Но если юг поддержал и накормил столицу, если дошли, наконец, обозы, то какое уже теперь дело до возмущений по поводу переворота и бойни? Прошло много дней и теперь уже затягивается память. Так пусть, пусть это происходит. Народ не против. Народ утоляет голод.
Советники короля же стараются, чтобы это утоление не уничтожило вообще всё привезённое, потому что юг хоть и поддержал Мираса, но всегда отличался мятежностью. Непостоянный, шаткий и слишком уж вольный.
Но народ не в обиде. Он пока доволен и видит надежду. А вот король Мирас готовится прекратить вольность юга и подчинить надолго. Но кто в толпе задумается об этом? Да и кто на юге помыслит?
Сегодня жизнь идёт - уже хорошо!
А если юг с королём, значит, считанные дни до перехода востока под полное владычество Его Величества, да будут дни его долги! Восток не любит войны, хоть и умеет её вести. Восток любит торговлю, любит договориться больше, чем воевать. Он слишком бережёт своих жителей для того, чтобы отдавать на резню, место которой есть в любой войне.
И вот – новая весть уже близка! Едут посланцы с юга, представители высших домов, чтобы присягнуть королю, и с востока двинулись тоже всадники. Первым нечего искупать, они с первых дней с Мирасом, да только мороз подвёл их горячую добродетель. А вторые за то, что колебались, за то, что не сразу бросились под присягу, везут и расплату: новый, не самый выгодный для себя договор, да торговые дары. Всё лучше войны!
Не успевает в народе пройтись эта весть, как проскальзывает змеёй и следующая: западный удел тоже начинает подготовку к присяге королю Мирасу, да будут дни его долги. Ещё бы! В тех краях ценят удобство, и не любят терять союзников. А если юг и восток будут с королём, если войдут в его совет от своих уделов, то покориться следом не самая худшая идея, главное, успеть.
Таким образом отмалчивается лишь север. Закупоренный, жестокий, он ожидает войны. Что ж, север никогда не любил подчиняться и не искал выгоды, всегда требуя особенного к себе отношения и пытаясь обособиться.
-Север поплатится, - шепчут в народе, и в первые говорят о короле Мирасе с придыханием и восторгом, потому что король, который страшен другим, вызывает восхищенный трепет у своих. Пусть лучше карает других, благо. Есть кого карать, но не касается своих!
А северу злорадствуют: доиграются, гордецы!
Но не успевают и эти мысли, эти шёпоты и злорадство пройтись по народу со всем шиком и размахом, как вдруг новое: один из советников короля, граф Сонор арестован по приказу самого Мираса и его людьми.
Тревожно? Нет. графа Сонора знают мало. Знают, что он въедлив, внимателен, но в его невиновность никому не верится. Обвинений точных никто не знает, потому реагируют и полнятся слухи:
-Казнокрад!
-Заговорщик!
-Отравитель!
-Он торговал с севером! – версия за версией, правды никто не знает, но сочувствия особенного нет. графа Сонора не очень хорошо лично знают в народе. От его имени раздавали зерно в первые дни смуты? Ну и что? Мало ли кто там, под именем? Да и когда это было?
-Совесть его грызла за грехи, вот и очищал! – выдаёт кто-то догадливый и всё вдруг сходится. Был добр с народом – значит, был врагом короля. Обвинений нет, значит, сам король страдает от того, что вынужден обвинить своего же советника.
-Поделом! Луал рассудит!
И никто в народе не близок к правде, понятной советникам. Граф Сонор опасен. Обвинение против него собрано нарочитое, всё-таки слишком грубо, но король цепляется за это, потому что Сонор не тот человек, который будет сносить интриги, которые неизменно придут в скором времени совсем в другом масштабе. Когда в Совете появятся представители юга, запада и востока – вот тут есть масштаб и ярость интриг, коварство и подлость. Люди собственной чести не нужны в таком месте. Король подумывал отправить Сонора подальше, прочь от двора, но не мог допустить такого риска. Всё, что имеет хоть малый шанс на существование, должно быть просчитано, и Мирас, да будут дни его долги, решает защититься лишний раз.
