Гайя невольно задумывалась над этим.
Откуда она могла знать, что Филипп, вернувшись в квартиру Софьи, открыв её, снова взывал к ней? откуда ему знать, что он не получил настоящего отклика, но ощутил всё же её присутствие? И это ободрило, охватило его существо небывалой надеждой: Софья ещё поможет ему понять всю правду.
В некотором роде он тоже был близок к мысли «это ещё не конец», но Гайя ощущала эту мысль сердцем, и не в отношении разгадки, а в отношении самой Софьи, а вот Филипп уже начал примиряться со смертью Ружинской. Да, он по-прежнему жалел её. Да, он по-прежнему считал себя виноватым в её смерти, но логика возвращалась к нему: он может это изменить? Нет. Он может раскрыть эту очередную тайну? Да. И Софья присутствовала ещё в квартире, Филипп чувствовал её касание, а значит – она может помочь ему. Идеально было бы связаться с Агнешкой, но это чёртово создание так и не появлялось! Филипп злился: неужели Агнешке так плевать на свою Софью?
В некотором роде самому Филиппу было плевать на Софью – умерла и не изменишь. Но он всё-таки злился на полтергейста. И ещё – всё больше укреплялся в мысли о том, что Софья пострадала не без участия Агнешки.
Впрочем, мёртвым мёртвое, живым живое. Ни Гайя, ни Майя, ни Зельман, ни Альцер…да даже Владимир Николаевич, призвавший Филиппа на помощь в бумажных делах, не знали ещё одного – Филипп уже кое-что решил за них и для них.
Тяжело было выйти из квартиры Ружинской и вернуться в реальность, но Филипп это сделал. Он был жив. И его ждали земные дела. В том числе – Владимир Николаевич со своими документами, которые сейчас проверяли люди из министерства.
Филипп не был идиотом. Он знал о махинациях своего бывшего начальника, собственно, из-за них, отвратившись, он и ушёл в молодости. Но сейчас Филипп пришёл ему на помощь. Владимир Николаевич даже благосклонно поглядывал на Филиппа, стоя у гроба Софьи. Он полагал, что Филипп наиздевается вдоволь над бывший начальником, или наоборот – так как их встреча произошла накануне похорон Ружинской, будет сломлен и блекл.
Но Филипп был собран, решителен и спокоен. Ни шутки, ни горя. Ничего, кроме профессионализма. Быстро выделили они ненужные бумаги, по которым выходил финансовый обман всей Кафедры и в зарплатах, и в оборудовании, стали совещаться. Филипп настаивал на том, что эти документы надо уничтожит, заменить их поддельными. Владимир Николаевич трусил сделать это сам…
И всё это происходило накануне похорон молодой сотрудницы Кафедры, которая вроде бы была дорога обоим. Но вспоминали ли о ней они в ту минуту, пока решали о документах, в которых сквозил обман?
Нет.
Владимир Николаевич хотел спастись от грозящего ему правосудия, какая тут могла быть Ружинская?
А Филипп? Нет, он не думал от Софье. Он уже рассчитывал, как отомстит своему старому начальнику, думал и готовился исполнить свою мысль.
Зима была неласковой в этот день, не хотела отступать, а может быть просто тосковала о Ружинской? Или злилась, что стоящие на церемонии люди, не все, конечно, но двое из них, остались в мыслях совсем далёких от упокоения девушки?
Филипп отомстил Владимиру Николаевичу. Он вызвался уничтожить бумаги, на себя взять эту роль, замазать себя соучастием. Что ж, страх победил во Владимире Николаевиче осторожность, и он согласился. И не смог предположить даже, что Филипп не только не уничтожил нужные бумаги, но отнёс их в министерство. В то министерство, где у него и на самом деле был знакомый…
Всего этого успокоившийся начальник Кафедры не знал и поглядывал на Филиппа с добросердечностью. Филипп – приободрённый всем совершённым и ожидая разгадки и помощи в ней от самой Софьи (ведь только ему она откликалась!) даже тихо улыбался ему.
Но в этой улыбке было предвкушение. Министерство знало о том, что его обманывали. Владимиру Николаевичу после предоставленных Филиппом доказательств оставалось совсем немного. И это не могло не радовать.
