Я хочу сбежать как можно дальше и надеяться на то. Что Уходящий меня никогда не найдёт, а быть может и не станет искать, если вернётся. Ведь остановить Уходящего – это значит пожертвовать кем-то. Кем-то из тех, кто мне дорог.
После смерти отчётливо чуешь эту пропасть – это «дорог».
–Мы придём на место силы, – это слова Филиппа. Он решительный, бледный, твёрдый в своих движениях и в своём тоне.
Я не хочу верить в то. Что слышу, но даже «вата», хоть и глушит звуки, не уносит их навсегда. Оказывается, слух – это последнее что уходит после смерти. Глаза выцветают, вытекают и выедаются временем. Обоняние и осязание тлеют в мире, где нечего нюхать и нечего ощутить. Вкуса в мире мёртвых нет. но есть слух. Он ещё долго есть. Поэтому те, кто бегут от призраков в своих домах, должны помнить о том, что нельзя выдавать себя криком и вздохом. Боже, написал бы кто об этом методичку! Сама бы написала, теперь я столько знаю, но кто же даст мне такую бумагу и такие чернила, которые работают в посмертии?
Филипп, я не хочу верить в то, что ты умрёшь. Но Агнешка была права – у меня нет власти выбора. Выбор это для людей, для живых людей. А живые могут выбрать свою смерть.
Впрочем, легче бы мне было, если бы на месте Филиппа оказалась Гайя? Или Зельман? Я не знаю, но кажется, я и не хочу знать. Я подозреваю, что ответ мне не понравится и лицемерно (лицемерие – выдумка тех, кто умер), гоню ответ от себя.
–Мы кинем жребий! – это голос Зельмана. Глухой, чужой.
Я с трудом вижу его черты. кажется, пришло время забывать. Если черты Гайи и Филиппа я вижу отчаянно-ярко в те мгновения, когда серость становится отчётливой, то черты Зельмана уже тонут.
Я не помню его. И я не могу уже видеть так как прежде.
–Да, жребий, – подтверждает Филипп и его голос спокоен. Так спокоен, словно бы пропитан моей серостью. Неужели он так спокоен в мире живых? от него тянет холодом, а может быть я сама угадываю что-то по памяти, ведь холода у нас тоже нет?
–Один из нас…– у Гайи опасный момент, о котором знает лишь Филипп, и который оценить может лишь Филипп, – он умрёт.
–Это будет клиническая смерть! – перебивает Зельман.
Гайя замирает– она не знает, как велики познания Софьи в мире медицины и в мире мёртвых. Есть риск, что вот сейчас всё сорвётся, накроется, что вернётся паника…
Я слышу их и замолкаю. Я раздумываю лишь короткое мгновение, за которое в мире посмертия не успеет произойти ни одного хоть сколько-нибудь значимое событие. Что ж, они утешили Зельмана, а может и друг друга тем, что клиническая смерть сработает… кто я такая, чтобы лгать им? Кто я такая, чтобы сказать им правду? Я вижу, что Гайя лжёт и знает это. я вижу веру Зельмана в клиническую смерть как в спасение и вижу спокойствие Филиппа.
Я ничего не решаю для живых. Это участь самих живых – как решить о себе, о своей смерти, о своей жизни.
–Софья…– голос Филиппа снова рвёт меня на части. Он далёкий, а я хочу, чтобы он звучал ближе.
Ближе ко мне. Может быть, не так это и плохо, если Филипп умрёт?
–Софья, я очень скучаю по тебе. Мне тебя не хватает, я не успел тебе сказать так много…
Я не могу это слушать, хотя хочу. Я хочу заплакать, но это мука – ведь слёз в посмертии нет и есть лишь жжение – наверняка фантомное и ненастоящее, как всё вокруг, но я не могу.
–Завтра! – кричу я. – Мне пора.
Я убегаю. Я убегаю от живых, которые меня любят и которые пытались мне об этом сказать.
Филипп ещё долго изображает отрешённость на своём лице. Всё это роль. Одна большая его роль. Гайя видела его лицо, Гайя слышала его слова, Гайя должна понять с высоты своей истончившейся одинокой и несчастной души одну простую вещь: ей такую тоску можно получить лишь в смерти.