И такой подарок! Велес будет больше нужен, чем Сонор. Мясник нужнее графа. И вспомнилось, как назло, королю Мирасу, что и предки графа Сонора больше тяготели к прежнему правлению, к прежнему, сверженному королю.
Вспомнилось случайно, мимолётно, но…всё же вспомнилось, и это было решающим.
Граф арестован. графа буду судить, а может быть, уже осудили и тогда…что тогда? Народ не шепчется об участи, потому что какой-то граф подле короля мало занимает народ.
И если так незаметно, без шума, с лёгким издевательством прошло падение графа Сонора, то что говорить о тихой советнице Атенаис? Кто-то, разнося весть, даже неправильно назвал её имя…в самом деле, Сиротская Коллегия и в своём существовании была тихой, ей от сезона в сезон урезали содержание, то теперь, когда какая-то советница пыталась снова собрать детей, какое дело? Даже дети, беспризорники, не имевшие завтрашнего дня, не желали больше возвращаться под контроль, да и боялись после ночи бойни, когда некуда было деться из Коллегии, когда по улицам летела смерть, пылало, звучали крики, брань…
Так зачем отмечать то, что какая-то, в общем-то, неуважаемая, незаметная советница умерла? Да и как-то странно это произошло. Непонятно, то ли сердце у неё остановилось, то ли отравилась, то ли ещё как… умерла и всё.
-Это она была любовницей графа Сонора, а узнав об его аресте, покончила с собой! – решили негромко, но кто-то возразил:
-Они просто на пару дела проворачивали, вот и побоялась, что следом за ним и её арестуют.
На этом всё обсуждение было кончено. Не говорили пока о новых назначениях, да и не до того было…
Говорили о других вещах. О том, например, что по идее советницы короля Мираса – Арахны, часть зерна запрятали на чёрный день.
Мнения разделились от:
-Дрянная девка! Сама-то, небось, жрёт в три горла, а до народа нет дела!
До:
-Правильно, если что-то случится и юг отвернётся, мы сумеем пережить голод!
и здесь правда начиналась с того, что Арахна до определенного момента вообще не знала, что от её имени было составлено предложение о частичной перевозке зерна. Да и плевать ей было и сегодня, куда там отправилось то самое зерно. Арест графа Сонора открыл для неё новую бездну мучений.
Арахна была законницей, но не могла добиться разрешения вести следствии над графом по закону. Король мягко, но жёстко ответил ей в письме, что дело не касается законов Маары, а значит, лезть не следует. Тон письма не был злым или раздражительным, но сухость языка говорила ясно: не лезь!
Арахна мучилась. Ей мерещился в беспамятстве, которое никак не походило на сон, граф Сонор, бледный, дисциплинированный и несчастный. Графа то казнили, то арестовывали, а он не сопротивлялся и лишь печально искал поддержки.
Арахна просыпался в ужасе, и уже наяву продолжала своё метание.
Самоубийство Атенаис тоже наложило свой отпечаток. Советница ещё трижды пыталась добиться беседы с Арахной, рыдала и умоляла простить её слабость в деле по графу Сонору, клялась, что не хотела, молила, рыдала, билась, но Арахна осталась непреклонна.
У Атенаис не осталось никаких больше сомнений в собственной ничтожности и она, и без того находящаяся на грани истерии с самого начала смуты, приняла накануне яд.
На тело был вызван Мальт. Он обнаружил записку, написанную корявым почерком: «Простите все, я больше не могу», и, опять же, заботясь об Арахне, и не желая вешать на неё груз ещё и этой вины, уничтожил записку.