Даже в такой трудный день. В день, когда молодость уходит физической оболочкой в «навсегда».
Альцер тоже выглядел бодро. Но ему извинительно – он просто был достаточно далёк и от Софьи, и от Павла. И вообще – от всей этой чужой страны, чужой Кафедры, чужих и непонятных тайн. Он уже понял – его не допустят до «своих» дел, его всегда отведут в сторону, всегда затормозят, всегда от него скроют. Те же Гайя, Филипп и Зельман. И всё это с полного согласия Владимира Николаевича, который сейчас так заискивающе улыбается Филиппу. Так почему же Альцеру нужно тратить свои душевные силы на переживания? Так почему же Альцеру просто не выполнять свою работу? Кто-то же должен делать это?
Альцеру казалось раньше, что они все вроде бы как равные. Но нет. у Гайи, Софьи и Зельмана были тайны. Вот и поплатились. И может ещё поплатятся.
Зельман, видимо, эту мысль разделял с Альцером, и пусть не сказали они друг другу и слова, кроме обязательного, ничего не значащего приветствия, было видно – Зельман в разбитости. К тому же – от него несло перегаром. Неслабо так несло.
Можно было бы и понять, мол, горе у человека. Но вот Альцер смутно подозревал, что горе или не горе, а для Зельмана это как оправдание. Всем слабостям его оправдание. Уж мог бы хоть на похороны прийти в достойном виде, но нет, слаб человек!
Впрочем, Альцер пообещал себе, что ему не будет до этого дела и ничего не замечал боле. Они не хотят пускать его в свои тайны? Что ж, чёрт с ними, Альцер просто будет работать.
Работать! И никаких иллюзий дружбы.
Кончено, наконец-то кончено! Майя выдохнула – огромное облегчение, очень циничное для этого места, обняло её, как бы успокаивая. Майя очень боялась мёртвых, и ей легче было переживать горе, когда тело оказывалось в земле.
–Мир нашей девочке! – вздохнул Владимир Николаевич. – Жаль её. Но, надеюсь, это послужит нам всем уроком…
Он не стал уточнять какой именно урок его сотрудники и Филипп должны были извлечь из гибели Софьи, последовавшей за гибелью Павла, но тон его был столь значителен, что, в общем-то, и так было ясно: не лезьте никуда, не советуясь со мной.
Альцеру вывод нравился, Майе тоже. Гайя упорно думала о том, что произошедшее ещё не конец, Зельмана мутило…
Зато Филипп точно знал о себе – полезет! И не просто полезет, а обязательно докопается до правды. Это ведь его долг! Долг перед Софьей.
Вот только эта чёртова Агнешка бы появилась ещё…или сама Софья. присутствие присутствием, но хочется и прямых ответов!
Но кончено, и нечего им делать на кладбище! Здесь уже другая процессия. Время такое – много хоронят людей.
–Пойдёмте, – вздохнул Владимир Николаевич, – проводили и будет. Помянуть надо.
Зельман приободрился. Даже обидно было за него – достаточно сдержанный, обычно умный, многогранный человек и так слаб оказался он! Топит страх в бутылке, словно это выход, спасение!
Впрочем, Альцер заставил себя вспомнить о том, что ему до этой слабости нет дела. Работа, только работа!
–Да, – согласилась Гайя и не тронулась с места. Свежая могила. Свежие цветы. Скоро всего этого не пожалеет зима, уже завтра вместо свежих цветов будут лишь жалкие останки жизни. И вместо свежей могилы…
Нет, она пыталась заставить себя не думать об этом и неожиданно получалось. В висках пульсировало: «это ещё не конец» и не отпускало Гайю в пучину отчаяния.
–Я…извините, – Майя, всё с тем же серым лицом смущённо извинилась и пошла прочь. Ей нужно было умыться, ей нужно было привести себя в порядок. Ей казалось, что если она окунет лицо под воду, если ополоснёт рот холодной водой, то ей станет легче, и исчезнет поселившийся на языке привкус какой-то едкой желчи.
Её проводили пониманием, равнодушием и сочувствием. Гайя неожиданно встряхнулась:
–Я, пожалуй, тоже. Всё-таки холодно.
