Арахна сама затягивает петлю на обнажённой шее графа. Он в надорванной рубашке на морозе, и холод уже сковал его тело, притупил разум. Но Арахна надеется, что её последнее слово, последнее: «прости», граф Сонор всё-таки услышит. Примет ли он это за игру своего истомленного воображения? Сочтет ли это за шум ветра? Неизвестно…Арахне хочется верить, что граф прекрасно всё понимает, понимает, что это её долг и что иначе она не может. Она надеется на его снисхождение, потому что за собой его не имеет, а жить ещё как-то приходится.
Дрожит веревка, натягиваясь в последний раз, а после – длинное падение делает своё дело и обрывает жизнь графа Сонора в одно мгновение. Арахна хороший палач, только вот как ей жить с этим?
День едва начался, а графа Сонора уже нет. Его тело медленно снимают с виселицы, чтобы переложить в телегу и везти прочь, везти далеко и избавить столицу от следов графа Сонора, да будет Луал ему судьёй.
-Пойдём, - как Мальт оказывается рядом, Арахна тоже не очень сразу понимает, но он касается её плеч, приобнимает и уводит от места казни, замечая шутливый реверанс в свою сторону от довольного Велеса.
С ним пора кончать. И именно сегодня. Это Мальт решил совершенно точно.
Мальт всё чаще приходил к мрачной мысли о том, что Арахна уж слишком много и часто пьёт. Когда-то, ещё до начала череды собственных потерь, она лишь пару раз пробовала вино да медовуху за компанию, но с утратой своего наставника и всех своих друзей, а уж тем более с каждым днём смуты, она всё чаще прикладывалась к вину и далеко не всегда хорошего качества. Ей было важно забыться.
На свою беду, в прежнем ещё мире, Мальт сам подсказал такой способ:
-Пей, - сказал он, не думая, что она всерьёз его послушает, а если и послушает, ему-то какое тогда было до этого дело? - Когда душа болит – переведи боль на тело. Очень сложно заниматься самобичеванием, когда твой желудок выворачивает.
Она ещё тогда усмехнулась, спросила, не из своего ли опыта он даёт такой совет?
Из личного, кончено, из личного. Но Мальт не мог долго падать в хмельную бездну. У него был сын, о котором нужно было заботиться, у него была заговорщическая присяга Мирасу. А у Арахны не было ничего, что удерживало бы её от пропасти, напротив, утратив весь прежний мир, свою старую жизнь, она, кажется, была бы рада и сама уйти. Но теперь этому противился Мальт.
Арахна полулежала, опираясь на него спиною. Она прикладывалась к бутылке уже из порядка, без надежды на то, что придёт беспамятство: её организм не мог утонуть в хмеле от малых доз, а от большего её выворачивало, но Мальта это не успокаивало. Он чувствовал, что не только один в состоянии что-то изменить в таком раскладе, но и должен это сделать.
Но сейчас Мальт ещё позволял ей скорбеть о графе Соноре, а если честно, то больше о себе, что казнь все-таки состоялась, что участь Арахны, заточенная прежде на казнь преступника теперь стала просто карой. Карой всех, кто неудобен.
Она полулежала, прикладываясь к бутылке, тихонько напевая трактирную песенку.
Трактирные песенки бывают трёх видов. Первые поются в ответ на происходящие события. За такие и арест получить можно, а в особенно тяжёлых случаях и головы лишиться. В таких текстах много метафор, насмешек и двойного смысла. А в особенно хороших текстах очень сложно сразу увидеть двойное дно и доказать, что автор именно это и имел в виду.
Второй вид трактирных песенок годится именно на пьяные часы. Хулиганские частушки, высмеивающие то одну, то другую сторону жизни, зачастую нарочито грубые.
А третий вид…самые печальные баллады, правда, чтобы услышать их в трактире, надо ещё дожить. Они обычно затягиваются в стороне, и в час, когда большая часть людей уже либо под лавками, либо сползает под них. остаются самые мыслящие, самые мрачные и затягивают бесконечные тяжелые песни.