Но уже успел пройтись слух о том, что записка была. Если бы личность Атенаис была бы куда более яркой и значащей, то и смерть её не осталась бы без внимания, но она не значила много и умерла точно также. то ли сердце остановилось, то ли яд…
И во всём этом Мальт допустил одну ошибку: он сам учил Арахну не доверять никому. Она же, лишённая нормального сна, действующая в мире метаний, прознавшая о том, что от советников не только Атенаис подала жалобу на Сонора, крепко задумалась о том, кто мог бы быть вторым предателем. Имена, лица мелькали перед её мысленным взором каждый раз, пока Арахна разбирала бумаги или, лёжа в темноте без сна, смотрела в потолок.
Она много думала, отгоняя самое очевидное, желая бы даже свалить вину на Эжона, но раз за разом убеждалась, что если кто-то из советников подал вторую жалобу на Сонора, то это был Мальт. Мальт, втянувший её во всё, Мальт, дорогой ей, единственный, кто был близок.
Арахна могла бы прекратить эту муку, поговорив бы с самим Мальтом, но боялась, что в разговоре прозвучит правда, или она сама углядит её в каком-нибудь нервном жесте. А так, сомневаясь, она выбирала другую агонию, но в ней хотя бы можно было сказать: Мальт не предал меня.
Но Арахна, хоть и не бросала обвинения, всё же отдалилась и отдалилась значительно от него. Теперь Мальт не мог получить вход в её кабинет в любое время, она либо отсутствовала, либо предупреждала дежурных о том, что они должны солгать и запиралась, либо убегала, вроде бы, по делам.
Мальт понимал, что что-то происходит и не хотел неизвестности. Однажды он даже ввалился к ней глубокой ночью, рассчитывая на то, что уж ночью она никуда спешить не будет и потерпел поражение: Арахна лежала в своём кабинете, на софе, но спала так крепко, что не пробудилась ни от его появления, ни от его осторожной попытки к пробуждению. Прежде за нею такого не было, но Мальту оставалось уйти.
И едва он закрыл дверь, Арахна открыла глаза. Разумеется, она не спала и ей стоило большого труда не выдать себя и продолжать дышать ровно, как полагается спящей. Но присутствие Мальта, необходимость поговорить с ним, если бы он обнаружил только её пробуждение, вынуждала её к этому.
Арахна чувствовала себя запачканной сверх меры, использованной, выпотрошенной. Иногда ей чудилось, что все её обвинения к Мальту, обвинения невысказанные и от этого ещё более страшные, напрасны и безумны и тогда хотелось его видеть. А порою – что все её подозрения на редкость верны и крепки, и она никогда не была так близка к правде, а он просто использовал её как марионетку, как говорящую куклу, направляя по своей воле.
Так или иначе, но длилась агония. Она общалась с Мальтом вынужденно, лишь о делах, а чаще всего – и того избегала, привлекая либо гонцов, либо Персиваля, который неожиданно стал мягок, предупредителен, а самое главное – не был навязчив.
По некоторым вопросам Арахна перестала советоваться с Мальтом. Она словно бы вспомнила, что тоже советница и ей держать ответ перед королём и Маарой, а закон, да разве владеет им только Мальт?
Дошло до того, что когда Ольсен, спасённый вместе с Лаготом и Вимарком из патрульного Штаба, пришёл к Арахне, чтобы представить ей новых найденных пропагандистов, она не вмешала к этому Мальта.
К слову, Ольсен оказался той самой находкой, которой так не хватало прежде. Он, казалось, обладал удивительно цепким взглядом, и выхватывал в толпе художников, поэтов, драматургов, уличных певцов, которые могли творить и готовы были работать на восхваление нового порядка. Вскоре Ольсен собрал вокруг себя уже пару десятков таких новых творцов, и не было более возможности размещать их в бывшей Коллегии Дознания.
Арахна переговорила с Эжоном, который был внимателен и умён, а потому не спрашивал ни о том, знает ли про этот разговор Мальт, ни о том, почему в самом начале дня от Арахны несёт запахом дешёвого вина.