Не догоняя Майю, но следуя за ней, Гайя пошла за коллегой. Противно скрипел под ногами серый, знавший до их прихода совершенно чужие следы. Майя не оглядывалась – одному богу было известно, заметила ли Майя вообще что за ней пошли?
–Филипп, – Владимир Николаевич, пользуясь случаем, поспешил засвидетельствовать лишний раз своё сожаление, – мне очень жаль…у вас, кажется, всё было серьёзно?
Филипп не ответил на это. Вместо этого он сказал:
–Люди уходят каждый день.
–Да, конечно, – обманутый начальник поспешил согласиться, – просто я хотел сказать, что очень обидно…всё-таки, молодость!
Молодость… как о ней много говорили сегодня. Все эти люди, проводящие церемонию, все они – одинаково скорбные. Что ж, скорбь – их заработок.
–Да, обидно, – согласился Филипп, и, не отводя взгляда от лица старого начальника, добавил: – все однажды уйдут. Чей-то срок приближается всегда.
Альцер не хотел вмешиваться (он же себе обещал!), однако слова прозвучали как-то очень уж странно, и он взглянул на них против воли. Краем глаза Альцер заметил, что и Зельман слегка удивлён.
–Мы все хотим жить дольше, – нашёлся Владимир Николаевич. Ему тоже не нравились слова Филиппа. Что-то было в этих словах нехорошее, предвещающее.
Но что?
–Не всем дано, – усмехнулся Филипп и первым пошёл в показавшееся на разъезде такси. Владимир Николаевич побледнел и не решился пойти следом. Спохватился, выгадывая время:
–Где девочки?
Девочки показались почти сразу. И было видно издалека – девочки в очень мрачном расположении духа. В чём причина?
А причина в том, что Майя, как и планировала, вошла в пропахший плесенью туалет. Она планировала умыться и хлебнуть воды из раковины, мало заботясь о гигиене помещения вокруг. Но только она ополоснула лицо ледяной водой, не откликаясь на мольбу в кончиках пальцев, и только-только подняла голову, чтобы глянуть на себя в мутное зеркало…
В зеркале была Софья. Софья Ружинская, которую они только что проводили в последний путь. И она была облачена в то, в чём её официально нашли, а не в то, чем так озаботились Гайя и Майя.
И Софья грустно улыбалась ей. И не исчезала.
Сначала Майя заморгала, затем непослушной, оледеневшей от воды рукой провела по зеркалу. Софья не растёрлась вместе с тонким слоем грязи. Она всё также стояла в отражении и также грустно улыбалась.
И тогда Майя заорала, отшатываясь. Она не рассчитала и влетела спиною в дверь узенького туалета. И подошедшая следом за нею Гайя прекрасно слышала этот крик, и, не заботясь более о каких-то таинствах, ворвалась в туалет, и подхватила оседающую Майю.
–Там…там! Там! – тупо повторяла Майя, тыча пальцем в зеркало. Руки её дрожали, губы тоже. Голос предавал растоптанную кокетку.
Гайя пристроила Майю к стене, решительно распрямилась. Ничего. Никого.
–В зеркале? – спросила Гайя, смутно догадываясь. Про зеркало уже было недавно. Филипп Рассказывал им, что незадолго до встречи (или не встречи?) с Софьей, он увидел её в отражении. И так же в ванной комнате.
По бешеному кивку Майи, очень энергичному, трепавшему остатки волос, Гайя поняла, что не ошиблась. Но сейчас в зеркале отражалась только сама Гайя, и попадал кусок дублёнки несчастной Майи. Надо было решить – верить ли Майе? Или списать на место и обстоятельства?
«Это ещё не конец!» – отчётливо напомнил Гайе противный внутренний голос и она спросила:
–Что ты видела? Софью?
Майя кивнула. Перебираясь по грязному полу, медленно поднимаясь, она призналась:
–Я моргала. Я думала… может это аномалия кладбища?
И невесело усмехнулась. Она-то усмехнулась, а у Гайи как щёлкнуло: аномалия? А ведь они совсем недавно столкнулись с аномалией. Нет, ни с Агнешкой. С другой. Собственно с той, когда всё пошло прахом.