Вот и Арахна туда же! Конечно, ей удобно чувствовать спиной опору в виде Мальта, нравится чувствовать его прикосновения к своим волосам, и не думать о том, насколько он причастен к тому, что казнь графа Сонора свершилась.
Потому что сейчас ей проще обвинить себя и всех, абстрактно – всех. Но возненавидеть себя одну. За то, что она «с ними».
Арахна снова сделала глоток и тихонько продолжила напевать, словно бы для себя самой, как будто бы Мальта не было рядом:
-И дева рыдает вновь у окна:
«Зачем же он встретился мне?»
И слезам её свидетель Луна,
Но она не внимает мольбе!
Мальту не нравилась эта песня. Как и все трактирные, честно говоря. Он был далек от того, чтобы подпевать очередным частушкам или мрачным заунывным тоскливым мотивам, но не перебивал Арахну.
А она опять сделала глоток, устроилась удобнее и продолжила:
-И тайну, что сердце хранит,
Скрип дверей завсегда выдаёт.
Хитрый слуга, что ночами не спит,
Тайну дочери отцу выдаёт.
Он не только отец, он – король,
Узнав, что меж принцессой и рыцарем есть,
Как отец – испытывает боль,
Как правитель – обещает месть…
Арахна осеклась. Мальт подумал, что она сделала паузу для очередного глотка, но песня не продолжилась. Вместо этого Арахна тихо спросила:
-Что будет дальше?
-Дальше? – не понял Мальт. – Ужин скоро…
-Я не о том, - Арахна отодвинулась от Мальта. Теперь она не опиралась на него спиною, но не поворачивалась к нему. Так и сидела, чуть ссутулившись.
-Дальше должны приехать посланники юга, запада и востока. Как видишь, в столице дела идут на лад, голод отступил, морозы сходят…
-А с нами? – перебила она, но без раздражения.
Мальт вздохнул:
-Ты сама знаешь, и знаешь прекрасно, что мои дни сочтены. Я тоже буду обвинён. Его величество, наш король Мирас, да будут дни его долги, желает, чтобы его слуги, его поданные и уж тем более – советники, были, что называется, здоровы. То есть, предавшие однажды – могут предать вновь. Они пошли против прежнего короля, брата Мираса, да будет мир его праху. Так что же?..
-Мне придется казнить и тебя, - Арахна теперь развернулась к Мальту. Она была пьяная, это без сомнений, но в ее глазах помимо хмельного блеска, было что-то ещё. Что-то такое усталое и замученное, что Мальт даже растерялся. А Арахна коснулась его шеи ребром ладони и провела по коже, - вот так…
Затем отняла ладонь от его шее и провела по своей, не сводя взгляда с Мальта:
-И себя…вот так.
И вдруг расхохоталась бешено и дико, и даже зажала рот руками, чтобы не задохнуться от распирающего её хохота. Это не было здоровым смехом. Это было больше похоже на истерику, и Мальт бессильно попытался её успокоить, но она не реагировала на его слова, прикосновения, и даже когда он сгрёб Арахну в объятия, она ещё подрагивала от удушливого хохота.
Почувствовав, что дрожь в Арахне ослабла, Мальт осторожно выпустил её, и она тотчас приложилась к бутылке и допила всё, что оставалось. Пропела неудачно, не попадая в ноты и слегка охрипнув, уже самый конец песенки:
-Испугав госпожу милосердства,
Вдруг замертво пала она.
У неё остановилось сердце,
И свидетель тому – Луна.
Арахна отшвырнула пустую бутылку в угол комнаты, но Мальт не отреагировал на грохот. Это взбесило её:
-Почему ты так спокоен?
-Кто-то из нас должен хранить покой, - Мальт пожал плечами. – В условиях твоего безумства, эта участь на мне.
-Я не безумна. Или безумна…- Арахна, кажется, всерьез задумалась, и даже закусила губу от напряженного размышления. – Нет, я просто труслива. Хотела бы…безумство оправдывает, но нет. я боюсь.
-Не бойся, - попросил Мальт, привлекая её к себе, - сегодня точно. Тебе не нужно думать обо всем плохом – оставь это мне.
