На этот раз за серой дымкой, то проступая ярче, то затихая, оказалась…
–Река? – нервно хихикнула Софья. – Что она делает? Тоже отползает?
–Река – это только река, – ответил Уходящий. На этот раз он сам пошёл вперёд, серость расступалась перед ним и смыкалась. У Софы против воли возникла ассоциация с киселем. Но она засеменила следом.
Уходящий опустился у самой реки, коснулся реки рукою. Серая ладонь его продержалась на поверхности – ленивой и вялой, а потом вдруг погрузилась глубже. Софья смотрела как завороженная. Такие простые чувства были ей больше недоступны! Такие простые действия остались для неё за пологом серости.
Она снова с ненавистью взглянула на Уходящего, но тот спокойно сказал:
–Жизнь человека похожа на реку. Она скользит медленно и лениво или несётся горной рекой, обивая все встреченные по пути валуны, упавшие с этих самых гор. Вот и весь сказ. Смерть тоже похожа на реку. Она тоже бывает разной, бывает спокойной, когда душа ушла в покой и буйной, когда покоя нет.
Софья нерешительно, не дожидаясь дозволения или предложения, сама коснулась речной воды.
Уходящий позволил ей это. Софья ничего не почувствовала. Она помнила касание воды, а сейчас – ничего! ничего не отозвалось в смерти.
От обиды хотелось закрыть глаза и раствориться, наконец, в беспощадности мира или, на худой конец, утопиться.
–Ничего? – спросил Уходящий. Его голос звучал всё также серо и равнодушно. Как и он сам. Как и всё посмертие!
Софья не ответила, и тогда Уходящий сам потянул к себе её ладонь из воды. Ладонь отяжелела и не хотела слушаться, но он настаивал и оказался в итоге сильнее. Софье всё стало безразлично на какое-то ещё мгновение, а затем…
–Что ты делаешь? – заорала она, увидев в руке Уходящего длинную иглу, блеснувшую серебром в серости мира. Но он был крепче. Она рвалась, билась, сжимала пальцы, но не смогла защитить своей руки. Игла без всякой жалости уколола её палец, проступила кровь.
Софья застонала – больше от испуга, конечно, чем от боли. Уходящий взял её израненную ладонь и опустил с силой в реку.
И теперь Софья почувствовала прохладу воды, уколовшую её палец тысячью мелких иголочек, но больше того – серая завеса расползалась, обнажая всё больше черт реального мира. Вслед за ощущением вернулся и запах, и плеск – яркий плеск воды! И ещё…цвет. Глазам даже стало больно от пронзительной синевы реки.
Всё это навалилось в один миг, сминая Софью, подминая под себя, под свою силу всё её существо, перемалывая воспоминания о прошлом и настоящем. Раньше она даже не понимала какое это всё счастье: цвет, запах, прикосновение, шум. Раньше всё это было неотъемлемой частью жизни и не вызывало восторга. Но теперь, теперь, когда всего этого не было больше в постоянстве, Софья ощутила пустоту. Оказывается, душу ведёт вперёд не только собственный опыт, разум и мировоззрение, но и чувства тела.
Всё кончилось также внезапно. Вода перестала отзываться, цвет померк, стал серым, запах ушёл, шум реки приглох. От разочарования проступили настоящие слёзы.
–Я не…почему?
–Жизнь, – ответил Уходящий, – кровь – это жизнь.
Только сейчас Софья догадалась взглянуть на свою ладонь и увидела, что укол от иглы уже не кровоточит. Вот выходит как!
Ей захотелось пережить эти волнующие секунды, опять и опять, ещё раз! Острее! Больнее! И пусть колют ей пальцы, и пусть будет кровь, пусть это будет её кровь! Но пусть и её будут мгновения!
–Знаешь, где течёт эта река? Если сопоставлять с миром смертных?
Вопрос Уходящего застал Софью врасплох. Она не понимала какое это вообще имеет значение? Имела значение река. Имело значение прикосновение к воде. А всё остальное? Да какое ей дело?! Она даже пропустила слово «сопоставлять», хотя позже задумалась о нём, конечно и поняла что именно имел в виду Уходящий: миры повторяют друг друга.