С лесной аномалией. Как там было? Камера сняла тень рядом с охотником? И Зельман туда ездил, искал, и даже как-то заполучил записи с видеокамер, по которым было ясно – в квадрате леса появляется сбой. Слишком точный. Как говорил Зельман?
Гайя попыталась вспомнить. Было трудновато. Ещё и Майя всхлипывала, но Гайя заставила себя собраться с мыслями и вспомнила слова Зельмана, произнесённые будто бы жизнь назад:
–Тень появляется в квадрате шестнадцать. И периодичность появления этой тени подтверждается в каждом дне из доступных недель записи. Она появляется в двенадцать часов дня на короткое мгновение и исчезает.
Они ведь так и не разобрались с этой тенью. Погибла Нина, потом Павел, теперь Софья. а что если это подсказка? Уходящий, как говорили Софья и Филипп, да и та Агнешка – тоже тень. И если тень из леса так привязана ко времени, то почему они забыли про неё?
Движение наполнило всё тело Гайи. Ей хотелось идти, что-то делать, искать правду, нужно было поговорить с Зельманом, поделиться своими догадками с ним. И, конечно, скрыть их от Филиппа – хватит с него! Не надо ему всего знать, никакой пользы это не приносит. Но Зельман…да, без него не обойтись. К тому же, именно он работал тогда над этой лесной аномалией. И пусть они ни к чему не пришли тогда, может быть это действительно последний и в то же время первый след?
–Ты что? – глухо спросила Майя. Волнение Гайи она заметила.
–А? – Гайя уже забыла про неё. – Ничего, просто… не говори никому, ладно? Я думаю, тебе показалось?
Майя, если и была глупа, то очень поумнела за последние дни. Мрачно взглянув на Гайю, она посоветовала:
–Я бы на твоём месте подумала бы о предварительной организации собственных похорон.
–Я не умру сейчас, – возразила Гайя. Страха в ней не было. Была лишь чёткая уверенность – это ещё не конец. – Ты как, идти сможешь?
–А куда я денусь? – поинтересовалась Майя, но ответа не ждала. Пошла. Гайя подхватила её за руку. Так они и вернулись к своим.
Майя шла медленно, потому что просто не могла идти быстрее. Ноги предавали её. Она оскальзывалась и поддержка Гайи была очень кстати, хотя Гайя, надо признать, местами чуть ли не волокла Майю за собой. Да и дойти Гайе хотелось быстрее.
Дойти, поговорить, спросить, предположить. Надо было только обсудить это с Зельманом! Надо только остаться им наедине.
–Девочки, вы как? – с преувеличенной заботой, отвлекаясь от тяжёлых мыслей и тревог, спросил Владимир Николаевич.
–Тошнит, – ответила Майя. Она была бледнее прежнего.
–А мне просто дурно, – солгала Гайя, но её щеки горели возбуждённым румянцем.
Владимир Николаевич снова ощутил неладное. Неужели опять? Неужели они всё ещё хотят лезть в тайны, несмотря на всё произошедшее, отвергая все его предупреждения?
Гайя угадала его настроение и добавила:
–Мне кажется, я заболеваю. Наверное, у меня температура.
Гайю тоже слегка потряхивало. Это объяснение прошло.
Владимир Николаевич кивнул и принял решение:
–Думаю, нам всем надо помянуть наших павших товарищей и разойтись на выходные. Понедельник будет тяжёлым.
Выходные. Боже, они уже все забыли, что сегодня пятница! Они вообще счёт дням потеряли.
В молчании, соответствующем обстановке, разместились в такси. Пришлось брать два. Филипп оказался в одном с Майей и Владимиром Николаевичем, который всё ещё не понимал, почему ему чудится какая-то насмешка от Филиппа, который накануне тяжелого события так искреннее ему помогал? Вчера такого чувства у него не было. Откуда взялось сегодня? Ситуацию спасала Майя – она хранила их компанию от неудобных разговоров, просто сев на заднее сидение и откинувшись на спинку. Голова её моталась из стороны в сторону, и весь её вид становился ещё более жалким, чем прежде.