-Да-а, - с пьяным сарказмом протянула Арахна, - не беспокойся, конечно. Не буду. Пусть Велес находит средства для нашего поочередного уничтожения.
Хотя проблема была и не в Велесе, мозг Арахны определил его в первую линию врагов и успокаивался этим. Тяжело ненавидеть одну себя.
-Больше не найдет, - успокоил Мальт, прижимая Арахну к себе. – не найдет.
Арахна хихикнула, а затем, словно что-то до нее, наконец, начало доходить, медленно подняла глаза на Мальта, не выдавая ещё своего вопроса, но уже подозревая ответ. И во взгляде её было проступающее осмысление.
-Улицы столицы полны теней, - не стал отрицать Мальт и Арахна отшатнулась, с невысказанным ужасом глядя на Мальта, всё ещё не веря…
А на улицах столицы, в самом деле, живут разные тени. Есть те, что просто существуют, а есть те, что уже давно мертвы. И непонятно, какие из них опаснее. Первые стараются не попадаться под руку закону, бывают полезны, зачастую вежливы и тихи, а своих же выскочек держат крепко, при случае, расправляясь. Эти тени не выносят внимания к своим личностям, скрывают имена, чтобы тяжелее было опознать друг друга по ним и предать. Это грабители, наёмные убийцы, воры… не те, что собраны стихийно в шайку, а те, что образовали нечто вроде своей гильдии, союза, общества с законами, уставами, правилами и даже этикетом. Такие попадают в руки закона по глупости, или по договоренности. Мирным заблудшим горожанам такие тени редко приносят неудобства, напротив, при случае могут и помочь. Их цель – зажиточные люди, караваны от купцов и те, на кого через посредников укажет власть.
Но есть в смутные времена и другие тени. Они мертвы, но ощущается их присутствие. Особенно в темное время суток. Слепые окна, замерзшие дома, пятна и вмятины на мостовой, пробивающейся полосками сквозь снег – вот их обитание. Это следы тех, кто был убит в ночи бойни, с кем свели счёты под шумок или по наказу. Это случайные жертвы, преданные и предавшие. Это те, кто не вынес наступившего за смутой холода и не выдержал голода. Тот, кто не разобрался, что не все подряд в смутное время можно говорить, не обо всем можно думать и не все даже читать.
И ничего от этих теней не осталось, кроме ощущения присутствия их бесплотного мира среди живых людей.
Но Ольсен, Лагот и Вимарк, возвращавшиеся в свой уже штаб, не испытывали этого присутствия. Ольсен был горд произошедшим триумфом Лагота. Горд так, как может наставник гордиться и учеником, и неважно, что ученик этот старше своего учителя.
Лагот сам опьянён своим и не своим триумфом. Конечно, он понимает, что стихи, которыми он связал толпу, не принадлежат ему, но все-таки что-то заставляет его собой гордиться. Благо, Ольсен поддерживает это его стремление и убеждает:
-Мы ещё тебе газету создадим! А ещё организуем мистерию! И…может быть, выступление на городской площади!
Ольсен сыплет идеями. Он уверен, что во всём убедит Арахну, ей в последний раз было почти что плевать. Ничего, всё ещё будет! Голос народа обретет форму.
Ольсен рад больше всех. Лагот вызывает в памяти своей самые острые моменты совей славы и никак не может уйти мыслями из душного очередного кабака, объятого молчанием, пока его голос звучит так, как никогда прежде не звучал. И пусть слова, сходящие с уст Лагота, не им написаны, разве мало того, что он произнес их? Он действовал для блага, поступал так, как нужно…
И только Вимарк мрачен. Ещё недавно он что-то значил, был единственным, и ему казалось, что теперь каждая публикация его памфлета будет проходить с обсуждением Арахной и Мальтом, с тем, что его будут убеждать и заверять в том, что он совершает благое дело. Но вот появился Ольсен, выдающий по сто идей в час, и Вимарк отошел на второй план, а после и на десятый, потому что взявшие их благодетели – Арахна и Мальт, судя по всему, плевать уже хотели…
Во всяком случае, в эти минуты.