И ещё – она не настолько значима как Софья, у неё никого нет, и лучше, гораздо лучше. Если она своей ничтожностью сделает доброе дело и сама примет яд.
–Значит завтра… к той аномалии? – уточняет Зельман. Ему становится легче. Один шанс из трёх. Хо-хо. Это ещё ничего, верно? Пусть это будет Филипп, пусть умрёт Филипп, раз он так хочет к Софье!
Завтра – это слишком долго. Завтра – это ещё неотворённая дверь в надежду, в страх и в ужас. Завтра что-то будет, завтра что-то случится, что изменит навсегда их представление о жизни и смерти, но это ведь будет завтра, а как пережить страшное сегодня?
Какие слова найти? Какие найти утешения и надежды? Как заставить руки стать твёрдыми и уверенными в движениях, если завтра этих движений может не быть? даже Зельман живёт ложью, а всё равно боится – шанс на то, что вытащит жребий именно он – один из трёх, и он полагает, что смерть будет лишь клинической, он не знает…
И боится. Всё равно это безумно страшно принимать яд.
А что говорить про других? Про тех, кто знает о необратимости завтра?
Впрочем, если обратить внимание на Филиппа, то легко станет ясно – он не готов просто так умирать. Он уже кое-что придумал и сейчас, поступая как подлец, он готов всё же идти до конца в своей придумке.
Потому что выживает тот, кто сильнее, умнее, хитрее, ловчее. И ещё тот, кто умеет взывать к совести, жалости и страхам.
–Соберёмся на рассвете, – спокойно сказал Филипп, когда они прикончили нехитрый ужин. Очень странно было заказывать еду на квартиру Софьи, но каждому из них казалось правильным остаться здесь. Квартира стоит закрытая, а они, соберутся ли они, если их сейчас отпустит воля друг друга?
Проще остаться. Все они одиноки, никого из них никто не ждёт дома. Никто не заметит их отсутствия. А втроём не так страшно. И даже на кухне маленькой не так страшно. Аппетита, конечно, нет, но есть надо – для кого-то это последняя или предпоследняя трапеза в жизни. А может и для всех троих, ведь есть риск того, что они завтра не вернуться все втроём из леса.
Завтра! Опять это завтра. Откуда оно выползает всё время?
–Значит, жребий? – в который раз уточнил Зельман. Он предпочёл бы, чтобы всё случилось быстро, но именно жребий его тяготил, делал ещё более незначительным в собственных же глазах. Разве можно полагаться на случайность? Разве можно довериться ей слепо и…
–Да, – коротко ответил Филипп. – Завтра надо встать рано. Жребий бросим на месте. Врача я приглашу из числа своих, доверенных.
Из числа тех, что умеют молчать обо всём странном, что происходит только с их пациентами.
Впрочем, верно ли здесь слово «пациенты»? не вернее ли будет слово «клиенты»?
Но это опят «завтра». А что до сегодня? Тут нет никакого ответа, нет никакой надежды. Сегодня надо просто пережить.
Аппетита нет, но жизнь идёт, неумолимо отстукивают часы. Странно снова – Софьи нет, а часы идут. Они шли всё то время, что её уже не было на земле, они шли беспощадно, а её не было. И часы этого не знали и просто шли, шли, ожидая, когда сдохнет батарейка.
–Я помою, – сказала Гайя, но ледяная стена, выстроенная недоверием, страхом и недомолвками, не разрушилась. Она поднялась к раковине и принялась с остервенением мыть посуду. Вода была только холодной, но едва ли Гайя заметила это.
–Я помогу, – сказал Филипп тихо, и Гайя вздрогнула, услышав его голос, обернулась. Зельмана не было.
–Ушёл спать. Или плакать, не знаю, – объяснил Филипп, заметив, как Гайя отреагировала – одновременно с тревогой и облегчением. Выносить его было неуютно – каждая секунда – это ложь, но без него она оставалась один на один с Филиппом.
–Имеет право! – едко ответила Гайя, – имеет право, учитывая, как мы ему врём.
–Ты, – поправил Филипп, – не мы, а ты. Это ты не сказала ему про отличие клинической смерти от реальной.
Он снова сделал это. Он снова сделал Гайю виноватой. Это не я, это ты решила. Я бы поддержал и другое твое решение.
