям. А эти дубовые листья нужно будет растолочь для того, чтобы грудной кашель прошел у каменщиков, они с пылью постоянно возятся, и я решила отправить им их…
-А дубовые листья тоже что-то значат? — Уриен поднял вверх дубовый листочек, посмотрел на него через солнце, отложил обратно.
-Конечно, — Лилиан перевязала связку дубовых листьев шелковой лентой и привязала маленький ярлычок к ним, — все растения что-то значат. Для дубовых листьев — это дружба, а буквально; «ты редкий человек».
-Редкий…- Уриен призадумался, — я хочу сказать в цветах, что… черт, это сложнее, чем я думал. Я хочу сказать, что люблю. Понимаешь?
-Ну, учитывая, кому ты хочешь это сказать. — Лилиан вздохнула, ох, Уриен. Если белая астра, то «я люблю тебя больше, чем ты меня», а водяная лилия, например — «чувства во мне бушуют».
-Серьезно? — Уриен неловко взмахнул рукой, запуская пятерню в волосы, взлохматил шевелюру, — а еще есть варианты?
-Глоксиния — «мои чувства сильнее меня»? — предложила Лилиан, — еще есть цветок, который значит, что ты готов быть ее тенью. Или «если ты меня покинешь, мое сердце разорвется».
-Она покинула меня, а я еще почему-то жив, — мрачно заметил Уриен.
-Можешь розы, — Лилиан переплетала свои букеты, — но ими очень больно получить по рукам, если что.
-Или в морду, — Уриен поежился, — ладно, что там с тенью?
-Я принесу тебе, — пообещала Лилиан, — то, что нужно для тебя, растет в моих клумбах. Мелеагант дозволил мне выращивать все, что я хочу.
-Кстати, где наш редкий человек? — Уриен вдруг вспомнил, зачем вообще искал Лилиан, — на совещании, на совещании с Мерлином, или просто с Мерлином?
Последнее время Мелеагант и Мерлин много разговаривали. Тайна бесед не достигала ушей ни Лилиан, ни Уриена, они вообще не вмешивались в дела политические. Им казалось порою, что Мелеаганта нет в замке, но почему-то все функционировало и без него, даже прибывший испанец — Матео, отлаживал свою работу по перестройке кораблей так, что входил в ритм жизни замка. Уголь и камень добывался, леса рубили, бревна сплавляли по рекам, охотники продавали свои трофеи по тракту и армии тоже тренировались. Более того, даже крестьяне
трудились так, как будто бы находились под взором принца де Горра неусыпно, но этого не было. Он не контролировал, но в любую минуту, как знали советники, мог схватиться за любую область и начать проверку и советники старались, чтобы к моменту неожиданной встряски все было так, как должно быть и отлаживали работу таким образом, чтобы ничего не вызывало ни малейших подозрений у принца де Горра. Но он умудрялся все равно находить промашки и тогда, если промашки не устранялись, хотя могли бы исчезнуть, он уже не щадил.
-Где-то между совещанием с Мерлином и просто совещанием, кажется, — ответила Лилиан, — я редко его вижу, да, но я все понимаю. Я не жалуюсь. Мои цветы, мои растения…леса говорят со мною. Понимаешь?
-Эту водяную тварь.прости, мать твою приемную, не поймали?
-Не поймали, — Лилиан не взглянула на Лилиан, — и Николас, кажется, окончательно исчез. Я ничего не знаю, но меня тревожит то, что он постоянно в работе. Я не понимаю, как он может столько трудиться? Он то в разъездах, то в советах, то по полям… я не знаю уже. Что думать!
-Он всегда был таким, я не знаю, откуда у него столько сил. Но, — Уриен печально улыбнулся, — если у него все хорошо, я, пожалуй, уеду до своих земель.
-Я тебе уеду! — Лилиан возмутилась и поднялась со скамьи, травяная крошка посыпалась с ее колен на землю. — Я тебе уеду! Не смей меня оставлять с ним один на один, он же… он и монстр, и чудовище, и властитель. И совершенно несамостоятелен. Мне кажется, если его не погнать на обед, он вообще забудет, что надо есть.