Ещё и имя отца…Вимарк уже проклинал его. Несколько раз ему ткнули в то, что его памфлеты гораздо хуже, чем у предка, что причина, по которой он ещё в рядах нового мира – знаменитая кровь, звучавшая гением в народе.
Никому другого такого не предъявляли, хотя стихи и памфлеты Вимарка даже не были плохи, просто не дотягивали до уровня его отца, которого упорно желали видеть в самом Вимарке. И тут ещё этот Лагот – выскочка, не сочинивший ни строки, но прославленный! Луал и Девять Рыцарей Его, да справедливо ли это?!
Трудно не заметить чужой печали, когда сам ты плещешь радостью и хочешь, чтобы все радовались вместе с тобой.
Лагот осторожно коснулся локтем, по-дружески, Вимарка и спросил:
-Всё в порядке?
-О да, - с нескрываемым раздражением отозвался Вимарк, - я просто переживаю о несчастных людях Маары, которых только что обманули.
От этих слов уже нельзя было отмахнуться. Ольсен, шедший рядом с Лаготом, оббежал его и теперь зашагал со стороны Вимарка. Вимарк оказался зажат между ними.
-Ты чем-то недоволен? – тон Ольсена был дружелюбен, но тот, кто много и часто общается с людьми, знает, что скрывается обычно за подобным дружелюбием.
-Ну что ты! – Вимарк не собирался более таиться. – Вы обманули народ! Этот человек не написал ничего, а ты сделал его поэтом! Это не народ! Это не поэзия.
-Это политика, - спокойно согласился Ольсен. – Всякое действие, так или иначе, сводится к ней. Даже искусство. В особенности искусство.
-Нас взяли беречь Маару! – Вимарк остановился, круто повернулся к замеревшему тоже Ольсену лицом, а к Лаготу оказался спиной, напрочь игнорируя его.
-Мы и бережем! – возмутился Ольсен. – От кровопролития, гражданской войны…
-Послушай, - Лагот решил вмешаться и взял Вимарка за плечо, - ты думай, мне эта слава не нужна.
Но приятна, конечно!
-Да ты вообще отвали! – Вимарк дернул плечом, сбрасывая руку Лагота. – ничтожный трус! Предатель!
-В чем он трус? – спросил Ольсен, прищурившись. – В том, что последовал долгу поданного перед троном и сделал что-то, что приведет Маару к миру? А в чем предатель?
-Вы оба! – Вимарк сам понимал, как бессильны его слова, как наивны и глупы, как пропитаны ревностным ядом, а может быть, один только этот яд и был причиной его гнева. – Вы…
-Это зависть кипит, - Ольсен оставался холодным и спокойным. – Зависть за то, что в тебе из важного только фамилия, что ты все равно не превзойдешь своего отца и что бы ты сейчас…
Лагот сам прервал своего наставника и ещё раз предпринял попытку сгладить ситуацию:
-Вимарк, мы все делаем одно дело! На войне все средства…
Вимарк с негодованием обернулся на Лагота, чтобы теперь на него обрушить весь свой гнев, но взглянул на глуповато-счастливое еще лицо своего соратника и обернулся обратно к Ольсену, понимая, кто тут мыслитель.
-Ревность и зависть! Сам ничего не стоишь, - продолжал Ольсен спокойно.
-Да пошли вы! – выкрикнул вдруг Вимарк в лицо Ольсену и почувствовал, как ему впервые с момента публикации первого памфлета, полегчало.
Свобода обрушилась на него. Вимарк отпихнул для верности от себя Ольсена, плечом нарочно задел Лагота и зашагал в обратную сторону, готовясь начать новую жизнь, неизвестную ему ещё самому, но по его внутреннему глубокому убеждению, жизнь настоящую.
Лагот, не помня себя, рванулся, было, за ним, но Ольсен неожиданно перехватил этот порыв:
-Пусть идет! У каждого свой путь!
Чувство неправильности происходящего, абсурдность, не оставляли Лагота. Он не предпринял новой попытки броситься за Вимарком, придавленный властью Ольсена, но крикнул:
-Это мятеж! Отступничество! Дезертирство!