Откуда она могла знать, что Филипп, вернувшись в квартиру Софьи, открыв её, снова взывал к ней? откуда ему знать, что он не получил настоящего отклика, но ощутил всё же её присутствие? И это ободрило, охватило его существо небывалой надеждой: Софья ещё поможет ему понять всю правду.
В некотором роде он тоже был близок к мысли «это ещё не конец», но Гайя ощущала эту мысль сердцем, и не в отношении разгадки, а в отношении самой Софьи, а вот Филипп уже начал примиряться со смертью Ружинской. Да, он по-прежнему жалел её. Да, он по-прежнему считал себя виноватым в её смерти, но логика возвращалась к нему: он может это изменить? Нет. Он может раскрыть эту очередную тайну? Да. И Софья присутствовала ещё в квартире, Филипп чувствовал её касание, а значит – она может помочь ему. Идеально было бы связаться с Агнешкой, но это чёртово создание так и не появлялось! Филипп злился: неужели Агнешке так плевать на свою Софью?
В некотором роде самому Филиппу было плевать на Софью – умерла и не изменишь. Но он всё-таки злился на полтергейста. И ещё – всё больше укреплялся в мысли о том, что Софья пострадала не без участия Агнешки.
Впрочем, мёртвым мёртвое, живым живое. Ни Гайя, ни Майя, ни Зельман, ни Альцер…да даже Владимир Николаевич, призвавший Филиппа на помощь в бумажных делах, не знали ещё одного – Филипп уже кое-что решил за них и для них.
Тяжело было выйти из квартиры Ружинской и вернуться в реальность, но Филипп это сделал. Он был жив. И его ждали земные дела. В том числе – Владимир Николаевич со своими документами, которые сейчас проверяли люди из министерства.
Филипп не был идиотом. Он знал о махинациях своего бывшего начальника, собственно, из-за них, отвратившись, он и ушёл в молодости. Но сейчас Филипп пришёл ему на помощь. Владимир Николаевич даже благосклонно поглядывал на Филиппа, стоя у гроба Софьи. Он полагал, что Филипп наиздевается вдоволь над бывший начальником, или наоборот – так как их встреча произошла накануне похорон Ружинской, будет сломлен и блекл.
Но Филипп был собран, решителен и спокоен. Ни шутки, ни горя. Ничего, кроме профессионализма. Быстро выделили они ненужные бумаги, по которым выходил финансовый обман всей Кафедры и в зарплатах, и в оборудовании, стали совещаться. Филипп настаивал на том, что эти документы надо уничтожит, заменить их поддельными. Владимир Николаевич трусил сделать это сам…
И всё это происходило накануне похорон молодой сотрудницы Кафедры, которая вроде бы была дорога обоим. Но вспоминали ли о ней они в ту минуту, пока решали о документах, в которых сквозил обман?
Нет.
Владимир Николаевич хотел спастись от грозящего ему правосудия, какая тут могла быть Ружинская?
А Филипп? Нет, он не думал от Софье. Он уже рассчитывал, как отомстит своему старому начальнику, думал и готовился исполнить свою мысль.
Зима была неласковой в этот день, не хотела отступать, а может быть просто тосковала о Ружинской? Или злилась, что стоящие на церемонии люди, не все, конечно, но двое из них, остались в мыслях совсем далёких от упокоения девушки?
Филипп отомстил Владимиру Николаевичу. Он вызвался уничтожить бумаги, на себя взять эту роль, замазать себя соучастием. Что ж, страх победил во Владимире Николаевиче осторожность, и он согласился. И не смог предположить даже, что Филипп не только не уничтожил нужные бумаги, но отнёс их в министерство. В то министерство, где у него и на самом деле был знакомый…
Всего этого успокоившийся начальник Кафедры не знал и поглядывал на Филиппа с добросердечностью. Филипп – приободрённый всем совершённым и ожидая разгадки и помощи в ней от самой Софьи (ведь только ему она откликалась!) даже тихо улыбался ему.
Но в этой улыбке было предвкушение. Министерство знало о том, что его обманывали. Владимиру Николаевичу после предоставленных Филиппом доказательств оставалось совсем немного. И это не могло не радовать.