-правильно кажется, — согласился Уриен, — это проверено. Но я здесь пока не очень нужен ему…
-Но ты нужен мне, — тихо заметила Лилиан, — не уезжай, пожалуйста. Если ты можешь остаться — останься.
Уриен помолчал почти две минуты, затем склонился к скамье, взял дубовые листья и торжественно вручил их Лилиан:
-Уговорила, ведьма! Вот вы как дети. Честное слово! Без взрослых остаться боитесь…
***
Гвиневра успокоилась не сразу. Прошла пара часов прежде, чем она смогла взять себя в руки и дозволила Агате расплести ей волосы и собрать в новую прическу. Пока Агата любовно вытаскивала из ее волос ленты и жемчуга, Гвиневра сидела перед нею на пуфике, держа в руках Маоласа. Мышонок терпеливо сидел на ее руке, грызя лесные орешки, и его длинный тоненький хвостик подрагивал от удовольствия. Гвиневра легонько гладила его нежную шерстку пальцем…
-Знаешь, Лея, я совсем перестала бояться мышат, — Гвиневра улыбалась, поглаживая шерстку питомца, — но Маоласа точно не боюсь. Только он совсем маленький, может ему корма не хватает?
-Хватает, — встряла Агата, — мышонок ваш, девушки, ест и ест, а все больше в домик свой уносит. Имя еще такое…
-А по мне — красиво, — заметила Гвиневра и взвизгнула, — ай! Ну, Агата, больно же!
-Прости старушку, дитя, — вздохнула кормилица, — я не хотела.
-Маолас — одно из имен принца де Горра, — ответила Лея. Ей не сиделось на месте, она вставала, начинала с безумным взором метаться по комнате, вдруг садилась и снова вставала, привнося в настроение Гвиневры (итак достаточно раздраженное), еще больше раздражительности.
-Принца де Горра7 — Гвиневра побелела от ужаса, — то есть…как? Он же Мелеагант!
-Хороший был юноша, — заметила агата, сплетая волосы Гвиневры в причудливую косу, — очень красивый, образованный, а взгляд…от его взгляда коленки всех девушек нашего двора дрожали.
-И не только вашего. — Лея попыталась сесть, но не смогла удержать себя на месте, — странное беспокойство во мне, я не могу!
-Попробуй не думать о плохом, — предложила Гвиневра, закусывая губу, — Лея, а он…часто говорил обо мне?
-Кто? — Лея слегка безумно взглянула на Гвиневру, будто сразу даже не узнавая ее, — принц?
-Да, принц. Он ведь хотел на мне жениться! — Гвиневра улыбнулась. К ее щекам прилила кровь, она порозовела. Ею овладело странное чувство безумного веселья и мечущаяся Лея, никак не находящая в себе силы усидеть на месте, и Агата — неповоротливая и медленная, вдруг слегка раздражали ее, но и не раздражали в то же время, сливаясь в ее ощущениях в странный поток чувств. Ей хотелось прыгать, визжать, кричать, танцевать, хохотать, любить…назло всем. Назло отцу. Назло мужу. Она вдруг осознала, что никогда не была такой, как сейчас и это странно удивило ее и заставило как-то рассмеяться, и тут же оборвался ее смех, когда отозвался он в груди ее желчным огоньком.
-Он вообще о вас не говорил, госпожа, — честно сказала Лея, — у него много дел. Всегда много дел. Если только…с Уриеном.
-Все равно ведь…хотел! — Гвиневра рассчитывала на то, что Лея сейчас поведает ей о том, что принц страдал о ней, и она тогда возможно почувствует себя лучше, а он был к ней равнодушен.
-Интересно, а как бы сложилась наша с ним жизнь? — Гвиневра не унималась, но веселие сменялось в ней яростью. Лея металась, не находя в себе силы сидеть спокойно. Она попила воды, надеясь успокоиться и поперхнулась, она стиснула руки, но синяки проступили на нежной коже почти сразу, причиняя боль, а она все не находила себе места. И металась, металась ее душа…
-Такой же, дитя, — ответила мудрая Агата, — принц де Горр пропадал бы на совещаниях и путешествиях, а вы были бы в замке. И рожали бы детей.