Но это позже. Сейчас хотелось цвета, запаха, звука…
–Это место вам известно как Бронницкий лес, – ответил Уходящий. – Всякий раз как кто-то из нас, таких как я или ты приходит сюда и чувствует, в Бронницком лесу происходит небольшая аномалия.
Софья не понимала. Она только мотала головой, не понимая как это вообще вся связано с самым прекрасным – с жизнью.
–Это место силы, – объяснил Уходящий. – Такие места есть на планете повсюду. Места жертвоприношений, массовых казней и просто природные аномалии. Тут ткань между миром смерти и жизни тоньше. Именно поэтому сюда, например, проникает жизнь, а туда проникает смерть…в том же моём лице.
Софья медленно что-то соображала. Она предпочла бы реку. Она предпочла бы иголку и кровь, но не то, что происходило сейчас. Не этот разговор! Всё в нём было близким и всё-таки…
И ещё далёким.
–Ты говорил что можно жить, – тихо сказала Софья. одно дело обсуждать призрачные шансы с Агнешкой, другое – почувствовать эту жизнь опять, хот и в урезанном виде, но почувствовать! И снова потерять, снова остаться в серости.
–Можно, – подтвердил Уходящий. – Можно вернуться к жизни. Можно снова жить, можно ощущать голод и холод, а можно ощутить радость и любовь. Даже боль, впрочем, даже самые плохие чувства после серости кажутся ярче и слаще, да?
В тоне Уходящего засквозила горечь. Это было редко для него и странно, а может быть, отголоски укола коснулись и его, чуть-чуть пробудили?
Софья не знала.
–Нужны жизни. Ты говорил о жизнях.
Догадка становилась отчётливее, как и мир несколько мгновений назад.
–Жизни. И место силы. Про место силы ты знаешь. Жизни…
–Мои друзья? почему они?
–Почему ты решила что ты одна? Каждый проводник собирает столько, сколько может, – Уходящий снова стал равнодушен и спокоен.
–Проводники? – не поняла Софья. – Это…
–Чувствительные, – неохотно признал Уходящий, – чувствительные – это проводники. Они ощущают присутствие гостей из посмертия ещё при жизни. Они видят их тенями в зеркалах, в пустых тёмных углах комнат, или слышат в шелесте ветра. Ты видела гостей посмертия, более того, с одной даже жила всю жизнь. Видел ли их кто-то ещё? Полтергейст, это, конечно, немного другое – его можно увидеть, но ты видела её даже тогда, когда она пряталась от смертных. Значит ты способна чувствовать. И то, что ты сейчас здесь, подтверждает.
«Проводников много! Он так сказал. Значит, жертв ещё больше? и всё ради того, чтобы ощутить жизнь?» – Софья пыталась понят что она чувствует, когда думает об этом. Раньше её бы это, наверное, возмутило – это же жуткий эгоизм! Но сейчас, когда она почувствовала себя вернувшейся, хоть на мгновение, но вернувшееся, всё выглядело как-то иначе.
В конце концов, разве люди не умирают постоянно?
А тут чья-то смерть купит жизнь. Соблазнительно, почему это стало так соблазнительно? Ведь так быть не должно?
–Люди не всегда ценят свою жизнь. Зачастую живут впустую. Многие же из ушедших не обретают покой потому что знают, что могли совершить куда больше, чем успели.
Что-то не вязалось в этих словах Уходящего, но Софья не особенно пыталась понять что именно. Её нравилась эта идея. Ей нравились эти слова. Они как будто бы прощали её. Прощали за всё, что ещё не было сделано, но что уже не казалось невозможным.
Всего-то надо было почувствовать жизнь! Всего-то оказалась нужна капля крови! И вот хочется жить, и хочется чувствовать и идёт уже не отрицание цены, а внутренний торг.
Софье пришло в голову то, что она ещё ничего не успела увидеть в этом мире. Она нигде не была, всегда экономила, часто мёрзла, не имела качественной обуви, зато имела вечный минус на балансе связи. Софье пришло в голову то, что она ещё и столько не пробовала! И не знала всепоглощающей страсти. И не успела испытать восторгов. Она не завела семьи. У неё и друзей-то не было кроме работы и полтергейста.