Нет, все эти вопросы не волновали советника, и он просто предложил на выбор пару зданий для пропагандистского центра, и вскоре Арахна и Эжон предстали перед самим Мирасом, да будут дни его долги, докладывая об успехах.
Король остался доволен Арахной. Ему не было заметно отчуждение ее и Мальта, он видел лишь результат: девушка, чьи родители когда-то погибли за Мираса, наконец, начала предлагать и работать, оправдывать свой пост.
Ольсен, правда, пытался ещё согласовывать памфлеты и творения, выходящие на улицу от разных авторов, и понял, что согласование нужно вести с Арахной, но она плевать хотела… словом, Ольсен негласно стал ответственным за это направление.
Но лучшего кандидата и желать было нельзя! Маара стабильно наполнялась листовками, песенками, частушками, балладами, короткими представлениями, восхвалениями и даже анекдотами, в которых не было ни дурного слова о советниках и Мирасе, напротив, суть их сводилась к тому, что раньше, при другом короле, все было плохо, а теперь всё будет хорошо. Нужно подождать и всё будет!
Патрульный штаб, привыкший налетать на кабаки и людей, обыскивая их на предмет неугодной, высмеивающей советников и короля произведений, был в замешательстве и неуклонно сокращалось количество арестов. Велес неистовствовал. Власть крови, необходимая и полюбившаяся ему, ускользала…
Но Велес привык к власти! Он желал её и не мог расстаться просто так. И пусть народ понимал, что его уводят от реальности, рисуя и плетя необыкновенные образы счастья, но он был готов обмануться. После мороза и голода очень хочется ошибиться, очень хочется поверить, и понемногу ослабевали позиции противников короля Мираса.
Затихали казни, прибавлялась бумажная работа, но Арахну точила неизвестность. Она даже думать забыла про Велеса, про Атенаис…отложила до лучших времен. Её тяготили размышления о Мальте и графе Соноре.
А в это время очень энергичный Ольсен, не знающий, куда ещё деть свою энергию, критически оглядывая бесталанного и совсем нетворческого Лагота, вдруг сказал:
-Ты будешь символом улиц народа!
-Чего? – испугался Лагот, который уже понял, что своё спасение надо оправдывать. У Ольсена, негласно возглавившего восхваление Мираса он был на должности «принеси-подай-понюхай». И теперь очень боялся смены своей стабильной деятельности на что-то иное. Хотя и имел надежду и даже дерзновение на этот счёт.
-Не согласен, - пьяно возразил Вимарк. Этот юноша, вышедший и патрульных, когда-то не побоявшийся заговорить с Арахной, теперь почти беспробудно пил. Его оскорбляла мысль о том, что все его памфлеты правят и переправляют и держат, единственно, из-за имени прославленного отца-поэта.
-Тебя не спрашивают! – заверил Ольсен, оббегая Лагота. – да, да! У тебя фигура горожанина, повадки крестьянина. Ты можешь громко читать стихи, ты станешь воплощать все наши бумажные образы!
Лагот испугался ещё больше:
-Вопло…
-Да! – Ольсена было уже не остановить. – да! Мы разбрасываем памфлеты, мы атакуем газеты, карикатуры…но нам нужен человеческий образ, этакий герой народа! Друг, брат ему! Тот, кто скажет за народ от его имени!
-Я ничего не умею, - Лагот попытался увильнуть.
-Другой образ. Более воинственный, мужественный…- вслух размышлял Ольсен, не слушая и возражения, - повадки…надо взять зелёный цвет в одежде. Цвет весны, цвет надежды. И, пожалуй, белый. Нет, пошло! Красный? Кроваво. Черный – мрачно. Желтый? В цвет флага Маары!
Лагот попытался воззвать ещё раз:
-Но я не поэт и не…
-тебе надо будет лишь появляться перед народом, и читать по заготовке, - успокоил Ольсен, внимая, наконец, напуганному Лаготу. – Но такой проект я должен согласовать! Одевайся, пойдем к Арахне!