–Подонок, – устало обронила Гайя и выключила кран. Всё равно посуда кончилась – преимущество доставки в её же недостатке – в пластиковых контейнерах, тарелочках, мисочках, вилочках…
–Зато действую, – о себе он не стал спорить, сел рядом. Не напротив, а именно рядом, и Гайя захотела отодвинуться от него подальше, но почему-то не смогла. Филипп был поддонком, но в нём одном была какая-то последняя надежда. Он знал груз Гайи, он готов был его облегчить по мере возможности.
–Надеюсь, это будешь ты! Завтра…– мстительно отозвалась Гайя, но это был отзыв не на действия Филиппа и не на его слова, а на саму себя, на свою слабость перед ним. Он ничтожен, подл, мерзок, хитёр, и она должна была показывать себя сильнее и добродетельнее. Но почему-то не получалось.
Филипп словно этого и ждал.
–Я тоже надеюсь, – сказал он просто, – самоубийство без идеи – это всего лишь слабость, но жить вот так, жить без Софьи… мне остаётся надеяться, что вы, если что, без меня доведёте дело до конца. Плакаться о том, что я хочу жить – я не буду. Я любил, я ненавидел, я предавал, я зарабатывал, я достигал и я терял. Я испытывал эмоции и меня любили.
Теперь стало ещё хуже, хотя, казалось бы – куда там хуже? Но нет, пришло и Гайе оставалось признать – было куда хуже, вон, появилось. Во-первых, он не боялся, а в самом деле – чего ему бояться? Сколько он прожил, сколько прочувствовал, чего добился? Пока она сидела и злилась на Владимира Николаевича за все украденные проценты зарплаты, пока думала, что всё как-то изменится, Филипп нашёл в себе силы уйти с Кафедры, не побояться разрыва и скандала со всеми коллегами, начать работать на себя, зарабатывать…
И в итоге восстановить справедливость.
Во-вторых, он был готов уйти сам, без истерик, спокойно, ради дела. Гайе всегда казалось, что её ждёт особенная судьба. Но эта особенная судьба её так и не находила. Ей не выпадал жребий потрясающей страстной любви, ради которой можно было бы пойти на подвиг. Ей не выпадал жребий мученичества во имя идеи, и даже самопожертвование. Она работала и на этом всё. Она жила, да, лучше чем Софья Ружинская, но на этом всё. Не возлюбленная, не мученица, не героиня, так, рядовая рабочая пчела, чей удел просто работать и просто жить.
А у Филиппа этот шанс был. И этот жребий выбора, героизма, пожертвования был так близко к Гайе, как, возможно, не был близок к ней ни один шанс на что-то искреннее и сильное в жизни.
В-третьих, Филипп был готов уйти, но с тем условием, что они – то есть Зельман и Гайя, продолжает их общее дело. А что там дальше? Что будет после? Явиться ли Уходящий мстить? Найдёт ли способ обойти их пожертвование? Всё это Гайю пугало. К этой реальности она уже как-то притёрлась, смирилась, а вот будущее страшило её.
И ещё было обидно. Ей вдруг подумалось: неужели и это всё – вся слава пожертвования, героизм, решительность во имя чего-то хорошего, снова пройдёт мимо неё? Неужели вспоминать они, уцелевшие (если уцелеют) будут Филиппа. Или, что хуже, Зельмана, который вообще не представляет на что пойдёт…
–Уже сегодня, не завтра, – тихо сказал Филипп. – Мы тянем время, как будто в этом ещё есть смысл.
Гайя поколебалась ещё немного. Откровенно говоря, Филипп начинал нервничать. Он знал как вести себя с такими как Гайя, на что давить и к какой мысли её подводить. Но одно дело знать в теории, и совсем другое применять эту теорию на практике в такой сложный момент.
А сам умирать Филипп не хотел. Ему нужно было, чтобы кто-то пожертвовал по своей воле. Не он, а Гайя или Зельман. Зельман трусоват, а Гайя…что ж, она слишком неприкаянная и слишком благородная, на этом можно было сыграть. Филипп делал ставку на неё с самого начала, но пока она колебалась, пока раздумье ходило тенью на её лице, он успел малодушно пожалеть о том, что сделал ставку именно на неё. Вдруг откажет? Вдруг не сработает? Вдруг его слова не будут приняты так, как ему это было нужно?