Софья представила себе как будет жить, если получится. Как к ней вернётся вкус и она съест всё, что захочет; как полетит или поедет туда, куда только захочет. Как будет путешествовать…ей смутно припоминалась подшивка журналов, которую она собирала в детстве – там были рассказы о разных странах, достопримечательности и карты. Где эта подшивка? На задворках памяти! Где мечты? На осколках сердца. Где эти страны и города, пирамиды и статуи, башни и горы? Стоят! А она?
А она их не видела.
Ей стало себя жаль. Она вспомнила Зельмана с его рассказом про путешествие в Египет, Алцера с его рассказом про родину… о себе нечего было ей вспомнить. О себе у неё были лишь магнитики, привезённые дружеским сувениром на память о чужих заслугах. Но и это было когда-то ей в счастье. А теперь?
Софье стало невыносимо. Она поднялась с серого подобия земли, глядя в серую ленивую и безучастную реку. Она думала, мучительно думала. Колебание рвало её мысли. Она понимала, что Уходящий подводит её к алтарю зла, возводит её по ступеням, где есть то, что она должна совершить.
Неважно даже что, но явно дурное. Но…что с того?
Что с того, если за это она получит ветер в лицо и снег, и даже болезнь, кашель – всё что угодно вместо серой пустоши? Что будет, если она станет снова живой, проживёт, именно проживёт ещё хотя бы день?
Агнешка сама убеждала её в том. Но тогда Софья не слушала. Впрочем, Агнешка опиралась лишь на слова, давно забытые и безучастные. Она не помнила воды и цвета, она не помнила запаха и шума и едва бы поняла переживания Софьи по-настоящему.
А Софья умерла всё-таки недавно. И помнила. И чувствовала.
–Величайшее недостижение людей, величайших их провал – смерть, – сказал Уходящий, тоже поднимаясь. Он стоял близко. А в мыслях Софьи был ещё ближе. Она не понимала пока почему перестала его бояться, но понимала, что это действительно так. Она больше не боится его.
Она боится пустоты. Пустоты, из которой нельзя вернуться.
–Но всё меняется, – Уходящий будто бы и не стремился уговаривать. Тон его оставался равнодушным, он словно бы делился фактами, вёл беседу сам с собой, а Софья так, подслушивала. – Смерть можно отменит, если быть достаточно храбрым. Можно жить. Можно жить!
–На крови…– прошелестело что-то, что ещё пыталось сопротивляться.
–На крови, – подтвердил Уходящий. – Города строятся на крови. Цивилизации строились на крови. Боги приходили на крови. Вся благодетель и всё зло всегда на крови. Кровь даёт жизнь. Кровь даёт смерть. Но ты уже мертва, а значит тебе остаётся жизнь.
Жизнь! Жизнь, как это прекрасно звучит! Как колокольчик. Как ветерок. Жизнь-жизнь, живи-живи.
Живи? Всерьёз? Живи?
А сложно ли жить, когда руки в крови?
–Можно, и легко, если привыкнуть и смотреть на это иначе, – наверное, Уходящий читал мысли, а может быть просто угадывал без труда, о чём она думает. – Ты ела в своей жизни курицу?
–А? да.
Софья даже поперхнулась от неожиданности.
–А мясо? Рыбу? Это всё были жизни. В той или иной степени. Но людям нужно есть. Люди берут то, что могут. Так было всегда. То, что ты ходишь в магазин, а не на охоту, не меняет сути. Но жалеешь ли ты курицу, опуская ее в кипяток?
–Нет, она же уже мертва, – бормотнула Софья, чувствуя себя дурой.
–Именно. А смертные все равно смертны. Я не предлагаю тебе быть палачом. Я предлагаю тебе просто помочь палачу. Для того, чтобы приготовилась эта самая курица, чтобы был суп и бульон. Понимаешь?
Хуже всего было то, что Софья понимала. А отвратительнее – то, что Софья испытала облегчение от осознания того, что самой ей убивать никого не придётся. Это усилило внутренние колебания в несколько раз.
Что тогда оставалось от собственной морали?