Вимарк дрогнул…Лагот обрадовался, но сомнение, если было это сомнение, а не просто ледяным порывом ветра, прошел и Вимарк снова зашагал по тропе, торопясь в свою неизвестность.
Дрожит веревка, натягиваясь в последний раз, а после – длинное падение делает своё дело и обрывает жизнь графа Сонора в одно мгновение. Арахна хороший палач, только вот как ей жить с этим?
День едва начался, а графа Сонора уже нет. Его тело медленно снимают с виселицы, чтобы переложить в телегу и везти прочь, везти далеко и избавить столицу от следов графа Сонора, да будет Луал ему судьёй.
-Пойдём, - как Мальт оказывается рядом, Арахна тоже не очень сразу понимает, но он касается её плеч, приобнимает и уводит от места казни, замечая шутливый реверанс в свою сторону от довольного Велеса.
С ним пора кончать. И именно сегодня. Это Мальт решил совершенно точно.
Глава 13.
Мальт всё чаще приходил к мрачной мысли о том, что Арахна уж слишком много и часто пьёт. Когда-то, ещё до начала череды собственных потерь, она лишь пару раз пробовала вино да медовуху за компанию, но с утратой своего наставника и всех своих друзей, а уж тем более с каждым днём смуты, она всё чаще прикладывалась к вину и далеко не всегда хорошего качества. Ей было важно забыться.
На свою беду, в прежнем ещё мире, Мальт сам подсказал такой способ:
-Пей, - сказал он, не думая, что она всерьёз его послушает, а если и послушает, ему-то какое тогда было до этого дело? - Когда душа болит – переведи боль на тело. Очень сложно заниматься самобичеванием, когда твой желудок выворачивает.
Она ещё тогда усмехнулась, спросила, не из своего ли опыта он даёт такой совет?
Из личного, кончено, из личного. Но Мальт не мог долго падать в хмельную бездну. У него был сын, о котором нужно было заботиться, у него была заговорщическая присяга Мирасу. А у Арахны не было ничего, что удерживало бы её от пропасти, напротив, утратив весь прежний мир, свою старую жизнь, она, кажется, была бы рада и сама уйти. Но теперь этому противился Мальт.
Арахна полулежала, опираясь на него спиною. Она прикладывалась к бутылке уже из порядка, без надежды на то, что придёт беспамятство: её организм не мог утонуть в хмеле от малых доз, а от большего её выворачивало, но Мальта это не успокаивало. Он чувствовал, что не только один в состоянии что-то изменить в таком раскладе, но и должен это сделать.
Но сейчас Мальт ещё позволял ей скорбеть о графе Соноре, а если честно, то больше о себе, что казнь все-таки состоялась, что участь Арахны, заточенная прежде на казнь преступника теперь стала просто карой. Карой всех, кто неудобен.
Она полулежала, прикладываясь к бутылке, тихонько напевая трактирную песенку.
Трактирные песенки бывают трёх видов. Первые поются в ответ на происходящие события. За такие и арест получить можно, а в особенно тяжёлых случаях и головы лишиться. В таких текстах много метафор, насмешек и двойного смысла. А в особенно хороших текстах очень сложно сразу увидеть двойное дно и доказать, что автор именно это и имел в виду.
Второй вид трактирных песенок годится именно на пьяные часы. Хулиганские частушки, высмеивающие то одну, то другую сторону жизни, зачастую нарочито грубые.
А третий вид…самые печальные баллады, правда, чтобы услышать их в трактире, надо ещё дожить. Они обычно затягиваются в стороне, и в час, когда большая часть людей уже либо под лавками, либо сползает под них. остаются самые мыслящие, самые мрачные и затягивают бесконечные тяжелые песни.
Вот и Арахна туда же! Конечно, ей удобно чувствовать спиной опору в виде Мальта, нравится чувствовать его прикосновения к своим волосам, и не думать о том, насколько он причастен к тому, что казнь графа Сонора свершилась.
Потому что сейчас ей проще обвинить себя и всех, абстрактно – всех. Но возненавидеть себя одну. За то, что она «с ними».
