Говорить при ней было бы неловко.
Гайя села с Зельманом в другую машину. Но в неё же сел и Альцер! И вот это было уже совсем нехорошо. Нет, можно было подобрать слова, но можно было и обойтись без этого ненужного никому риска.
Гайя с трудом дождалась когда он выйдет и без прелюдий спросила:
–Помнишь лесное дело?
Зельман плохо соображал. Оно и неудивительно – накануне похорон Софьи он превзошёл себя. Выпил куда больше, чем мог принять и не болеть.
–А?
-Лес, камера, шестнадцатый квадрат…– Гайя не сводила с него взгляда. – Ну вспоминай же, чтоб тебя! Алкаш ты чёртов!
Последний окрик помог. Зельман начал смутно соображать, наконец, когда такси уже выруливало к проспекту, ведущему к его дому, понял:
–Аномалия?
–Да! – в глазах у Гайи сверкнуло облегчение. Она приготовилась объяснять о своей догадке, но Зельман уже взял себя в руки окончательно и предположил сам: – Ты полагаешь, это связано?
–Я не знаю, – теперь Гайя растерялась от напора его мысли. Только что он и вспомнит не мог. Но уже вон, сообразил. Даже обидно!
–Это может быть, – Зельман кивнул, – знаешь, это очень может быть. мы ведь так и оставили это дело. Не до того…
Он осёкся. Конечно же, не до того. Люди умирают. А им что, по лесам шляться? А может и впрямь, шляться?
–Мы можем проверить…– шепнула Гайя. Она поверить не могла в такую удачу. Её не стали разубеждать! – Только без Филиппа. Он и без того уже знает много.
К тому же, скрывает ещё больше – это Гайя чувствовала. Она видела, как Зельман перешёптывался с Филиппом в квартире Софьи. Поняла, что дело нечисто. Но они оба промолчали. Филипп же ей никогда не нравился, а вот Зельман был нужен – это ведь было его дело.
–Без него? – Зельман удивился. Он считал, что скрывать от Филиппа такую догадку бесчеловечно. К тому же, а если их там ждёт что-то опасное?
Но у Гайи в глазах плескало решительностью, и он подумал, что согласиться с ней проще. А дальше…дальше она не отвертится от его общества.
–Хорошо. Когда хочешь проверить?
Разумеется, проверять надо было как можно раньше! Но человек зависит от своего тела, от голода, от усталости. Гайя растерялась.
–Давай зайдём ко мне, поедим, отдохнём часок и поедем? – предложил Зельман и обратился к водителю: – слушай, друг, мы заплатим тебе за весь маршрут, но ты нас высади здесь обоих, а?
Таксист кивнул. Удивляться он разучился давно.
–Да, пожалуй что так, – согласилась Гайя.
Она вышла из машины, позволяя Зельману по его же инициативе расплатиться. Вопрос, однако, был не только в вежливости. Он воспользовался её отвлечением и написал Филиппу о том, что тот должен приехать к нему через полтора-два часа, что ест возможная зацепка.
–Идём, – Зельман захлопнул дверь машины и повёл Гайю за собой, в свой подъезд.
Ничего не подозревающая Гайя пошла за ним следом.
Конец первой части
1.
Пани Тереза хмурилась. Вообще-то она была очень доброй и не очень способной к злобе за пределами своих уроков, но когда дело касалось занятий – что ж, тут пани Тереза менялась: мрачнело её лицо, сверкали глаза, губы вытягивались в тонкую ниточку – она была недовольна, и недовольна так, что это было очевидно.
Недовольству был повод – сидящая рядом с ней девчушка была талантлива, у неё были весьма покорные музыке пальцы, но святой боже! – как же она была нерадива!
–Ты опять не занималась! – резюмировала пани Тереза, и ниточка губ стала тоньше. – Ни капли занятия!
–Я занималась, – пискнула девчушка, но было видно, что и этот писк её только ради порядка.
–Не лги мне, Агнешка! – вздохнула пани. – Твои руки совершенно забыли движения. И это тогда, когда они должны были их запомнить! Как мы с тобой договаривались?