-Она не позволит, - пьяно пробормотал Вимарк, едва-едва не проваливаясь в сон прямо за столом. – она не позво…
Советники короля же стараются, чтобы это утоление не уничтожило вообще всё привезённое, потому что юг хоть и поддержал Мираса, но всегда отличался мятежностью. Непостоянный, шаткий и слишком уж вольный.
Но народ не в обиде. Он пока доволен и видит надежду. А вот король Мирас готовится прекратить вольность юга и подчинить надолго. Но кто в толпе задумается об этом? Да и кто на юге помыслит?
Сегодня жизнь идёт - уже хорошо!
А если юг с королём, значит, считанные дни до перехода востока под полное владычество Его Величества, да будут дни его долги! Восток не любит войны, хоть и умеет её вести. Восток любит торговлю, любит договориться больше, чем воевать. Он слишком бережёт своих жителей для того, чтобы отдавать на резню, место которой есть в любой войне.
И вот – новая весть уже близка! Едут посланцы с юга, представители высших домов, чтобы присягнуть королю, и с востока двинулись тоже всадники. Первым нечего искупать, они с первых дней с Мирасом, да только мороз подвёл их горячую добродетель. А вторые за то, что колебались, за то, что не сразу бросились под присягу, везут и расплату: новый, не самый выгодный для себя договор, да торговые дары. Всё лучше войны!
Не успевает в народе пройтись эта весть, как проскальзывает змеёй и следующая: западный удел тоже начинает подготовку к присяге королю Мирасу, да будут дни его долги. Ещё бы! В тех краях ценят удобство, и не любят терять союзников. А если юг и восток будут с королём, если войдут в его совет от своих уделов, то покориться следом не самая худшая идея, главное, успеть.
Таким образом отмалчивается лишь север. Закупоренный, жестокий, он ожидает войны. Что ж, север никогда не любил подчиняться и не искал выгоды, всегда требуя особенного к себе отношения и пытаясь обособиться.
-Север поплатится, - шепчут в народе, и в первые говорят о короле Мирасе с придыханием и восторгом, потому что король, который страшен другим, вызывает восхищенный трепет у своих. Пусть лучше карает других, благо. Есть кого карать, но не касается своих!
А северу злорадствуют: доиграются, гордецы!
Но не успевают и эти мысли, эти шёпоты и злорадство пройтись по народу со всем шиком и размахом, как вдруг новое: один из советников короля, граф Сонор арестован по приказу самого Мираса и его людьми.
Тревожно? Нет. графа Сонора знают мало. Знают, что он въедлив, внимателен, но в его невиновность никому не верится. Обвинений точных никто не знает, потому реагируют и полнятся слухи:
-Казнокрад!
-Заговорщик!
-Отравитель!
-Он торговал с севером! – версия за версией, правды никто не знает, но сочувствия особенного нет. графа Сонора не очень хорошо лично знают в народе. От его имени раздавали зерно в первые дни смуты? Ну и что? Мало ли кто там, под именем? Да и когда это было?
-Совесть его грызла за грехи, вот и очищал! – выдаёт кто-то догадливый и всё вдруг сходится. Был добр с народом – значит, был врагом короля. Обвинений нет, значит, сам король страдает от того, что вынужден обвинить своего же советника.
-Поделом! Луал рассудит!
И никто в народе не близок к правде, понятной советникам. Граф Сонор опасен. Обвинение против него собрано нарочитое, всё-таки слишком грубо, но король цепляется за это, потому что Сонор не тот человек, который будет сносить интриги, которые неизменно придут в скором времени совсем в другом масштабе. Когда в Совете появятся представители юга, запада и востока – вот тут есть масштаб и ярость интриг, коварство и подлость. Люди собственной чести не нужны в таком месте. Король подумывал отправить Сонора подальше, прочь от двора, но не мог допустить такого риска. Всё, что имеет хоть малый шанс на существование, должно быть просчитано, и Мирас, да будут дни его долги, решает защититься лишний раз.