Арахна снова сделала глоток и тихонько продолжила напевать, словно бы для себя самой, как будто бы Мальта не было рядом:
-И дева рыдает вновь у окна:
«Зачем же он встретился мне?»
И слезам её свидетель Луна,
Но она не внимает мольбе!
Мальту не нравилась эта песня. Как и все трактирные, честно говоря. Он был далек от того, чтобы подпевать очередным частушкам или мрачным заунывным тоскливым мотивам, но не перебивал Арахну.
А она опять сделала глоток, устроилась удобнее и продолжила:
-И тайну, что сердце хранит,
Скрип дверей завсегда выдаёт.
Хитрый слуга, что ночами не спит,
Тайну дочери отцу выдаёт.
Он не только отец, он – король,
Узнав, что меж принцессой и рыцарем есть,
Как отец – испытывает боль,
Как правитель – обещает месть…
Арахна осеклась. Мальт подумал, что она сделала паузу для очередного глотка, но песня не продолжилась. Вместо этого Арахна тихо спросила:
-Что будет дальше?
-Дальше? – не понял Мальт. – Ужин скоро…
-Я не о том, - Арахна отодвинулась от Мальта. Теперь она не опиралась на него спиною, но не поворачивалась к нему. Так и сидела, чуть ссутулившись.
-Дальше должны приехать посланники юга, запада и востока. Как видишь, в столице дела идут на лад, голод отступил, морозы сходят…
-А с нами? – перебила она, но без раздражения.
Мальт вздохнул:
-Ты сама знаешь, и знаешь прекрасно, что мои дни сочтены. Я тоже буду обвинён. Его величество, наш король Мирас, да будут дни его долги, желает, чтобы его слуги, его поданные и уж тем более – советники, были, что называется, здоровы. То есть, предавшие однажды – могут предать вновь. Они пошли против прежнего короля, брата Мираса, да будет мир его праху. Так что же?..
-Мне придется казнить и тебя, - Арахна теперь развернулась к Мальту. Она была пьяная, это без сомнений, но в ее глазах помимо хмельного блеска, было что-то ещё. Что-то такое усталое и замученное, что Мальт даже растерялся. А Арахна коснулась его шеи ребром ладони и провела по коже, - вот так…
Затем отняла ладонь от его шее и провела по своей, не сводя взгляда с Мальта:
-И себя…вот так.
И вдруг расхохоталась бешено и дико, и даже зажала рот руками, чтобы не задохнуться от распирающего её хохота. Это не было здоровым смехом. Это было больше похоже на истерику, и Мальт бессильно попытался её успокоить, но она не реагировала на его слова, прикосновения, и даже когда он сгрёб Арахну в объятия, она ещё подрагивала от удушливого хохота.
Почувствовав, что дрожь в Арахне ослабла, Мальт осторожно выпустил её, и она тотчас приложилась к бутылке и допила всё, что оставалось. Пропела неудачно, не попадая в ноты и слегка охрипнув, уже самый конец песенки:
-Испугав госпожу милосердства,
Вдруг замертво пала она.
У неё остановилось сердце,
И свидетель тому – Луна.
Арахна отшвырнула пустую бутылку в угол комнаты, но Мальт не отреагировал на грохот. Это взбесило её:
-Почему ты так спокоен?
-Кто-то из нас должен хранить покой, - Мальт пожал плечами. – В условиях твоего безумства, эта участь на мне.
-Я не безумна. Или безумна…- Арахна, кажется, всерьез задумалась, и даже закусила губу от напряженного размышления. – Нет, я просто труслива. Хотела бы…безумство оправдывает, но нет. я боюсь.
-Не бойся, - попросил Мальт, привлекая её к себе, - сегодня точно. Тебе не нужно думать обо всем плохом – оставь это мне.
-Да-а, - с пьяным сарказмом протянула Арахна, - не беспокойся, конечно. Не буду. Пусть Велес находит средства для нашего поочередного уничтожения.
Хотя проблема была и не в Велесе, мозг Арахны определил его в первую линию врагов и успокаивался этим. Тяжело ненавидеть одну себя.