Агнешка молчала. Она знала что так будет. Так было уже не раз и не два. И должно было повториться! Но Агнешка не могла себя заставить заниматься, не могла сесть за проклятое пианино! Но мама требовала, мама хмурилась точно также как пани Тереза, и говорила с ласковой серьёзностью:
–Это большое умение, Агнешка.
–Мне не нравится! – пыталась отбиться Агнешка, да куда там! Её мама – добродетельная Ивонна Лучак – в припадке своей добродетели и упорства могла перевернуть весь мир и даже не вспотеть.
Мода на пианино вошла в дома многих девочек. Все подруги Агнешки так или иначе получали уроки. Некоторые, впрочем, были весьма довольны, иные занимались для общественной отметки, мол, и мы не хуже, а вот Ивонна Лучак, похоже, хотела сделать из своей дочери пианистку. Чего хотела сама Агнешка никто, конечно, не учитывал.
–Мне придётся сказать твоей маме, – вздохнула пани Тереза. Теперь в ней было меньше от учительницы и больше от человека. – Придётся, Гнеш…
Агнешка всеми силами пыталась сохранить равнодушие. Говорите, воля ваша! Но внутри всё сжалось в неприятный ледяной комок – нет, Ивонна Лучак не била свою дочь, не отчитывала её криком или скандалом, она просто читала скорбную отповедь о дочернем непослушании, разочарованно вздыхала и плакала сама, вопрошая у пустоты:
–Что я делаю не так?
После чего, успокоившись, тоном суровой настоятельницы велела Агнешке оставаться без десерта следующие два дня, а вечером, когда возвращался отец, жаловалась ему:
–Агнешка совсем пропадает!
И тогда отец – пан Францишек подключался к воспитанию. Его отповедь была короткой, а взгляд менее разочарованным, но тон был такой усталой, что Агнешка каждый раз впадала в плач и следующую неделю занималась с особенным прилежанием, вымаливая прощение у родителей, но сменялись дни, бледнела память, начинали ныть пальцы, которым противны были клавиши пианино, и Агнешка снова бросала занятия, и никак не могла заставить себя сесть за урок.
«Завтра, обязательно завтра» – обещала себе Агнешка, но наступало это проклятое «завтра», и Агнешка находила сотню причин не заниматься, и обещала себе иное: «встану раньше до прихода пани Терезы…».
И это сбывалось через раз или не сбывалось вовсе. Словом, Агнешка была дурной ученицей, что вызывало припадок досады ещё и у самой пани Терезы – та видела, что у девочки есть музыкальный слух и подвижные пальцы.
–Агнешка, – пани Тереза хорошо знала Ивонну Лучак и за годы преподавания научилась разбираться и в детях, и теперь, когда они сидели в молчании, и Агнешка не терзала инструмент, это разбирательство, затеянное человеческой живой душой учительницы, выползало, – ты понимаешь, что твои родители платят мне деньги за каждый урок? Думаешь, им некуда их тратить?
Было, конечно же, было куда! Агнешка была ещё молода, не работала, и не допускалась до больших и важных разговор между отцом и матерью, а также приходящих к ним друзей. Но она ведь жила в обществе! Она видела газеты, видела странные и страшные заголовки, видела как в лавках колеблются цены, и как те, у кого ест возможность, делают запасы…
–Будет война, – сказала ей одна из подруг как-то буднично, взглянув однажды в небо, словно видела в этом небе уже тень этой самой войны.
–С чего ты взяла? – фыркнула Агнешка, – всё…
–Будет, – уверенно перебила подруга, – мы увидим её.
Агнешка хотела спросить, с кем, мол, война и чего мы увидим, но не спросила. Она жила в обществе, она напитывалась слухами, она видела озабоченные и мрачные лица людей на улицах, слышала быстрые речи…
Что-то дрожало в воздухе. Ждало. Но Агнешка была молода и не верила в то, что эта дрожь прорвётся во что-то большое и страшное. Она тяготилась уроками пианино куда сильнее, чем шелестами и шёпотами, которые то стихали, вроде как успокоилось, то, не имея будто бы возможности определиться, называли вплоть до точного дня начала войны.
Всё это было эфемерно, а приход пани Терезы был реален.