И такой подарок! Велес будет больше нужен, чем Сонор. Мясник нужнее графа. И вспомнилось, как назло, королю Мирасу, что и предки графа Сонора больше тяготели к прежнему правлению, к прежнему, сверженному королю.
Вспомнилось случайно, мимолётно, но…всё же вспомнилось, и это было решающим.
Граф арестован. графа буду судить, а может быть, уже осудили и тогда…что тогда? Народ не шепчется об участи, потому что какой-то граф подле короля мало занимает народ.
И если так незаметно, без шума, с лёгким издевательством прошло падение графа Сонора, то что говорить о тихой советнице Атенаис? Кто-то, разнося весть, даже неправильно назвал её имя…в самом деле, Сиротская Коллегия и в своём существовании была тихой, ей от сезона в сезон урезали содержание, то теперь, когда какая-то советница пыталась снова собрать детей, какое дело? Даже дети, беспризорники, не имевшие завтрашнего дня, не желали больше возвращаться под контроль, да и боялись после ночи бойни, когда некуда было деться из Коллегии, когда по улицам летела смерть, пылало, звучали крики, брань…
Так зачем отмечать то, что какая-то, в общем-то, неуважаемая, незаметная советница умерла? Да и как-то странно это произошло. Непонятно, то ли сердце у неё остановилось, то ли отравилась, то ли ещё как… умерла и всё.
-Это она была любовницей графа Сонора, а узнав об его аресте, покончила с собой! – решили негромко, но кто-то возразил:
-Они просто на пару дела проворачивали, вот и побоялась, что следом за ним и её арестуют.
На этом всё обсуждение было кончено. Не говорили пока о новых назначениях, да и не до того было…
Говорили о других вещах. О том, например, что по идее советницы короля Мираса – Арахны, часть зерна запрятали на чёрный день.
Мнения разделились от:
-Дрянная девка! Сама-то, небось, жрёт в три горла, а до народа нет дела!
До:
-Правильно, если что-то случится и юг отвернётся, мы сумеем пережить голод!
и здесь правда начиналась с того, что Арахна до определенного момента вообще не знала, что от её имени было составлено предложение о частичной перевозке зерна. Да и плевать ей было и сегодня, куда там отправилось то самое зерно. Арест графа Сонора открыл для неё новую бездну мучений.
Арахна была законницей, но не могла добиться разрешения вести следствии над графом по закону. Король мягко, но жёстко ответил ей в письме, что дело не касается законов Маары, а значит, лезть не следует. Тон письма не был злым или раздражительным, но сухость языка говорила ясно: не лезь!
Арахна мучилась. Ей мерещился в беспамятстве, которое никак не походило на сон, граф Сонор, бледный, дисциплинированный и несчастный. Графа то казнили, то арестовывали, а он не сопротивлялся и лишь печально искал поддержки.
Арахна просыпался в ужасе, и уже наяву продолжала своё метание.
Самоубийство Атенаис тоже наложило свой отпечаток. Советница ещё трижды пыталась добиться беседы с Арахной, рыдала и умоляла простить её слабость в деле по графу Сонору, клялась, что не хотела, молила, рыдала, билась, но Арахна осталась непреклонна.
У Атенаис не осталось никаких больше сомнений в собственной ничтожности и она, и без того находящаяся на грани истерии с самого начала смуты, приняла накануне яд.
На тело был вызван Мальт. Он обнаружил записку, написанную корявым почерком: «Простите все, я больше не могу», и, опять же, заботясь об Арахне, и не желая вешать на неё груз ещё и этой вины, уничтожил записку.