-Почему Моргана не делает так? — Гвиневра вдруг оттолкнула руку Агаты с гребнем, — не хочу! Перестань!
Она рывком поднялась, едва не уронила Маоласа, напрочь забыв о нем, спохватилась, поспешно посадила его в домик и Маолас, как почудилось Лее, почти по-человечески взглянул на королеву прежде, чем уйти к себе в свой приют.
-Почему и Артур, и Мелеагант не допускают меня к жизни? Почему я должна сидеть взаперти, пока у них…жизнь? Я не хочу довольствоваться лишь редким балом, да приемом, на который,
кстати, никто не явился! — раздражение юности прорывалось в ней. Лея испуганно взглянула на Гвиневру, но ее снова взметнуло изнутри какой-то силой.
-Угомонись! — обозлилась Гвиневра, — сядь уже, и перестань ходить.
-Простите, — Лея выскочила в коридор, ее стошнило прямо в коридоре и на минуту ей даже полегчало. Все то, что она испытала за последние дни, свадьба, смерть Октавии, разоблачение Кея и это странное тревожное чувство вернулось к ней в измененном облике, теперь ей было просто дурно.
-Персиваль.что…с Персивалем, — пока желудок ее очищался, просвет пришел к Лее и сплюнув на пол, Лея смогла сложить свою тревогу в имя…в имя своего мужа, которого она, быть может. И не любила, но сердце ее заходилось сейчас в кровавом плаче.
Тем временем Агата неосторожно заметила королеве:
-Дитя, вы росли на моих глазах, и я помню все, что было в вашей жизни, ваши слезы вы прятали в моем платье, и сейчас дозвольте мне сказать не как служанке, а как…кормилице, как матери.
-Что? — Гвиневра, проследившая за убежавшей Леей, не сразу даже сообразила, что это Агата там говорит, — да, говори, Агата, я просто хочу понять, почему я как в клетке, как в капкане, почему это со мною, почему? Почему моя жизнь складывается из клетки и золотых границ? Не делай того, Гвиневра, не ходи туда, Гвиневра! А еще: не люби, не живи, не дыши, не смейся, не ешь, не танцуй, не развлекайся, не забавляйся…ни-че-го. Мне нельзя ничего! Меня не пускают к делам. А та же Моргана… разве она проводит свою жизнь так, как я? Разве она занята одними молениями, чтением стихов, беседами с дамами и шитьем? Нет, вы не увидите Моргану за иголкою и пяльцами, нет, вы увидите ее в совете, среди мужчин! Или на конюшне, где она скачет не в дамском седле, а как мужчина! И еще…ей можно пить вино столько, сколько она хочет! А мне нельзя! Я должна сидеть только и улыбаться, сидеть и улыбаться… я — ничто, я просто дополнение к трону короля, которое даже к отцу не пускают слуги!
Ее раздражение, такое редкое, копившееся столько лет, прорывалось. Она поняла, что ничего не значит для мужа давно, но еще теплилась надежда! Но для отца…как легко он променял ее на свою любовницу, на эту дворовую девку, на эту…как ее там зовут? Гвиневра даже не смогла от ярости вспомнить имя девушки, так ее душила ненависть.
А Гвиневра осталась ни с чем. Ни с кем. Она не была нужна отцу. Почему-то сейчас это причинило ей больше боли, чем все его прежние оскорбления и все его прежние деяния, в которых он демонстрировал, что дочь для него — средство достижения цели, не больше.
-Дитя мое, — воззвала Агата, которая с ужасом следила за Гвиневрой. Сложив руки на толстом своем животе, — дитя!
-Да, агата, ты же хотела что-то сказать…- Гвиневра вспомнила об этом и попыталась улыбнуться, — я слушаю тебя!
-Дитя, ты так изменилась, — Агате тяжело давались слова, но она чувствовала, что должна была это сказать. — Я тревожусь за тебя. Потому что не узнаю больше той хрупкой девочки, которая разговаривала с птичками, которая собирала бабочек и босою бегала по изумрудной траве тайком от отца.
-Потому что отец твердил мне, что у меня ноги будут кривые, если я буду бегать босою, — промолвила Гвиневра странным голосом.