–Ты покупаешь мертвую птицу, ты не видишь, как её убивают, но ты понимаешь, что она мертва. А была живой. Однако ты не испытываешь по этому поводу ничего, потому что это жизнь. И потому что тебе надо есть. И потому что ты сильнее. Так вот – здесь всё то же самое. Только вместо курицы – другие жизни. Но тебе по-прежнему надо есть, жить. Ты хочешь?
Она хотела, безумно хотела. Оттого и не могла отвести взгляда от собственных рук, ощутивших отголосок жизни.
Жизни, к которой Софья вроде бы и не должна больше иметь отношения.
–Хочу.
Надо было признаться. Отрицать очевидное глупо, ещё глупее отказаться от шанса, когда он так близок и когда делать напрямую злого не надо. А там, там…наступит ли это «там»? то самое «там», когда будет видно? То самое, где судилище и прощение?
Неважно. Сейчас можно согласиться, отказаться ведь всегда можно от всего.
–Это хорошо, – Уходящий кивнул, – ты сговорчивее Агнешки. Та воспитывалась в очень религиозной семье и само посмертие, разошедшееся с книгой, что ей вдалбливали с детства, её подкосило. Она считала меня злом, врагом, а я врагом не был никогда. У нас всех один враг – пустота. А я на пустоту не похож. Я тоже хочу жить.
–Я ещё не согласилась, – напомнила Софья. – Я только сказала, что хочу жить.
Хотя про себя она почти всё решила. Но если Уходящий умеет читать мысли – он об этом знает, а если нет – пусть не думает что его победа так уж легка!
–Разумеется, – согласился Уходящий, – ты ещё не согласилась. Потому что ты мне не веришь. Это правильно, это очень и очень разумно – не верить. Но ведь есть те, кому ты поверить можешь?
Софья в изумлении смотрела на него. О ком речь? Гайя, Филипп и Зельман, которым она бы, наверное, во многом поверила, живы. Агнешка? Тогда какой смысл был её оставлять? И вообще – не похоже, что Агнешка выступала на стороне Уходящего. Павел? Что-то сомнительно. Кто?!
–Не догадалась? Но нестрашно, ты давно её не видела, Софья, пора это изменить. Дай руку.
Он протянул уже привычную серую руку. Софья не тронула её, она продолжала смотреть на то, что должно было быть лицо Уходящего. Она ждала ответа.
–Кто? – голос её срывался, в пустоте и серости он звучал ещё глуше, чем должен был.
–Твоя мама, Софья.
Вот теперь даже серость закачалась. Мама? Мама! Мама…
Сколько в этом слове. Софья так давно простилась с нею, так давно пережила это горе, уже не помнила даже день их последней встречи, но вот Уходящий сказал про неё и всё оборвалось. Наверное, в мире просто есть слова, от которых сразу же вздрагивает сердце.
–Она же…она…
У Софьи пропали слова. От волнения. Она и не думала прежде, что её мама где-то может быть здесь. Не до того как-то было. Неужели правда? Неужели?..
–Она мертва, – подтвердил Уходящий, – но это не значит, что ты не можешь её встретить. Здесь нельзя встретить только тех, кто ушёл в покой, а ты, например, остался в метании. Или наоборот. В иных случаях можно. Дай мне руку и я проведу тебя к ней. она ждёт. Посмертие тянется ужасно долго и тоскливо, как ты успела заметить, а она ждёт не первый год.
Софью трясло. Не от холода, конечно – нет холода там где нет ничего. Но трясло! Трясло вполне осязаемо!
Она покорилась и протянула свою руку, надеясь, что от мыслей её не разорвёт.
Зимний лес – это красиво. Пушистый снег лежит на ветках, чистый, нетронутый человеком и машинами; всё замирает, словно бы спит под этим снегом, но приглядись – есть жизнь! Вон что-то дрогнуло на ветке. Птичка? Да, в снегу её и не увидишь, но она там, маленькая, гордая зимняя птичка. А там что за тень? Белочка? Может быть и она. Снег усыпляет деревья, но не жизнь, ветер зимы налетает на ветви, но не на тех, кому выживать в этом ветру, и мороз сковывает землю, а не незаметный для всякого забегавшегося и закрутившегося в делах человека мир.