–Всё понимаю, – признала Агнешка, – но не могу. Не могу я! Не нравится мне всё это!
Пани Тереза помолчала. Она уже знала об этом, ждала только признания. Бывает так, что ученик может чего-то добиться, но руки его дрожат и мысли тоже, и в какой-то момент он от нервов испытывает отвращение к инструменту, а здесь отвращение было постоянным.
–А чего же ты хочешь, Агнешка? – спросила пани Тереза, когда Агнешка обхватила голову руками и тонко вздохнула, сокрушаясь над бедной своей жизнью.
Чего? Агнешка чуть не сорвалась к правдивому ответу: прежде всего ей хотелось бы, чтобы из её комнаты ушла тень! Та самая, которая висит над нею с каждого утра, которая подмигивает ей в зеркале провалами глаз, которая не отступает и которую не видит мама…
–Я? – Агнешка взяла себя в руки легко и непринуждённо – молодость помогала ей, – замуж я хочу.
Пани Тереза улыбнулась. Её лицо разглаживалось, молодело, исчезала нитка губ, выцветал фанатичный блеск в глазах…
–А чего? – продолжала насмехаться Агнешка, – он явно не заставит меня заниматься на пиани…
Она осеклась. В комнату заглянула мама, привлечённая отсутствием шума.
–Как вы тут? – спросила Ивонна Лучак. Спросила ласково, но Агнешка поняла, что сейчас начнётся очередное представление в честь её непокорности и непослушания.
–Вы знаете, – пани Тереза легко поднялась с места, – я думаю, это наше последнее занятие.
Мать метнула в Агнешку зловещий взгляд, грозящий всеми муками преисподней за такую выходку. Но пани Тереза опередила её мысль:
–Я, к сожалению, нездорова, девочка здесь не виновата. Мне тяжело столько сидеть.
Ивонна Лучак была разочарована.
–А Агнешка?
–Я думаю, у девочки большое будущее, – пани Тереза улыбнулась, очень тепло и живо улыбнулась, – понимаете? Просто вам нужен другой учитель. Я могу порекомендовать, если хотите…
–Обойдёмся, – ласкаться с отказчицей Ивонна Лучак не намеревалась. Ещё бы! Сколько потеряет девочка без этих уроков?
–До свидания, – пани Тереза кивнула Ивонне, отдельно улыбнулась Агнешке, – удачи, Агнешка, надеюсь, в следующий раз, когда мы встретимся, ты будешь уже известна.
–Разумеется, – Ивонна Лучак высказывания не оценила и поторопилась выпроводить пани Терезу, разрушившую надежды на становление дочери в скором времени пианисткой.
Агнешка усмехнулась сама себе. Память, проклятая память! Она уже с трудом помнит свою комнату из той жизни и с трудом вспоминает что-то о себе, о деталях, вся прожитая земная жизнь стала лишь наброском элементов, которые то подсвечиваются острее, то тускнеют.
Если подумать, то сейчас Агнешка даже не могла сказать – наказала ли её мама тогда за уход пани Терезы? Тщетно напрягалась память полтергейста – пусто в ней было на этот счёт. Зато другое помнилось отчётливо: пани Тереза не встретилась больше с Агнешкой. Вскоре пришло тёмное время, страшное и беспощадно холодное. Пани Тереза попала в гетто вместе со своим сыном и его женой – еврейкой. Там следы её затерялись.
Впрочем, тогда затерялось много следов. Агнешка потеряла их все ещё до посмертия. А потом появился Уходящий, появился в очередной раз, терзавший её с детства, он на какое-то время пропал и перестал пугать своим присутствием Агнешку – жизнь вокруг была страшнее, холоднее и голоднее.
Агнешка не вышла замуж. Агнешка не стала пианисткой. Агнешка скрывалась то у тётки, то у подруги, то у кузины, и всюду были ужас, голод и холод. И ещё – её находил Уходящий. Но Агнешка уже не боялась его – что могла сделать неотступно следовавшая за нею тень, когда люди вокруг делали вещи куда более худшие?
Смерть стала такой близкой, что Агнешка не реагировала уже на Уходящего. С тем же равнодушием она могла бы заметить музу, или не заметить её.