Даже в такой трудный день. В день, когда молодость уходит физической оболочкой в «навсегда».
Альцер тоже выглядел бодро. Но ему извинительно – он просто был достаточно далёк и от Софьи, и от Павла. И вообще – от всей этой чужой страны, чужой Кафедры, чужих и непонятных тайн. Он уже понял – его не допустят до «своих» дел, его всегда отведут в сторону, всегда затормозят, всегда от него скроют. Те же Гайя, Филипп и Зельман. И всё это с полного согласия Владимира Николаевича, который сейчас так заискивающе улыбается Филиппу. Так почему же Альцеру нужно тратить свои душевные силы на переживания? Так почему же Альцеру просто не выполнять свою работу? Кто-то же должен делать это?
Альцеру казалось раньше, что они все вроде бы как равные. Но нет. у Гайи, Софьи и Зельмана были тайны. Вот и поплатились. И может ещё поплатятся.
Зельман, видимо, эту мысль разделял с Альцером, и пусть не сказали они друг другу и слова, кроме обязательного, ничего не значащего приветствия, было видно – Зельман в разбитости. К тому же – от него несло перегаром. Неслабо так несло.
Можно было бы и понять, мол, горе у человека. Но вот Альцер смутно подозревал, что горе или не горе, а для Зельмана это как оправдание. Всем слабостям его оправдание. Уж мог бы хоть на похороны прийти в достойном виде, но нет, слаб человек!
Впрочем, Альцер пообещал себе, что ему не будет до этого дела и ничего не замечал боле. Они не хотят пускать его в свои тайны? Что ж, чёрт с ними, Альцер просто будет работать.
Работать! И никаких иллюзий дружбы.
Кончено, наконец-то кончено! Майя выдохнула – огромное облегчение, очень циничное для этого места, обняло её, как бы успокаивая. Майя очень боялась мёртвых, и ей легче было переживать горе, когда тело оказывалось в земле.
–Мир нашей девочке! – вздохнул Владимир Николаевич. – Жаль её. Но, надеюсь, это послужит нам всем уроком…
Он не стал уточнять какой именно урок его сотрудники и Филипп должны были извлечь из гибели Софьи, последовавшей за гибелью Павла, но тон его был столь значителен, что, в общем-то, и так было ясно: не лезьте никуда, не советуясь со мной.
Альцеру вывод нравился, Майе тоже. Гайя упорно думала о том, что произошедшее ещё не конец, Зельмана мутило…
Зато Филипп точно знал о себе – полезет! И не просто полезет, а обязательно докопается до правды. Это ведь его долг! Долг перед Софьей.
Вот только эта чёртова Агнешка бы появилась ещё…или сама Софья. присутствие присутствием, но хочется и прямых ответов!
Но кончено, и нечего им делать на кладбище! Здесь уже другая процессия. Время такое – много хоронят людей.
–Пойдёмте, – вздохнул Владимир Николаевич, – проводили и будет. Помянуть надо.
Зельман приободрился. Даже обидно было за него – достаточно сдержанный, обычно умный, многогранный человек и так слаб оказался он! Топит страх в бутылке, словно это выход, спасение!
Впрочем, Альцер заставил себя вспомнить о том, что ему до этой слабости нет дела. Работа, только работа!
–Да, – согласилась Гайя и не тронулась с места. Свежая могила. Свежие цветы. Скоро всего этого не пожалеет зима, уже завтра вместо свежих цветов будут лишь жалкие останки жизни. И вместо свежей могилы…
Нет, она пыталась заставить себя не думать об этом и неожиданно получалось. В висках пульсировало: «это ещё не конец» и не отпускало Гайю в пучину отчаяния.
–Я…извините, – Майя, всё с тем же серым лицом смущённо извинилась и пошла прочь. Ей нужно было умыться, ей нужно было привести себя в порядок. Ей казалось, что если она окунет лицо под воду, если ополоснёт рот холодной водой, то ей станет легче, и исчезнет поселившийся на языке привкус какой-то едкой желчи.
Её проводили пониманием, равнодушием и сочувствием. Гайя неожиданно встряхнулась:
–Я, пожалуй, тоже. Всё-таки холодно.