–Река? – нервно хихикнула Софья. – Что она делает? Тоже отползает?
–Река – это только река, – ответил Уходящий. На этот раз он сам пошёл вперёд, серость расступалась перед ним и смыкалась. У Софы против воли возникла ассоциация с киселем. Но она засеменила следом.
Уходящий опустился у самой реки, коснулся реки рукою. Серая ладонь его продержалась на поверхности – ленивой и вялой, а потом вдруг погрузилась глубже. Софья смотрела как завороженная. Такие простые чувства были ей больше недоступны! Такие простые действия остались для неё за пологом серости.
Она снова с ненавистью взглянула на Уходящего, но тот спокойно сказал:
–Жизнь человека похожа на реку. Она скользит медленно и лениво или несётся горной рекой, обивая все встреченные по пути валуны, упавшие с этих самых гор. Вот и весь сказ. Смерть тоже похожа на реку. Она тоже бывает разной, бывает спокойной, когда душа ушла в покой и буйной, когда покоя нет.
Софья нерешительно, не дожидаясь дозволения или предложения, сама коснулась речной воды.
Уходящий позволил ей это. Софья ничего не почувствовала. Она помнила касание воды, а сейчас – ничего! ничего не отозвалось в смерти.
От обиды хотелось закрыть глаза и раствориться, наконец, в беспощадности мира или, на худой конец, утопиться.
–Ничего? – спросил Уходящий. Его голос звучал всё также серо и равнодушно. Как и он сам. Как и всё посмертие!
Софья не ответила, и тогда Уходящий сам потянул к себе её ладонь из воды. Ладонь отяжелела и не хотела слушаться, но он настаивал и оказался в итоге сильнее. Софье всё стало безразлично на какое-то ещё мгновение, а затем…
–Что ты делаешь? – заорала она, увидев в руке Уходящего длинную иглу, блеснувшую серебром в серости мира. Но он был крепче. Она рвалась, билась, сжимала пальцы, но не смогла защитить своей руки. Игла без всякой жалости уколола её палец, проступила кровь.
Софья застонала – больше от испуга, конечно, чем от боли. Уходящий взял её израненную ладонь и опустил с силой в реку.
И теперь Софья почувствовала прохладу воды, уколовшую её палец тысячью мелких иголочек, но больше того – серая завеса расползалась, обнажая всё больше черт реального мира. Вслед за ощущением вернулся и запах, и плеск – яркий плеск воды! И ещё…цвет. Глазам даже стало больно от пронзительной синевы реки.
Всё это навалилось в один миг, сминая Софью, подминая под себя, под свою силу всё её существо, перемалывая воспоминания о прошлом и настоящем. Раньше она даже не понимала какое это всё счастье: цвет, запах, прикосновение, шум. Раньше всё это было неотъемлемой частью жизни и не вызывало восторга. Но теперь, теперь, когда всего этого не было больше в постоянстве, Софья ощутила пустоту. Оказывается, душу ведёт вперёд не только собственный опыт, разум и мировоззрение, но и чувства тела.
Всё кончилось также внезапно. Вода перестала отзываться, цвет померк, стал серым, запах ушёл, шум реки приглох. От разочарования проступили настоящие слёзы.
–Я не…почему?
–Жизнь, – ответил Уходящий, – кровь – это жизнь.
Только сейчас Софья догадалась взглянуть на свою ладонь и увидела, что укол от иглы уже не кровоточит. Вот выходит как!
Ей захотелось пережить эти волнующие секунды, опять и опять, ещё раз! Острее! Больнее! И пусть колют ей пальцы, и пусть будет кровь, пусть это будет её кровь! Но пусть и её будут мгновения!
–Знаешь, где течёт эта река? Если сопоставлять с миром смертных?
Вопрос Уходящего застал Софью врасплох. Она не понимала какое это вообще имеет значение? Имела значение река. Имело значение прикосновение к воде. А всё остальное? Да какое ей дело?! Она даже пропустила слово «сопоставлять», хотя позже задумалась о нём, конечно и поняла что именно имел в виду Уходящий: миры повторяют друг друга.