А потом бежать стало некуда. Кончались родственники, исчезли шансы притаиться, и она даже не сопротивлялась, когда в очередной раз зарябило прибережённое для какого-нибудь обмена зеркало, когда в нём возникла тень Уходящего и потянула к ней свои бесконечно длинные, чёрные сильные руки.
Конец войны Агнешка застала уже полтергейстом. Для потустороннего мира время идёт иначе, Агнешка крепко держалась за память людскую и живую, но та подводила. Прожитое подменяло настоящее. Агнешка, переставшая ощущать страх перед Уходящим при жизни, умерев, вновь боялась его. А он говорил, говорил о своей цели, о возвращении мёртвых, а Агнешка рвалась в жизнь, пыталась искать хоть кого-то знакомого, и Уходящий, о странное дело, её не держал!
Он позволял ей метаться по разрушенной стране, по городам, ставшим чужими, преодолевать из последних посмертных сил огромные расстояния, и искать, искать – оставлять надписи углём на стене: «не видели ли вы?..» и писать на запотевших стёклах: «отзовитесь, те, кто…», она давала адреса из памяти, она смотрела в окна, и Уходящий был где-то поблизости, но она не верила ему.
–Никого нет, но я могу помочь, – убеждал он, но не трогал её более.
Агнешка металась, металась, пока не поняла, что прошло слишком много лет, что страна, лежащая в руинах, восстала, что заменили стёкла, что нашлись документы.
–Я могу помочь, – напоминал Уходящий, проявляясь вновь. Но она его боялась:
–Уйди, оставь меня!
–Я могу вернуть мёртвых, – напоминал Уходящий и только эти слова отзывались странной дрожью в сердце Агнешки. Она толком и не жила. Но она успела побыть в посмертии, чтобы оценить – здесь невозможно остаться собой.
Но как отказаться? Как отказаться от возможности вернуться и вдохнуть живой воздух? Как отвратить от себя шанс выйти из серости, снова почувствовать цвета? Особенно скучала Агнешка по зелёному, а по жёлтому или красному совсем нет. Эти цвета были ей знакомы, а зелёного она не видела уже очень давно.
Уходящий дождался её смирения, он дождался минуты, когда Агнешка сдалась, совсем сломалась в страхе перед ним и перед вечностью, в которую он её погрузил.
–Найди…– уговаривал Уходящий, обвиваясь серостью вокруг её мира. – Найди такую как ты.
В иной момент Агнешка бы спросила «какую?». Но сейчас она знала – ту, что увидит. Увидит тень. Её уже тень. Именно такие нужны были Уходящему, ими он напитывался, чтобы провернуть то, что обещал и чего хотел.
–Убей! – приказывал Уходящий, – или отдай её мне и я убью. Но это должно случиться.
Агнешка понимала и это. вообще в посмертии ест много такого, что понимаешь сразу, и что никак не объяснить и лучше совсем не объяснять ещё живым людям – к чему пугать их правдой?
–Вознагражу…– шипела серость, пузырилась, принимая различные формы вокруг Агнешки.
И она, кажется, даже соглашалась с этими формами и уж совершенно точно она бросилась искать такую как ты.
Сколько было зеркал? Сколько было стен? Она проходила сквозь них, иногда даже забывая чего и ради кого ищет. Но тогда Уходящий настигал её, и она снова металась, пытаясь найти жизнь, что заметит её, что увидит отчётливо.
И нашла однажды. Софья Ружинская была совсем ребёнком, лежала ещё в кроватке, и не могла даже перевернуться толком, но она увидела Агнешку и что-то даже попыталась ей сказать на своём, неразборчивом лепете.
И Агнешка поняла что не сможет. Она не сможет отдать Уходящему это дитя, и сама не сможет уничтожить её.
Но в её силах было спасти девочку и мать. Софья Ружинская не знала – мама никогда не рассказывала ей, но они однажды жили в очень комфортной и даже большой просторной квартире. Вот только в ней началась какая-то чертовщина: сами собой включались и выключались краны, закипал пустой чайник, падали предметы, которые не должны были упасть, всю ночь что-то скрипело, вздыхало, стонало, повизгивало, шелестело в обоях…
Гайя села с Зельманом в другую машину. Но в неё же сел и Альцер! И вот это было уже совсем нехорошо. Нет, можно было подобрать слова, но можно было и обойтись без этого ненужного никому риска.