Но разум и расчёт не подвели. Гайя всё-таки, осторожно подбирая слова, ведь она, несчастная и наивная, несмотря на все свои прожитые в недоверии к миру годы, спросила:
–Как ты считаешь…то есть, как ты думаешь, каждый из нас одинаков по значению? Ну, мы одинаково стоим для смерти?
–Прости? – Филипп всё понял, но мастерски изобразил изумление.
–Ну вот при крушении спасают первым делом женщин и детей. По значимости. Мол, они слабее, и вообще…– Гайя старательно подбирала слова, она боялась тех слов, которые должна была произнести. Она тянула время, желая, чтобы он сам понял её идею. Сам озвучил.
Но Филипп её не спас:
–Честно говоря, возможно, их спасают в первую очередь, чтобы подумать над проблемой без шума. Нет никого шумнее, чем мать, желающая спасти своего дитя. Хотя, я полагаю, что большинство женщин, даже не будучи матерями, в критической ситуации будут пытаться спасти детей, то есть тоже будут шумны.
–Или в фильмах вон, – Гайя предприняла ещё одну попытку сказать не говоря, – во всяких апокалиптических. Там, когда что-то случается, то спасают либо учёных, либо политиков, либо просто каких-то значимых людей. И я вот думаю – мы…кто из нас более значим?
Филипп посмотрел на неё внимательно, в его взгляде появилось что-то насмешливое. Гайе стало неприятно, но Филипп уже заговорил:
–Каждый из нас что-то сделал или не сделал. Взвесить это мы можем лишь на текущий момент. Но, знаешь, текущий момент не всегда определяет будущее. Есть такой анекдот, может быть ты слышала…
–Ты правда считаешь что сейчас время для анекдотов?
–А почему нет? Завтра, вернее уже сегодня принесёт одному из нас смерть. И ни разу не клиническую. И хорошо, если одному. Так когда ещё рассказать самый печальный анекдот?
Гайя потупилась, но кивнула, рассказывай, мол. Филипп покорился:
–Умирает мужчина и видит Бога. Не в силах сдерживаться, спрашивает: «Господи, скажи, в чем был смысл моей жизни?» Бог, немного подумав, отвечает: «Помнишь, ты ехал в поезде?». Мужчина удивляется, действительно что-то вспоминает: «Да, помню!». Бог улыбается: «Помнишь, там у тебя попросили соли?» Мужчина удивлён ещё больше, но вспоминает и это: «Да! Помню, Господи!» «Ну и вот!».
Гайя помрачнела. Более печального анекдота она не слышала. Почему-то пришло досадное чувство, напомнившее, что Гайя даже не путешествовала ни разу. Не с кем! Не на что! Не для чего. В какой-то момент ей просто всё на свете расхотелось.
–Так как судить? – продолжал Филипп. – Где эта условная солонка? Я попросил Софью взять дело Карины, помнишь? Я повлиял на её судьбу, так?
–Ты во всём…
–Не во всём, – перебил Филипп спокойно, – она сама умеет решать.
–Умела! – мстительно поправила Гайя, хотя кому она отомстила? В основном себе.
Удар, однако, достиг цели. Филипп был не из камня и упрёк его резанул. Но он не подал вида:
–Хорошо, умела. Так вот – я вмешался отчасти в её судьбу. Но что мы выяснили, Гайя? Мы выяснили, что она всю жизнь, всю свою сознательную жизнь жила с полтергейстом в одной квартире! Так я ли столкнул её с Уходящим? По-моему, Агнешка, явившись к ней на прописку, сделала это раньше. С другой стороны, без гибели Софьи, что было бы? Уходящий нашёл бы жертву, сделал бы то же самое. И был бы ритуал. Но нашёлся бы там тот, кто сумел бы прервать его? ценой своей жизни, а?
–Ты говоришь правильно, – согласилась Гайя со вздохом, – но мне не нравится всё то, о чём ты говоришь. Ты вроде бы герой, ни в чём невиноватый. А мы так, прибились. И Софья для тебя…
–Чем была для меня Софья не тебе решать, дорогая Гайя! – Филиппу не пришлось разыгрывать бешенство, оно хлестануло само, но Филипп смог его унять вовремя.