Не догоняя Майю, но следуя за ней, Гайя пошла за коллегой. Противно скрипел под ногами серый, знавший до их прихода совершенно чужие следы. Майя не оглядывалась – одному богу было известно, заметила ли Майя вообще что за ней пошли?
–Филипп, – Владимир Николаевич, пользуясь случаем, поспешил засвидетельствовать лишний раз своё сожаление, – мне очень жаль…у вас, кажется, всё было серьёзно?
Филипп не ответил на это. Вместо этого он сказал:
–Люди уходят каждый день.
–Да, конечно, – обманутый начальник поспешил согласиться, – просто я хотел сказать, что очень обидно…всё-таки, молодость!
Молодость… как о ней много говорили сегодня. Все эти люди, проводящие церемонию, все они – одинаково скорбные. Что ж, скорбь – их заработок.
–Да, обидно, – согласился Филипп, и, не отводя взгляда от лица старого начальника, добавил: – все однажды уйдут. Чей-то срок приближается всегда.
Альцер не хотел вмешиваться (он же себе обещал!), однако слова прозвучали как-то очень уж странно, и он взглянул на них против воли. Краем глаза Альцер заметил, что и Зельман слегка удивлён.
–Мы все хотим жить дольше, – нашёлся Владимир Николаевич. Ему тоже не нравились слова Филиппа. Что-то было в этих словах нехорошее, предвещающее.
Но что?
–Не всем дано, – усмехнулся Филипп и первым пошёл в показавшееся на разъезде такси. Владимир Николаевич побледнел и не решился пойти следом. Спохватился, выгадывая время:
–Где девочки?
Девочки показались почти сразу. И было видно издалека – девочки в очень мрачном расположении духа. В чём причина?
А причина в том, что Майя, как и планировала, вошла в пропахший плесенью туалет. Она планировала умыться и хлебнуть воды из раковины, мало заботясь о гигиене помещения вокруг. Но только она ополоснула лицо ледяной водой, не откликаясь на мольбу в кончиках пальцев, и только-только подняла голову, чтобы глянуть на себя в мутное зеркало…
В зеркале была Софья. Софья Ружинская, которую они только что проводили в последний путь. И она была облачена в то, в чём её официально нашли, а не в то, чем так озаботились Гайя и Майя.
И Софья грустно улыбалась ей. И не исчезала.
Сначала Майя заморгала, затем непослушной, оледеневшей от воды рукой провела по зеркалу. Софья не растёрлась вместе с тонким слоем грязи. Она всё также стояла в отражении и также грустно улыбалась.
И тогда Майя заорала, отшатываясь. Она не рассчитала и влетела спиною в дверь узенького туалета. И подошедшая следом за нею Гайя прекрасно слышала этот крик, и, не заботясь более о каких-то таинствах, ворвалась в туалет, и подхватила оседающую Майю.
–Там…там! Там! – тупо повторяла Майя, тыча пальцем в зеркало. Руки её дрожали, губы тоже. Голос предавал растоптанную кокетку.
Гайя пристроила Майю к стене, решительно распрямилась. Ничего. Никого.
–В зеркале? – спросила Гайя, смутно догадываясь. Про зеркало уже было недавно. Филипп Рассказывал им, что незадолго до встречи (или не встречи?) с Софьей, он увидел её в отражении. И так же в ванной комнате.
По бешеному кивку Майи, очень энергичному, трепавшему остатки волос, Гайя поняла, что не ошиблась. Но сейчас в зеркале отражалась только сама Гайя, и попадал кусок дублёнки несчастной Майи. Надо было решить – верить ли Майе? Или списать на место и обстоятельства?
«Это ещё не конец!» – отчётливо напомнил Гайе противный внутренний голос и она спросила:
–Что ты видела? Софью?
Майя кивнула. Перебираясь по грязному полу, медленно поднимаясь, она призналась:
–Я моргала. Я думала… может это аномалия кладбища?
И невесело усмехнулась. Она-то усмехнулась, а у Гайи как щёлкнуло: аномалия? А ведь они совсем недавно столкнулись с аномалией. Нет, ни с Агнешкой. С другой. Собственно с той, когда всё пошло прахом.