Гайя с трудом дождалась когда он выйдет и без прелюдий спросила:
–Помнишь лесное дело?
Зельман плохо соображал. Оно и неудивительно – накануне похорон Софьи он превзошёл себя. Выпил куда больше, чем мог принять и не болеть.
–А?
-Лес, камера, шестнадцатый квадрат…– Гайя не сводила с него взгляда. – Ну вспоминай же, чтоб тебя! Алкаш ты чёртов!
Последний окрик помог. Зельман начал смутно соображать, наконец, когда такси уже выруливало к проспекту, ведущему к его дому, понял:
–Аномалия?
–Да! – в глазах у Гайи сверкнуло облегчение. Она приготовилась объяснять о своей догадке, но Зельман уже взял себя в руки окончательно и предположил сам: – Ты полагаешь, это связано?
–Я не знаю, – теперь Гайя растерялась от напора его мысли. Только что он и вспомнит не мог. Но уже вон, сообразил. Даже обидно!
–Это может быть, – Зельман кивнул, – знаешь, это очень может быть. мы ведь так и оставили это дело. Не до того…
Он осёкся. Конечно же, не до того. Люди умирают. А им что, по лесам шляться? А может и впрямь, шляться?
–Мы можем проверить…– шепнула Гайя. Она поверить не могла в такую удачу. Её не стали разубеждать! – Только без Филиппа. Он и без того уже знает много.
К тому же, скрывает ещё больше – это Гайя чувствовала. Она видела, как Зельман перешёптывался с Филиппом в квартире Софьи. Поняла, что дело нечисто. Но они оба промолчали. Филипп же ей никогда не нравился, а вот Зельман был нужен – это ведь было его дело.
–Без него? – Зельман удивился. Он считал, что скрывать от Филиппа такую догадку бесчеловечно. К тому же, а если их там ждёт что-то опасное?
Но у Гайи в глазах плескало решительностью, и он подумал, что согласиться с ней проще. А дальше…дальше она не отвертится от его общества.
–Хорошо. Когда хочешь проверить?
Разумеется, проверять надо было как можно раньше! Но человек зависит от своего тела, от голода, от усталости. Гайя растерялась.
–Давай зайдём ко мне, поедим, отдохнём часок и поедем? – предложил Зельман и обратился к водителю: – слушай, друг, мы заплатим тебе за весь маршрут, но ты нас высади здесь обоих, а?
Таксист кивнул. Удивляться он разучился давно.
–Да, пожалуй что так, – согласилась Гайя.
Она вышла из машины, позволяя Зельману по его же инициативе расплатиться. Вопрос, однако, был не только в вежливости. Он воспользовался её отвлечением и написал Филиппу о том, что тот должен приехать к нему через полтора-два часа, что ест возможная зацепка.
–Идём, – Зельман захлопнул дверь машины и повёл Гайю за собой, в свой подъезд.
Ничего не подозревающая Гайя пошла за ним следом.
Конец первой части
Часть вторая. Вернувшаяся
1.
Пани Тереза хмурилась. Вообще-то она была очень доброй и не очень способной к злобе за пределами своих уроков, но когда дело касалось занятий – что ж, тут пани Тереза менялась: мрачнело её лицо, сверкали глаза, губы вытягивались в тонкую ниточку – она была недовольна, и недовольна так, что это было очевидно.
Недовольству был повод – сидящая рядом с ней девчушка была талантлива, у неё были весьма покорные музыке пальцы, но святой боже! – как же она была нерадива!
–Ты опять не занималась! – резюмировала пани Тереза, и ниточка губ стала тоньше. – Ни капли занятия!
–Я занималась, – пискнула девчушка, но было видно, что и этот писк её только ради порядка.
–Не лги мне, Агнешка! – вздохнула пани. – Твои руки совершенно забыли движения. И это тогда, когда они должны были их запомнить! Как мы с тобой договаривались?