После смерти отчётливо чуешь эту пропасть – это «дорог».
–Мы придём на место силы, – это слова Филиппа. Он решительный, бледный, твёрдый в своих движениях и в своём тоне.
Я не хочу верить в то. Что слышу, но даже «вата», хоть и глушит звуки, не уносит их навсегда. Оказывается, слух – это последнее что уходит после смерти. Глаза выцветают, вытекают и выедаются временем. Обоняние и осязание тлеют в мире, где нечего нюхать и нечего ощутить. Вкуса в мире мёртвых нет. но есть слух. Он ещё долго есть. Поэтому те, кто бегут от призраков в своих домах, должны помнить о том, что нельзя выдавать себя криком и вздохом. Боже, написал бы кто об этом методичку! Сама бы написала, теперь я столько знаю, но кто же даст мне такую бумагу и такие чернила, которые работают в посмертии?
Филипп, я не хочу верить в то, что ты умрёшь. Но Агнешка была права – у меня нет власти выбора. Выбор это для людей, для живых людей. А живые могут выбрать свою смерть.
Впрочем, легче бы мне было, если бы на месте Филиппа оказалась Гайя? Или Зельман? Я не знаю, но кажется, я и не хочу знать. Я подозреваю, что ответ мне не понравится и лицемерно (лицемерие – выдумка тех, кто умер), гоню ответ от себя.
–Мы кинем жребий! – это голос Зельмана. Глухой, чужой.
Я с трудом вижу его черты. кажется, пришло время забывать. Если черты Гайи и Филиппа я вижу отчаянно-ярко в те мгновения, когда серость становится отчётливой, то черты Зельмана уже тонут.
Я не помню его. И я не могу уже видеть так как прежде.
–Да, жребий, – подтверждает Филипп и его голос спокоен. Так спокоен, словно бы пропитан моей серостью. Неужели он так спокоен в мире живых? от него тянет холодом, а может быть я сама угадываю что-то по памяти, ведь холода у нас тоже нет?
–Один из нас…– у Гайи опасный момент, о котором знает лишь Филипп, и который оценить может лишь Филипп, – он умрёт.
–Это будет клиническая смерть! – перебивает Зельман.
Гайя замирает– она не знает, как велики познания Софьи в мире медицины и в мире мёртвых. Есть риск, что вот сейчас всё сорвётся, накроется, что вернётся паника…
Я слышу их и замолкаю. Я раздумываю лишь короткое мгновение, за которое в мире посмертия не успеет произойти ни одного хоть сколько-нибудь значимое событие. Что ж, они утешили Зельмана, а может и друг друга тем, что клиническая смерть сработает… кто я такая, чтобы лгать им? Кто я такая, чтобы сказать им правду? Я вижу, что Гайя лжёт и знает это. я вижу веру Зельмана в клиническую смерть как в спасение и вижу спокойствие Филиппа.
Я ничего не решаю для живых. Это участь самих живых – как решить о себе, о своей смерти, о своей жизни.
–Софья…– голос Филиппа снова рвёт меня на части. Он далёкий, а я хочу, чтобы он звучал ближе.
Ближе ко мне. Может быть, не так это и плохо, если Филипп умрёт?
–Софья, я очень скучаю по тебе. Мне тебя не хватает, я не успел тебе сказать так много…
Я не могу это слушать, хотя хочу. Я хочу заплакать, но это мука – ведь слёз в посмертии нет и есть лишь жжение – наверняка фантомное и ненастоящее, как всё вокруг, но я не могу.
–Завтра! – кричу я. – Мне пора.
Я убегаю. Я убегаю от живых, которые меня любят и которые пытались мне об этом сказать.
***
Филипп ещё долго изображает отрешённость на своём лице. Всё это роль. Одна большая его роль. Гайя видела его лицо, Гайя слышала его слова, Гайя должна понять с высоты своей истончившейся одинокой и несчастной души одну простую вещь: ей такую тоску можно получить лишь в смерти.
И ещё – она не настолько значима как Софья, у неё никого нет, и лучше, гораздо лучше. Если она своей ничтожностью сделает доброе дело и сама примет яд.