-Больше не найдет, - успокоил Мальт, прижимая Арахну к себе. – не найдет.
Арахна хихикнула, а затем, словно что-то до нее, наконец, начало доходить, медленно подняла глаза на Мальта, не выдавая ещё своего вопроса, но уже подозревая ответ. И во взгляде её было проступающее осмысление.
-Улицы столицы полны теней, - не стал отрицать Мальт и Арахна отшатнулась, с невысказанным ужасом глядя на Мальта, всё ещё не веря…
А на улицах столицы, в самом деле, живут разные тени. Есть те, что просто существуют, а есть те, что уже давно мертвы. И непонятно, какие из них опаснее. Первые стараются не попадаться под руку закону, бывают полезны, зачастую вежливы и тихи, а своих же выскочек держат крепко, при случае, расправляясь. Эти тени не выносят внимания к своим личностям, скрывают имена, чтобы тяжелее было опознать друг друга по ним и предать. Это грабители, наёмные убийцы, воры… не те, что собраны стихийно в шайку, а те, что образовали нечто вроде своей гильдии, союза, общества с законами, уставами, правилами и даже этикетом. Такие попадают в руки закона по глупости, или по договоренности. Мирным заблудшим горожанам такие тени редко приносят неудобства, напротив, при случае могут и помочь. Их цель – зажиточные люди, караваны от купцов и те, на кого через посредников укажет власть.
Но есть в смутные времена и другие тени. Они мертвы, но ощущается их присутствие. Особенно в темное время суток. Слепые окна, замерзшие дома, пятна и вмятины на мостовой, пробивающейся полосками сквозь снег – вот их обитание. Это следы тех, кто был убит в ночи бойни, с кем свели счёты под шумок или по наказу. Это случайные жертвы, преданные и предавшие. Это те, кто не вынес наступившего за смутой холода и не выдержал голода. Тот, кто не разобрался, что не все подряд в смутное время можно говорить, не обо всем можно думать и не все даже читать.
И ничего от этих теней не осталось, кроме ощущения присутствия их бесплотного мира среди живых людей.
Но Ольсен, Лагот и Вимарк, возвращавшиеся в свой уже штаб, не испытывали этого присутствия. Ольсен был горд произошедшим триумфом Лагота. Горд так, как может наставник гордиться и учеником, и неважно, что ученик этот старше своего учителя.
Лагот сам опьянён своим и не своим триумфом. Конечно, он понимает, что стихи, которыми он связал толпу, не принадлежат ему, но все-таки что-то заставляет его собой гордиться. Благо, Ольсен поддерживает это его стремление и убеждает:
-Мы ещё тебе газету создадим! А ещё организуем мистерию! И…может быть, выступление на городской площади!
Ольсен сыплет идеями. Он уверен, что во всём убедит Арахну, ей в последний раз было почти что плевать. Ничего, всё ещё будет! Голос народа обретет форму.
Ольсен рад больше всех. Лагот вызывает в памяти своей самые острые моменты совей славы и никак не может уйти мыслями из душного очередного кабака, объятого молчанием, пока его голос звучит так, как никогда прежде не звучал. И пусть слова, сходящие с уст Лагота, не им написаны, разве мало того, что он произнес их? Он действовал для блага, поступал так, как нужно…
И только Вимарк мрачен. Ещё недавно он что-то значил, был единственным, и ему казалось, что теперь каждая публикация его памфлета будет проходить с обсуждением Арахной и Мальтом, с тем, что его будут убеждать и заверять в том, что он совершает благое дело. Но вот появился Ольсен, выдающий по сто идей в час, и Вимарк отошел на второй план, а после и на десятый, потому что взявшие их благодетели – Арахна и Мальт, судя по всему, плевать уже хотели…
Во всяком случае, в эти минуты.
Ещё и имя отца…Вимарк уже проклинал его. Несколько раз ему ткнули в то, что его памфлеты гораздо хуже, чем у предка, что причина, по которой он ещё в рядах нового мира – знаменитая кровь, звучавшая гением в народе.