Агнешка молчала. Она знала что так будет. Так было уже не раз и не два. И должно было повториться! Но Агнешка не могла себя заставить заниматься, не могла сесть за проклятое пианино! Но мама требовала, мама хмурилась точно также как пани Тереза, и говорила с ласковой серьёзностью:
–Это большое умение, Агнешка.
–Мне не нравится! – пыталась отбиться Агнешка, да куда там! Её мама – добродетельная Ивонна Лучак – в припадке своей добродетели и упорства могла перевернуть весь мир и даже не вспотеть.
Мода на пианино вошла в дома многих девочек. Все подруги Агнешки так или иначе получали уроки. Некоторые, впрочем, были весьма довольны, иные занимались для общественной отметки, мол, и мы не хуже, а вот Ивонна Лучак, похоже, хотела сделать из своей дочери пианистку. Чего хотела сама Агнешка никто, конечно, не учитывал.
–Мне придётся сказать твоей маме, – вздохнула пани Тереза. Теперь в ней было меньше от учительницы и больше от человека. – Придётся, Гнеш…
Агнешка всеми силами пыталась сохранить равнодушие. Говорите, воля ваша! Но внутри всё сжалось в неприятный ледяной комок – нет, Ивонна Лучак не била свою дочь, не отчитывала её криком или скандалом, она просто читала скорбную отповедь о дочернем непослушании, разочарованно вздыхала и плакала сама, вопрошая у пустоты:
–Что я делаю не так?
После чего, успокоившись, тоном суровой настоятельницы велела Агнешке оставаться без десерта следующие два дня, а вечером, когда возвращался отец, жаловалась ему:
–Агнешка совсем пропадает!
И тогда отец – пан Францишек подключался к воспитанию. Его отповедь была короткой, а взгляд менее разочарованным, но тон был такой усталой, что Агнешка каждый раз впадала в плач и следующую неделю занималась с особенным прилежанием, вымаливая прощение у родителей, но сменялись дни, бледнела память, начинали ныть пальцы, которым противны были клавиши пианино, и Агнешка снова бросала занятия, и никак не могла заставить себя сесть за урок.
«Завтра, обязательно завтра» – обещала себе Агнешка, но наступало это проклятое «завтра», и Агнешка находила сотню причин не заниматься, и обещала себе иное: «встану раньше до прихода пани Терезы…».
И это сбывалось через раз или не сбывалось вовсе. Словом, Агнешка была дурной ученицей, что вызывало припадок досады ещё и у самой пани Терезы – та видела, что у девочки есть музыкальный слух и подвижные пальцы.
–Агнешка, – пани Тереза хорошо знала Ивонну Лучак и за годы преподавания научилась разбираться и в детях, и теперь, когда они сидели в молчании, и Агнешка не терзала инструмент, это разбирательство, затеянное человеческой живой душой учительницы, выползало, – ты понимаешь, что твои родители платят мне деньги за каждый урок? Думаешь, им некуда их тратить?
Было, конечно же, было куда! Агнешка была ещё молода, не работала, и не допускалась до больших и важных разговор между отцом и матерью, а также приходящих к ним друзей. Но она ведь жила в обществе! Она видела газеты, видела странные и страшные заголовки, видела как в лавках колеблются цены, и как те, у кого ест возможность, делают запасы…
–Будет война, – сказала ей одна из подруг как-то буднично, взглянув однажды в небо, словно видела в этом небе уже тень этой самой войны.
–С чего ты взяла? – фыркнула Агнешка, – всё…
–Будет, – уверенно перебила подруга, – мы увидим её.
Агнешка хотела спросить, с кем, мол, война и чего мы увидим, но не спросила. Она жила в обществе, она напитывалась слухами, она видела озабоченные и мрачные лица людей на улицах, слышала быстрые речи…
Что-то дрожало в воздухе. Ждало. Но Агнешка была молода и не верила в то, что эта дрожь прорвётся во что-то большое и страшное. Она тяготилась уроками пианино куда сильнее, чем шелестами и шёпотами, которые то стихали, вроде как успокоилось, то, не имея будто бы возможности определиться, называли вплоть до точного дня начала войны.
Всё это было эфемерно, а приход пани Терезы был реален.