Но уже успел пройтись слух о том, что записка была. Если бы личность Атенаис была бы куда более яркой и значащей, то и смерть её не осталась бы без внимания, но она не значила много и умерла точно также. то ли сердце остановилось, то ли яд…
И во всём этом Мальт допустил одну ошибку: он сам учил Арахну не доверять никому. Она же, лишённая нормального сна, действующая в мире метаний, прознавшая о том, что от советников не только Атенаис подала жалобу на Сонора, крепко задумалась о том, кто мог бы быть вторым предателем. Имена, лица мелькали перед её мысленным взором каждый раз, пока Арахна разбирала бумаги или, лёжа в темноте без сна, смотрела в потолок.
Она много думала, отгоняя самое очевидное, желая бы даже свалить вину на Эжона, но раз за разом убеждалась, что если кто-то из советников подал вторую жалобу на Сонора, то это был Мальт. Мальт, втянувший её во всё, Мальт, дорогой ей, единственный, кто был близок.
Арахна могла бы прекратить эту муку, поговорив бы с самим Мальтом, но боялась, что в разговоре прозвучит правда, или она сама углядит её в каком-нибудь нервном жесте. А так, сомневаясь, она выбирала другую агонию, но в ней хотя бы можно было сказать: Мальт не предал меня.
Но Арахна, хоть и не бросала обвинения, всё же отдалилась и отдалилась значительно от него. Теперь Мальт не мог получить вход в её кабинет в любое время, она либо отсутствовала, либо предупреждала дежурных о том, что они должны солгать и запиралась, либо убегала, вроде бы, по делам.
Мальт понимал, что что-то происходит и не хотел неизвестности. Однажды он даже ввалился к ней глубокой ночью, рассчитывая на то, что уж ночью она никуда спешить не будет и потерпел поражение: Арахна лежала в своём кабинете, на софе, но спала так крепко, что не пробудилась ни от его появления, ни от его осторожной попытки к пробуждению. Прежде за нею такого не было, но Мальту оставалось уйти.
И едва он закрыл дверь, Арахна открыла глаза. Разумеется, она не спала и ей стоило большого труда не выдать себя и продолжать дышать ровно, как полагается спящей. Но присутствие Мальта, необходимость поговорить с ним, если бы он обнаружил только её пробуждение, вынуждала её к этому.
Арахна чувствовала себя запачканной сверх меры, использованной, выпотрошенной. Иногда ей чудилось, что все её обвинения к Мальту, обвинения невысказанные и от этого ещё более страшные, напрасны и безумны и тогда хотелось его видеть. А порою – что все её подозрения на редкость верны и крепки, и она никогда не была так близка к правде, а он просто использовал её как марионетку, как говорящую куклу, направляя по своей воле.
Так или иначе, но длилась агония. Она общалась с Мальтом вынужденно, лишь о делах, а чаще всего – и того избегала, привлекая либо гонцов, либо Персиваля, который неожиданно стал мягок, предупредителен, а самое главное – не был навязчив.
По некоторым вопросам Арахна перестала советоваться с Мальтом. Она словно бы вспомнила, что тоже советница и ей держать ответ перед королём и Маарой, а закон, да разве владеет им только Мальт?
Дошло до того, что когда Ольсен, спасённый вместе с Лаготом и Вимарком из патрульного Штаба, пришёл к Арахне, чтобы представить ей новых найденных пропагандистов, она не вмешала к этому Мальта.
К слову, Ольсен оказался той самой находкой, которой так не хватало прежде. Он, казалось, обладал удивительно цепким взглядом, и выхватывал в толпе художников, поэтов, драматургов, уличных певцов, которые могли творить и готовы были работать на восхваление нового порядка. Вскоре Ольсен собрал вокруг себя уже пару десятков таких новых творцов, и не было более возможности размещать их в бывшей Коллегии Дознания.
Арахна переговорила с Эжоном, который был внимателен и умён, а потому не спрашивал ни о том, знает ли про этот разговор Мальт, ни о том, почему в самом начале дня от Арахны несёт запахом дешёвого вина.
Нет, все эти вопросы не волновали советника, и он просто предложил на выбор пару зданий для пропагандистского центра, и вскоре Арахна и Эжон предстали перед самим Мирасом, да будут дни его долги, докладывая об успехах.