Но это позже. Сейчас хотелось цвета, запаха, звука…
–Это место вам известно как Бронницкий лес, – ответил Уходящий. – Всякий раз как кто-то из нас, таких как я или ты приходит сюда и чувствует, в Бронницком лесу происходит небольшая аномалия.
Софья не понимала. Она только мотала головой, не понимая как это вообще вся связано с самым прекрасным – с жизнью.
–Это место силы, – объяснил Уходящий. – Такие места есть на планете повсюду. Места жертвоприношений, массовых казней и просто природные аномалии. Тут ткань между миром смерти и жизни тоньше. Именно поэтому сюда, например, проникает жизнь, а туда проникает смерть…в том же моём лице.
Софья медленно что-то соображала. Она предпочла бы реку. Она предпочла бы иголку и кровь, но не то, что происходило сейчас. Не этот разговор! Всё в нём было близким и всё-таки…
И ещё далёким.
–Ты говорил что можно жить, – тихо сказала Софья. одно дело обсуждать призрачные шансы с Агнешкой, другое – почувствовать эту жизнь опять, хот и в урезанном виде, но почувствовать! И снова потерять, снова остаться в серости.
–Можно, – подтвердил Уходящий. – Можно вернуться к жизни. Можно снова жить, можно ощущать голод и холод, а можно ощутить радость и любовь. Даже боль, впрочем, даже самые плохие чувства после серости кажутся ярче и слаще, да?
В тоне Уходящего засквозила горечь. Это было редко для него и странно, а может быть, отголоски укола коснулись и его, чуть-чуть пробудили?
Софья не знала.
–Нужны жизни. Ты говорил о жизнях.
Догадка становилась отчётливее, как и мир несколько мгновений назад.
–Жизни. И место силы. Про место силы ты знаешь. Жизни…
–Мои друзья? почему они?
–Почему ты решила что ты одна? Каждый проводник собирает столько, сколько может, – Уходящий снова стал равнодушен и спокоен.
–Проводники? – не поняла Софья. – Это…
–Чувствительные, – неохотно признал Уходящий, – чувствительные – это проводники. Они ощущают присутствие гостей из посмертия ещё при жизни. Они видят их тенями в зеркалах, в пустых тёмных углах комнат, или слышат в шелесте ветра. Ты видела гостей посмертия, более того, с одной даже жила всю жизнь. Видел ли их кто-то ещё? Полтергейст, это, конечно, немного другое – его можно увидеть, но ты видела её даже тогда, когда она пряталась от смертных. Значит ты способна чувствовать. И то, что ты сейчас здесь, подтверждает.
«Проводников много! Он так сказал. Значит, жертв ещё больше? и всё ради того, чтобы ощутить жизнь?» – Софья пыталась понят что она чувствует, когда думает об этом. Раньше её бы это, наверное, возмутило – это же жуткий эгоизм! Но сейчас, когда она почувствовала себя вернувшейся, хоть на мгновение, но вернувшееся, всё выглядело как-то иначе.
В конце концов, разве люди не умирают постоянно?
А тут чья-то смерть купит жизнь. Соблазнительно, почему это стало так соблазнительно? Ведь так быть не должно?
–Люди не всегда ценят свою жизнь. Зачастую живут впустую. Многие же из ушедших не обретают покой потому что знают, что могли совершить куда больше, чем успели.
Что-то не вязалось в этих словах Уходящего, но Софья не особенно пыталась понять что именно. Её нравилась эта идея. Ей нравились эти слова. Они как будто бы прощали её. Прощали за всё, что ещё не было сделано, но что уже не казалось невозможным.
Всего-то надо было почувствовать жизнь! Всего-то оказалась нужна капля крови! И вот хочется жить, и хочется чувствовать и идёт уже не отрицание цены, а внутренний торг.
Софье пришло в голову то, что она ещё ничего не успела увидеть в этом мире. Она нигде не была, всегда экономила, часто мёрзла, не имела качественной обуви, зато имела вечный минус на балансе связи. Софье пришло в голову то, что она ещё и столько не пробовала! И не знала всепоглощающей страсти. И не успела испытать восторгов. Она не завела семьи. У неё и друзей-то не было кроме работы и полтергейста.