–Всё понимаю, – признала Агнешка, – но не могу. Не могу я! Не нравится мне всё это!
Пани Тереза помолчала. Она уже знала об этом, ждала только признания. Бывает так, что ученик может чего-то добиться, но руки его дрожат и мысли тоже, и в какой-то момент он от нервов испытывает отвращение к инструменту, а здесь отвращение было постоянным.
–А чего же ты хочешь, Агнешка? – спросила пани Тереза, когда Агнешка обхватила голову руками и тонко вздохнула, сокрушаясь над бедной своей жизнью.
Чего? Агнешка чуть не сорвалась к правдивому ответу: прежде всего ей хотелось бы, чтобы из её комнаты ушла тень! Та самая, которая висит над нею с каждого утра, которая подмигивает ей в зеркале провалами глаз, которая не отступает и которую не видит мама…
–Я? – Агнешка взяла себя в руки легко и непринуждённо – молодость помогала ей, – замуж я хочу.
Пани Тереза улыбнулась. Её лицо разглаживалось, молодело, исчезала нитка губ, выцветал фанатичный блеск в глазах…
–А чего? – продолжала насмехаться Агнешка, – он явно не заставит меня заниматься на пиани…
Она осеклась. В комнату заглянула мама, привлечённая отсутствием шума.
–Как вы тут? – спросила Ивонна Лучак. Спросила ласково, но Агнешка поняла, что сейчас начнётся очередное представление в честь её непокорности и непослушания.
–Вы знаете, – пани Тереза легко поднялась с места, – я думаю, это наше последнее занятие.
Мать метнула в Агнешку зловещий взгляд, грозящий всеми муками преисподней за такую выходку. Но пани Тереза опередила её мысль:
–Я, к сожалению, нездорова, девочка здесь не виновата. Мне тяжело столько сидеть.
Ивонна Лучак была разочарована.
–А Агнешка?
–Я думаю, у девочки большое будущее, – пани Тереза улыбнулась, очень тепло и живо улыбнулась, – понимаете? Просто вам нужен другой учитель. Я могу порекомендовать, если хотите…
–Обойдёмся, – ласкаться с отказчицей Ивонна Лучак не намеревалась. Ещё бы! Сколько потеряет девочка без этих уроков?
–До свидания, – пани Тереза кивнула Ивонне, отдельно улыбнулась Агнешке, – удачи, Агнешка, надеюсь, в следующий раз, когда мы встретимся, ты будешь уже известна.
–Разумеется, – Ивонна Лучак высказывания не оценила и поторопилась выпроводить пани Терезу, разрушившую надежды на становление дочери в скором времени пианисткой.
Агнешка усмехнулась сама себе. Память, проклятая память! Она уже с трудом помнит свою комнату из той жизни и с трудом вспоминает что-то о себе, о деталях, вся прожитая земная жизнь стала лишь наброском элементов, которые то подсвечиваются острее, то тускнеют.
Если подумать, то сейчас Агнешка даже не могла сказать – наказала ли её мама тогда за уход пани Терезы? Тщетно напрягалась память полтергейста – пусто в ней было на этот счёт. Зато другое помнилось отчётливо: пани Тереза не встретилась больше с Агнешкой. Вскоре пришло тёмное время, страшное и беспощадно холодное. Пани Тереза попала в гетто вместе со своим сыном и его женой – еврейкой. Там следы её затерялись.
Впрочем, тогда затерялось много следов. Агнешка потеряла их все ещё до посмертия. А потом появился Уходящий, появился в очередной раз, терзавший её с детства, он на какое-то время пропал и перестал пугать своим присутствием Агнешку – жизнь вокруг была страшнее, холоднее и голоднее.
Агнешка не вышла замуж. Агнешка не стала пианисткой. Агнешка скрывалась то у тётки, то у подруги, то у кузины, и всюду были ужас, голод и холод. И ещё – её находил Уходящий. Но Агнешка уже не боялась его – что могла сделать неотступно следовавшая за нею тень, когда люди вокруг делали вещи куда более худшие?
Смерть стала такой близкой, что Агнешка не реагировала уже на Уходящего. С тем же равнодушием она могла бы заметить музу, или не заметить её.