Король остался доволен Арахной. Ему не было заметно отчуждение ее и Мальта, он видел лишь результат: девушка, чьи родители когда-то погибли за Мираса, наконец, начала предлагать и работать, оправдывать свой пост.
Ольсен, правда, пытался ещё согласовывать памфлеты и творения, выходящие на улицу от разных авторов, и понял, что согласование нужно вести с Арахной, но она плевать хотела… словом, Ольсен негласно стал ответственным за это направление.
Но лучшего кандидата и желать было нельзя! Маара стабильно наполнялась листовками, песенками, частушками, балладами, короткими представлениями, восхвалениями и даже анекдотами, в которых не было ни дурного слова о советниках и Мирасе, напротив, суть их сводилась к тому, что раньше, при другом короле, все было плохо, а теперь всё будет хорошо. Нужно подождать и всё будет!
Патрульный штаб, привыкший налетать на кабаки и людей, обыскивая их на предмет неугодной, высмеивающей советников и короля произведений, был в замешательстве и неуклонно сокращалось количество арестов. Велес неистовствовал. Власть крови, необходимая и полюбившаяся ему, ускользала…
Но Велес привык к власти! Он желал её и не мог расстаться просто так. И пусть народ понимал, что его уводят от реальности, рисуя и плетя необыкновенные образы счастья, но он был готов обмануться. После мороза и голода очень хочется ошибиться, очень хочется поверить, и понемногу ослабевали позиции противников короля Мираса.
Затихали казни, прибавлялась бумажная работа, но Арахну точила неизвестность. Она даже думать забыла про Велеса, про Атенаис…отложила до лучших времен. Её тяготили размышления о Мальте и графе Соноре.
А в это время очень энергичный Ольсен, не знающий, куда ещё деть свою энергию, критически оглядывая бесталанного и совсем нетворческого Лагота, вдруг сказал:
-Ты будешь символом улиц народа!
-Чего? – испугался Лагот, который уже понял, что своё спасение надо оправдывать. У Ольсена, негласно возглавившего восхваление Мираса он был на должности «принеси-подай-понюхай». И теперь очень боялся смены своей стабильной деятельности на что-то иное. Хотя и имел надежду и даже дерзновение на этот счёт.
-Не согласен, - пьяно возразил Вимарк. Этот юноша, вышедший и патрульных, когда-то не побоявшийся заговорить с Арахной, теперь почти беспробудно пил. Его оскорбляла мысль о том, что все его памфлеты правят и переправляют и держат, единственно, из-за имени прославленного отца-поэта.
-Тебя не спрашивают! – заверил Ольсен, оббегая Лагота. – да, да! У тебя фигура горожанина, повадки крестьянина. Ты можешь громко читать стихи, ты станешь воплощать все наши бумажные образы!
Лагот испугался ещё больше:
-Вопло…
-Да! – Ольсена было уже не остановить. – да! Мы разбрасываем памфлеты, мы атакуем газеты, карикатуры…но нам нужен человеческий образ, этакий герой народа! Друг, брат ему! Тот, кто скажет за народ от его имени!
-Я ничего не умею, - Лагот попытался увильнуть.
-Другой образ. Более воинственный, мужественный…- вслух размышлял Ольсен, не слушая и возражения, - повадки…надо взять зелёный цвет в одежде. Цвет весны, цвет надежды. И, пожалуй, белый. Нет, пошло! Красный? Кроваво. Черный – мрачно. Желтый? В цвет флага Маары!
Лагот попытался воззвать ещё раз:
-Но я не поэт и не…
-тебе надо будет лишь появляться перед народом, и читать по заготовке, - успокоил Ольсен, внимая, наконец, напуганному Лаготу. – Но такой проект я должен согласовать! Одевайся, пойдем к Арахне!
-Она не позволит, - пьяно пробормотал Вимарк, едва-едва не проваливаясь в сон прямо за столом. – она не позво…