Софья представила себе как будет жить, если получится. Как к ней вернётся вкус и она съест всё, что захочет; как полетит или поедет туда, куда только захочет. Как будет путешествовать…ей смутно припоминалась подшивка журналов, которую она собирала в детстве – там были рассказы о разных странах, достопримечательности и карты. Где эта подшивка? На задворках памяти! Где мечты? На осколках сердца. Где эти страны и города, пирамиды и статуи, башни и горы? Стоят! А она?
А она их не видела.
Ей стало себя жаль. Она вспомнила Зельмана с его рассказом про путешествие в Египет, Алцера с его рассказом про родину… о себе нечего было ей вспомнить. О себе у неё были лишь магнитики, привезённые дружеским сувениром на память о чужих заслугах. Но и это было когда-то ей в счастье. А теперь?
Софье стало невыносимо. Она поднялась с серого подобия земли, глядя в серую ленивую и безучастную реку. Она думала, мучительно думала. Колебание рвало её мысли. Она понимала, что Уходящий подводит её к алтарю зла, возводит её по ступеням, где есть то, что она должна совершить.
Неважно даже что, но явно дурное. Но…что с того?
Что с того, если за это она получит ветер в лицо и снег, и даже болезнь, кашель – всё что угодно вместо серой пустоши? Что будет, если она станет снова живой, проживёт, именно проживёт ещё хотя бы день?
Агнешка сама убеждала её в том. Но тогда Софья не слушала. Впрочем, Агнешка опиралась лишь на слова, давно забытые и безучастные. Она не помнила воды и цвета, она не помнила запаха и шума и едва бы поняла переживания Софьи по-настоящему.
А Софья умерла всё-таки недавно. И помнила. И чувствовала.
–Величайшее недостижение людей, величайших их провал – смерть, – сказал Уходящий, тоже поднимаясь. Он стоял близко. А в мыслях Софьи был ещё ближе. Она не понимала пока почему перестала его бояться, но понимала, что это действительно так. Она больше не боится его.
Она боится пустоты. Пустоты, из которой нельзя вернуться.
–Но всё меняется, – Уходящий будто бы и не стремился уговаривать. Тон его оставался равнодушным, он словно бы делился фактами, вёл беседу сам с собой, а Софья так, подслушивала. – Смерть можно отменит, если быть достаточно храбрым. Можно жить. Можно жить!
–На крови…– прошелестело что-то, что ещё пыталось сопротивляться.
–На крови, – подтвердил Уходящий. – Города строятся на крови. Цивилизации строились на крови. Боги приходили на крови. Вся благодетель и всё зло всегда на крови. Кровь даёт жизнь. Кровь даёт смерть. Но ты уже мертва, а значит тебе остаётся жизнь.
Жизнь! Жизнь, как это прекрасно звучит! Как колокольчик. Как ветерок. Жизнь-жизнь, живи-живи.
Живи? Всерьёз? Живи?
А сложно ли жить, когда руки в крови?
–Можно, и легко, если привыкнуть и смотреть на это иначе, – наверное, Уходящий читал мысли, а может быть просто угадывал без труда, о чём она думает. – Ты ела в своей жизни курицу?
–А? да.
Софья даже поперхнулась от неожиданности.
–А мясо? Рыбу? Это всё были жизни. В той или иной степени. Но людям нужно есть. Люди берут то, что могут. Так было всегда. То, что ты ходишь в магазин, а не на охоту, не меняет сути. Но жалеешь ли ты курицу, опуская ее в кипяток?
–Нет, она же уже мертва, – бормотнула Софья, чувствуя себя дурой.
–Именно. А смертные все равно смертны. Я не предлагаю тебе быть палачом. Я предлагаю тебе просто помочь палачу. Для того, чтобы приготовилась эта самая курица, чтобы был суп и бульон. Понимаешь?
Хуже всего было то, что Софья понимала. А отвратительнее – то, что Софья испытала облегчение от осознания того, что самой ей убивать никого не придётся. Это усилило внутренние колебания в несколько раз.
Что тогда оставалось от собственной морали?