А потом бежать стало некуда. Кончались родственники, исчезли шансы притаиться, и она даже не сопротивлялась, когда в очередной раз зарябило прибережённое для какого-нибудь обмена зеркало, когда в нём возникла тень Уходящего и потянула к ней свои бесконечно длинные, чёрные сильные руки.
Конец войны Агнешка застала уже полтергейстом. Для потустороннего мира время идёт иначе, Агнешка крепко держалась за память людскую и живую, но та подводила. Прожитое подменяло настоящее. Агнешка, переставшая ощущать страх перед Уходящим при жизни, умерев, вновь боялась его. А он говорил, говорил о своей цели, о возвращении мёртвых, а Агнешка рвалась в жизнь, пыталась искать хоть кого-то знакомого, и Уходящий, о странное дело, её не держал!
Он позволял ей метаться по разрушенной стране, по городам, ставшим чужими, преодолевать из последних посмертных сил огромные расстояния, и искать, искать – оставлять надписи углём на стене: «не видели ли вы?..» и писать на запотевших стёклах: «отзовитесь, те, кто…», она давала адреса из памяти, она смотрела в окна, и Уходящий был где-то поблизости, но она не верила ему.
–Никого нет, но я могу помочь, – убеждал он, но не трогал её более.
Агнешка металась, металась, пока не поняла, что прошло слишком много лет, что страна, лежащая в руинах, восстала, что заменили стёкла, что нашлись документы.
–Я могу помочь, – напоминал Уходящий, проявляясь вновь. Но она его боялась:
–Уйди, оставь меня!
–Я могу вернуть мёртвых, – напоминал Уходящий и только эти слова отзывались странной дрожью в сердце Агнешки. Она толком и не жила. Но она успела побыть в посмертии, чтобы оценить – здесь невозможно остаться собой.
Но как отказаться? Как отказаться от возможности вернуться и вдохнуть живой воздух? Как отвратить от себя шанс выйти из серости, снова почувствовать цвета? Особенно скучала Агнешка по зелёному, а по жёлтому или красному совсем нет. Эти цвета были ей знакомы, а зелёного она не видела уже очень давно.
Уходящий дождался её смирения, он дождался минуты, когда Агнешка сдалась, совсем сломалась в страхе перед ним и перед вечностью, в которую он её погрузил.
–Найди…– уговаривал Уходящий, обвиваясь серостью вокруг её мира. – Найди такую как ты.
В иной момент Агнешка бы спросила «какую?». Но сейчас она знала – ту, что увидит. Увидит тень. Её уже тень. Именно такие нужны были Уходящему, ими он напитывался, чтобы провернуть то, что обещал и чего хотел.
–Убей! – приказывал Уходящий, – или отдай её мне и я убью. Но это должно случиться.
Агнешка понимала и это. вообще в посмертии ест много такого, что понимаешь сразу, и что никак не объяснить и лучше совсем не объяснять ещё живым людям – к чему пугать их правдой?
–Вознагражу…– шипела серость, пузырилась, принимая различные формы вокруг Агнешки.
И она, кажется, даже соглашалась с этими формами и уж совершенно точно она бросилась искать такую как ты.
Сколько было зеркал? Сколько было стен? Она проходила сквозь них, иногда даже забывая чего и ради кого ищет. Но тогда Уходящий настигал её, и она снова металась, пытаясь найти жизнь, что заметит её, что увидит отчётливо.
И нашла однажды. Софья Ружинская была совсем ребёнком, лежала ещё в кроватке, и не могла даже перевернуться толком, но она увидела Агнешку и что-то даже попыталась ей сказать на своём, неразборчивом лепете.
И Агнешка поняла что не сможет. Она не сможет отдать Уходящему это дитя, и сама не сможет уничтожить её.
Но в её силах было спасти девочку и мать. Софья Ружинская не знала – мама никогда не рассказывала ей, но они однажды жили в очень комфортной и даже большой просторной квартире. Вот только в ней началась какая-то чертовщина: сами собой включались и выключались краны, закипал пустой чайник, падали предметы, которые не должны были упасть, всю ночь что-то скрипело, вздыхало, стонало, повизгивало, шелестело в обоях…