–Значит завтра… к той аномалии? – уточняет Зельман. Ему становится легче. Один шанс из трёх. Хо-хо. Это ещё ничего, верно? Пусть это будет Филипп, пусть умрёт Филипп, раз он так хочет к Софье!
Глава 8.
Завтра – это слишком долго. Завтра – это ещё неотворённая дверь в надежду, в страх и в ужас. Завтра что-то будет, завтра что-то случится, что изменит навсегда их представление о жизни и смерти, но это ведь будет завтра, а как пережить страшное сегодня?
Какие слова найти? Какие найти утешения и надежды? Как заставить руки стать твёрдыми и уверенными в движениях, если завтра этих движений может не быть? даже Зельман живёт ложью, а всё равно боится – шанс на то, что вытащит жребий именно он – один из трёх, и он полагает, что смерть будет лишь клинической, он не знает…
И боится. Всё равно это безумно страшно принимать яд.
А что говорить про других? Про тех, кто знает о необратимости завтра?
Впрочем, если обратить внимание на Филиппа, то легко станет ясно – он не готов просто так умирать. Он уже кое-что придумал и сейчас, поступая как подлец, он готов всё же идти до конца в своей придумке.
Потому что выживает тот, кто сильнее, умнее, хитрее, ловчее. И ещё тот, кто умеет взывать к совести, жалости и страхам.
–Соберёмся на рассвете, – спокойно сказал Филипп, когда они прикончили нехитрый ужин. Очень странно было заказывать еду на квартиру Софьи, но каждому из них казалось правильным остаться здесь. Квартира стоит закрытая, а они, соберутся ли они, если их сейчас отпустит воля друг друга?
Проще остаться. Все они одиноки, никого из них никто не ждёт дома. Никто не заметит их отсутствия. А втроём не так страшно. И даже на кухне маленькой не так страшно. Аппетита, конечно, нет, но есть надо – для кого-то это последняя или предпоследняя трапеза в жизни. А может и для всех троих, ведь есть риск того, что они завтра не вернуться все втроём из леса.
Завтра! Опять это завтра. Откуда оно выползает всё время?
–Значит, жребий? – в который раз уточнил Зельман. Он предпочёл бы, чтобы всё случилось быстро, но именно жребий его тяготил, делал ещё более незначительным в собственных же глазах. Разве можно полагаться на случайность? Разве можно довериться ей слепо и…
–Да, – коротко ответил Филипп. – Завтра надо встать рано. Жребий бросим на месте. Врача я приглашу из числа своих, доверенных.
Из числа тех, что умеют молчать обо всём странном, что происходит только с их пациентами.
Впрочем, верно ли здесь слово «пациенты»? не вернее ли будет слово «клиенты»?
Но это опят «завтра». А что до сегодня? Тут нет никакого ответа, нет никакой надежды. Сегодня надо просто пережить.
Аппетита нет, но жизнь идёт, неумолимо отстукивают часы. Странно снова – Софьи нет, а часы идут. Они шли всё то время, что её уже не было на земле, они шли беспощадно, а её не было. И часы этого не знали и просто шли, шли, ожидая, когда сдохнет батарейка.
–Я помою, – сказала Гайя, но ледяная стена, выстроенная недоверием, страхом и недомолвками, не разрушилась. Она поднялась к раковине и принялась с остервенением мыть посуду. Вода была только холодной, но едва ли Гайя заметила это.
–Я помогу, – сказал Филипп тихо, и Гайя вздрогнула, услышав его голос, обернулась. Зельмана не было.
–Ушёл спать. Или плакать, не знаю, – объяснил Филипп, заметив, как Гайя отреагировала – одновременно с тревогой и облегчением. Выносить его было неуютно – каждая секунда – это ложь, но без него она оставалась один на один с Филиппом.
–Имеет право! – едко ответила Гайя, – имеет право, учитывая, как мы ему врём.
–Ты, – поправил Филипп, – не мы, а ты. Это ты не сказала ему про отличие клинической смерти от реальной.
Он снова сделал это. Он снова сделал Гайю виноватой. Это не я, это ты решила. Я бы поддержал и другое твое решение.