–Ты покупаешь мертвую птицу, ты не видишь, как её убивают, но ты понимаешь, что она мертва. А была живой. Однако ты не испытываешь по этому поводу ничего, потому что это жизнь. И потому что тебе надо есть. И потому что ты сильнее. Так вот – здесь всё то же самое. Только вместо курицы – другие жизни. Но тебе по-прежнему надо есть, жить. Ты хочешь?
Она хотела, безумно хотела. Оттого и не могла отвести взгляда от собственных рук, ощутивших отголосок жизни.
Жизни, к которой Софья вроде бы и не должна больше иметь отношения.
–Хочу.
Надо было признаться. Отрицать очевидное глупо, ещё глупее отказаться от шанса, когда он так близок и когда делать напрямую злого не надо. А там, там…наступит ли это «там»? то самое «там», когда будет видно? То самое, где судилище и прощение?
Неважно. Сейчас можно согласиться, отказаться ведь всегда можно от всего.
–Это хорошо, – Уходящий кивнул, – ты сговорчивее Агнешки. Та воспитывалась в очень религиозной семье и само посмертие, разошедшееся с книгой, что ей вдалбливали с детства, её подкосило. Она считала меня злом, врагом, а я врагом не был никогда. У нас всех один враг – пустота. А я на пустоту не похож. Я тоже хочу жить.
–Я ещё не согласилась, – напомнила Софья. – Я только сказала, что хочу жить.
Хотя про себя она почти всё решила. Но если Уходящий умеет читать мысли – он об этом знает, а если нет – пусть не думает что его победа так уж легка!
–Разумеется, – согласился Уходящий, – ты ещё не согласилась. Потому что ты мне не веришь. Это правильно, это очень и очень разумно – не верить. Но ведь есть те, кому ты поверить можешь?
Софья в изумлении смотрела на него. О ком речь? Гайя, Филипп и Зельман, которым она бы, наверное, во многом поверила, живы. Агнешка? Тогда какой смысл был её оставлять? И вообще – не похоже, что Агнешка выступала на стороне Уходящего. Павел? Что-то сомнительно. Кто?!
–Не догадалась? Но нестрашно, ты давно её не видела, Софья, пора это изменить. Дай руку.
Он протянул уже привычную серую руку. Софья не тронула её, она продолжала смотреть на то, что должно было быть лицо Уходящего. Она ждала ответа.
–Кто? – голос её срывался, в пустоте и серости он звучал ещё глуше, чем должен был.
–Твоя мама, Софья.
Вот теперь даже серость закачалась. Мама? Мама! Мама…
Сколько в этом слове. Софья так давно простилась с нею, так давно пережила это горе, уже не помнила даже день их последней встречи, но вот Уходящий сказал про неё и всё оборвалось. Наверное, в мире просто есть слова, от которых сразу же вздрагивает сердце.
–Она же…она…
У Софьи пропали слова. От волнения. Она и не думала прежде, что её мама где-то может быть здесь. Не до того как-то было. Неужели правда? Неужели?..
–Она мертва, – подтвердил Уходящий, – но это не значит, что ты не можешь её встретить. Здесь нельзя встретить только тех, кто ушёл в покой, а ты, например, остался в метании. Или наоборот. В иных случаях можно. Дай мне руку и я проведу тебя к ней. она ждёт. Посмертие тянется ужасно долго и тоскливо, как ты успела заметить, а она ждёт не первый год.
Софью трясло. Не от холода, конечно – нет холода там где нет ничего. Но трясло! Трясло вполне осязаемо!
Она покорилась и протянула свою руку, надеясь, что от мыслей её не разорвёт.
Глава 3
Зимний лес – это красиво. Пушистый снег лежит на ветках, чистый, нетронутый человеком и машинами; всё замирает, словно бы спит под этим снегом, но приглядись – есть жизнь! Вон что-то дрогнуло на ветке. Птичка? Да, в снегу её и не увидишь, но она там, маленькая, гордая зимняя птичка. А там что за тень? Белочка? Может быть и она. Снег усыпляет деревья, но не жизнь, ветер зимы налетает на ветви, но не на тех, кому выживать в этом ветру, и мороз сковывает землю, а не незаметный для всякого забегавшегося и закрутившегося в делах человека мир.