С лесной аномалией. Как там было? Камера сняла тень рядом с охотником? И Зельман туда ездил, искал, и даже как-то заполучил записи с видеокамер, по которым было ясно – в квадрате леса появляется сбой. Слишком точный. Как говорил Зельман?
Гайя попыталась вспомнить. Было трудновато. Ещё и Майя всхлипывала, но Гайя заставила себя собраться с мыслями и вспомнила слова Зельмана, произнесённые будто бы жизнь назад:
–Тень появляется в квадрате шестнадцать. И периодичность появления этой тени подтверждается в каждом дне из доступных недель записи. Она появляется в двенадцать часов дня на короткое мгновение и исчезает.
Они ведь так и не разобрались с этой тенью. Погибла Нина, потом Павел, теперь Софья. а что если это подсказка? Уходящий, как говорили Софья и Филипп, да и та Агнешка – тоже тень. И если тень из леса так привязана ко времени, то почему они забыли про неё?
Движение наполнило всё тело Гайи. Ей хотелось идти, что-то делать, искать правду, нужно было поговорить с Зельманом, поделиться своими догадками с ним. И, конечно, скрыть их от Филиппа – хватит с него! Не надо ему всего знать, никакой пользы это не приносит. Но Зельман…да, без него не обойтись. К тому же, именно он работал тогда над этой лесной аномалией. И пусть они ни к чему не пришли тогда, может быть это действительно последний и в то же время первый след?
–Ты что? – глухо спросила Майя. Волнение Гайи она заметила.
–А? – Гайя уже забыла про неё. – Ничего, просто… не говори никому, ладно? Я думаю, тебе показалось?
Майя, если и была глупа, то очень поумнела за последние дни. Мрачно взглянув на Гайю, она посоветовала:
–Я бы на твоём месте подумала бы о предварительной организации собственных похорон.
–Я не умру сейчас, – возразила Гайя. Страха в ней не было. Была лишь чёткая уверенность – это ещё не конец. – Ты как, идти сможешь?
–А куда я денусь? – поинтересовалась Майя, но ответа не ждала. Пошла. Гайя подхватила её за руку. Так они и вернулись к своим.
Майя шла медленно, потому что просто не могла идти быстрее. Ноги предавали её. Она оскальзывалась и поддержка Гайи была очень кстати, хотя Гайя, надо признать, местами чуть ли не волокла Майю за собой. Да и дойти Гайе хотелось быстрее.
Дойти, поговорить, спросить, предположить. Надо было только обсудить это с Зельманом! Надо только остаться им наедине.
–Девочки, вы как? – с преувеличенной заботой, отвлекаясь от тяжёлых мыслей и тревог, спросил Владимир Николаевич.
–Тошнит, – ответила Майя. Она была бледнее прежнего.
–А мне просто дурно, – солгала Гайя, но её щеки горели возбуждённым румянцем.
Владимир Николаевич снова ощутил неладное. Неужели опять? Неужели они всё ещё хотят лезть в тайны, несмотря на всё произошедшее, отвергая все его предупреждения?
Гайя угадала его настроение и добавила:
–Мне кажется, я заболеваю. Наверное, у меня температура.
Гайю тоже слегка потряхивало. Это объяснение прошло.
Владимир Николаевич кивнул и принял решение:
–Думаю, нам всем надо помянуть наших павших товарищей и разойтись на выходные. Понедельник будет тяжёлым.
Выходные. Боже, они уже все забыли, что сегодня пятница! Они вообще счёт дням потеряли.
В молчании, соответствующем обстановке, разместились в такси. Пришлось брать два. Филипп оказался в одном с Майей и Владимиром Николаевичем, который всё ещё не понимал, почему ему чудится какая-то насмешка от Филиппа, который накануне тяжелого события так искреннее ему помогал? Вчера такого чувства у него не было. Откуда взялось сегодня? Ситуацию спасала Майя – она хранила их компанию от неудобных разговоров, просто сев на заднее сидение и откинувшись на спинку. Голова её моталась из стороны в сторону, и весь её вид становился ещё более жалким, чем прежде.