–Подонок, – устало обронила Гайя и выключила кран. Всё равно посуда кончилась – преимущество доставки в её же недостатке – в пластиковых контейнерах, тарелочках, мисочках, вилочках…
–Зато действую, – о себе он не стал спорить, сел рядом. Не напротив, а именно рядом, и Гайя захотела отодвинуться от него подальше, но почему-то не смогла. Филипп был поддонком, но в нём одном была какая-то последняя надежда. Он знал груз Гайи, он готов был его облегчить по мере возможности.
–Надеюсь, это будешь ты! Завтра…– мстительно отозвалась Гайя, но это был отзыв не на действия Филиппа и не на его слова, а на саму себя, на свою слабость перед ним. Он ничтожен, подл, мерзок, хитёр, и она должна была показывать себя сильнее и добродетельнее. Но почему-то не получалось.
Филипп словно этого и ждал.
–Я тоже надеюсь, – сказал он просто, – самоубийство без идеи – это всего лишь слабость, но жить вот так, жить без Софьи… мне остаётся надеяться, что вы, если что, без меня доведёте дело до конца. Плакаться о том, что я хочу жить – я не буду. Я любил, я ненавидел, я предавал, я зарабатывал, я достигал и я терял. Я испытывал эмоции и меня любили.
Теперь стало ещё хуже, хотя, казалось бы – куда там хуже? Но нет, пришло и Гайе оставалось признать – было куда хуже, вон, появилось. Во-первых, он не боялся, а в самом деле – чего ему бояться? Сколько он прожил, сколько прочувствовал, чего добился? Пока она сидела и злилась на Владимира Николаевича за все украденные проценты зарплаты, пока думала, что всё как-то изменится, Филипп нашёл в себе силы уйти с Кафедры, не побояться разрыва и скандала со всеми коллегами, начать работать на себя, зарабатывать…
И в итоге восстановить справедливость.
Во-вторых, он был готов уйти сам, без истерик, спокойно, ради дела. Гайе всегда казалось, что её ждёт особенная судьба. Но эта особенная судьба её так и не находила. Ей не выпадал жребий потрясающей страстной любви, ради которой можно было бы пойти на подвиг. Ей не выпадал жребий мученичества во имя идеи, и даже самопожертвование. Она работала и на этом всё. Она жила, да, лучше чем Софья Ружинская, но на этом всё. Не возлюбленная, не мученица, не героиня, так, рядовая рабочая пчела, чей удел просто работать и просто жить.
А у Филиппа этот шанс был. И этот жребий выбора, героизма, пожертвования был так близко к Гайе, как, возможно, не был близок к ней ни один шанс на что-то искреннее и сильное в жизни.
В-третьих, Филипп был готов уйти, но с тем условием, что они – то есть Зельман и Гайя, продолжает их общее дело. А что там дальше? Что будет после? Явиться ли Уходящий мстить? Найдёт ли способ обойти их пожертвование? Всё это Гайю пугало. К этой реальности она уже как-то притёрлась, смирилась, а вот будущее страшило её.
И ещё было обидно. Ей вдруг подумалось: неужели и это всё – вся слава пожертвования, героизм, решительность во имя чего-то хорошего, снова пройдёт мимо неё? Неужели вспоминать они, уцелевшие (если уцелеют) будут Филиппа. Или, что хуже, Зельмана, который вообще не представляет на что пойдёт…
–Уже сегодня, не завтра, – тихо сказал Филипп. – Мы тянем время, как будто в этом ещё есть смысл.
Гайя поколебалась ещё немного. Откровенно говоря, Филипп начинал нервничать. Он знал как вести себя с такими как Гайя, на что давить и к какой мысли её подводить. Но одно дело знать в теории, и совсем другое применять эту теорию на практике в такой сложный момент.
А сам умирать Филипп не хотел. Ему нужно было, чтобы кто-то пожертвовал по своей воле. Не он, а Гайя или Зельман. Зельман трусоват, а Гайя…что ж, она слишком неприкаянная и слишком благородная, на этом можно было сыграть. Филипп делал ставку на неё с самого начала, но пока она колебалась, пока раздумье ходило тенью на её лице, он успел малодушно пожалеть о том, что сделал ставку именно на неё. Вдруг откажет? Вдруг не сработает? Вдруг его слова не будут приняты так, как ему это было нужно?