Никому другого такого не предъявляли, хотя стихи и памфлеты Вимарка даже не были плохи, просто не дотягивали до уровня его отца, которого упорно желали видеть в самом Вимарке. И тут ещё этот Лагот – выскочка, не сочинивший ни строки, но прославленный! Луал и Девять Рыцарей Его, да справедливо ли это?!
Трудно не заметить чужой печали, когда сам ты плещешь радостью и хочешь, чтобы все радовались вместе с тобой.
Лагот осторожно коснулся локтем, по-дружески, Вимарка и спросил:
-Всё в порядке?
-О да, - с нескрываемым раздражением отозвался Вимарк, - я просто переживаю о несчастных людях Маары, которых только что обманули.
От этих слов уже нельзя было отмахнуться. Ольсен, шедший рядом с Лаготом, оббежал его и теперь зашагал со стороны Вимарка. Вимарк оказался зажат между ними.
-Ты чем-то недоволен? – тон Ольсена был дружелюбен, но тот, кто много и часто общается с людьми, знает, что скрывается обычно за подобным дружелюбием.
-Ну что ты! – Вимарк не собирался более таиться. – Вы обманули народ! Этот человек не написал ничего, а ты сделал его поэтом! Это не народ! Это не поэзия.
-Это политика, - спокойно согласился Ольсен. – Всякое действие, так или иначе, сводится к ней. Даже искусство. В особенности искусство.
-Нас взяли беречь Маару! – Вимарк остановился, круто повернулся к замеревшему тоже Ольсену лицом, а к Лаготу оказался спиной, напрочь игнорируя его.
-Мы и бережем! – возмутился Ольсен. – От кровопролития, гражданской войны…
-Послушай, - Лагот решил вмешаться и взял Вимарка за плечо, - ты думай, мне эта слава не нужна.
Но приятна, конечно!
-Да ты вообще отвали! – Вимарк дернул плечом, сбрасывая руку Лагота. – ничтожный трус! Предатель!
-В чем он трус? – спросил Ольсен, прищурившись. – В том, что последовал долгу поданного перед троном и сделал что-то, что приведет Маару к миру? А в чем предатель?
-Вы оба! – Вимарк сам понимал, как бессильны его слова, как наивны и глупы, как пропитаны ревностным ядом, а может быть, один только этот яд и был причиной его гнева. – Вы…
-Это зависть кипит, - Ольсен оставался холодным и спокойным. – Зависть за то, что в тебе из важного только фамилия, что ты все равно не превзойдешь своего отца и что бы ты сейчас…
Лагот сам прервал своего наставника и ещё раз предпринял попытку сгладить ситуацию:
-Вимарк, мы все делаем одно дело! На войне все средства…
Вимарк с негодованием обернулся на Лагота, чтобы теперь на него обрушить весь свой гнев, но взглянул на глуповато-счастливое еще лицо своего соратника и обернулся обратно к Ольсену, понимая, кто тут мыслитель.
-Ревность и зависть! Сам ничего не стоишь, - продолжал Ольсен спокойно.
-Да пошли вы! – выкрикнул вдруг Вимарк в лицо Ольсену и почувствовал, как ему впервые с момента публикации первого памфлета, полегчало.
Свобода обрушилась на него. Вимарк отпихнул для верности от себя Ольсена, плечом нарочно задел Лагота и зашагал в обратную сторону, готовясь начать новую жизнь, неизвестную ему ещё самому, но по его внутреннему глубокому убеждению, жизнь настоящую.
Лагот, не помня себя, рванулся, было, за ним, но Ольсен неожиданно перехватил этот порыв:
-Пусть идет! У каждого свой путь!
Чувство неправильности происходящего, абсурдность, не оставляли Лагота. Он не предпринял новой попытки броситься за Вимарком, придавленный властью Ольсена, но крикнул:
-Это мятеж! Отступничество! Дезертирство!
Вимарк дрогнул…Лагот обрадовался, но сомнение, если было это сомнение, а не просто ледяным порывом ветра, прошел и Вимарк снова зашагал по тропе, торопясь в свою неизвестность.