Но разум и расчёт не подвели. Гайя всё-таки, осторожно подбирая слова, ведь она, несчастная и наивная, несмотря на все свои прожитые в недоверии к миру годы, спросила:
–Как ты считаешь…то есть, как ты думаешь, каждый из нас одинаков по значению? Ну, мы одинаково стоим для смерти?
–Прости? – Филипп всё понял, но мастерски изобразил изумление.
–Ну вот при крушении спасают первым делом женщин и детей. По значимости. Мол, они слабее, и вообще…– Гайя старательно подбирала слова, она боялась тех слов, которые должна была произнести. Она тянула время, желая, чтобы он сам понял её идею. Сам озвучил.
Но Филипп её не спас:
–Честно говоря, возможно, их спасают в первую очередь, чтобы подумать над проблемой без шума. Нет никого шумнее, чем мать, желающая спасти своего дитя. Хотя, я полагаю, что большинство женщин, даже не будучи матерями, в критической ситуации будут пытаться спасти детей, то есть тоже будут шумны.
–Или в фильмах вон, – Гайя предприняла ещё одну попытку сказать не говоря, – во всяких апокалиптических. Там, когда что-то случается, то спасают либо учёных, либо политиков, либо просто каких-то значимых людей. И я вот думаю – мы…кто из нас более значим?
Филипп посмотрел на неё внимательно, в его взгляде появилось что-то насмешливое. Гайе стало неприятно, но Филипп уже заговорил:
–Каждый из нас что-то сделал или не сделал. Взвесить это мы можем лишь на текущий момент. Но, знаешь, текущий момент не всегда определяет будущее. Есть такой анекдот, может быть ты слышала…
–Ты правда считаешь что сейчас время для анекдотов?
–А почему нет? Завтра, вернее уже сегодня принесёт одному из нас смерть. И ни разу не клиническую. И хорошо, если одному. Так когда ещё рассказать самый печальный анекдот?
Гайя потупилась, но кивнула, рассказывай, мол. Филипп покорился:
–Умирает мужчина и видит Бога. Не в силах сдерживаться, спрашивает: «Господи, скажи, в чем был смысл моей жизни?» Бог, немного подумав, отвечает: «Помнишь, ты ехал в поезде?». Мужчина удивляется, действительно что-то вспоминает: «Да, помню!». Бог улыбается: «Помнишь, там у тебя попросили соли?» Мужчина удивлён ещё больше, но вспоминает и это: «Да! Помню, Господи!» «Ну и вот!».
Гайя помрачнела. Более печального анекдота она не слышала. Почему-то пришло досадное чувство, напомнившее, что Гайя даже не путешествовала ни разу. Не с кем! Не на что! Не для чего. В какой-то момент ей просто всё на свете расхотелось.
–Так как судить? – продолжал Филипп. – Где эта условная солонка? Я попросил Софью взять дело Карины, помнишь? Я повлиял на её судьбу, так?
–Ты во всём…
–Не во всём, – перебил Филипп спокойно, – она сама умеет решать.
–Умела! – мстительно поправила Гайя, хотя кому она отомстила? В основном себе.
Удар, однако, достиг цели. Филипп был не из камня и упрёк его резанул. Но он не подал вида:
–Хорошо, умела. Так вот – я вмешался отчасти в её судьбу. Но что мы выяснили, Гайя? Мы выяснили, что она всю жизнь, всю свою сознательную жизнь жила с полтергейстом в одной квартире! Так я ли столкнул её с Уходящим? По-моему, Агнешка, явившись к ней на прописку, сделала это раньше. С другой стороны, без гибели Софьи, что было бы? Уходящий нашёл бы жертву, сделал бы то же самое. И был бы ритуал. Но нашёлся бы там тот, кто сумел бы прервать его? ценой своей жизни, а?
–Ты говоришь правильно, – согласилась Гайя со вздохом, – но мне не нравится всё то, о чём ты говоришь. Ты вроде бы герой, ни в чём невиноватый. А мы так, прибились. И Софья для тебя…
–Чем была для меня Софья не тебе решать, дорогая Гайя! – Филиппу не пришлось разыгрывать бешенство, оно хлестануло само, но Филипп смог его унять вовремя.
