Вот он берег, косая сажень всего лишь. Но эту сажень самой не преодолеть. Кто поможет? Сдаваться нельзя. Василиса посмотрела вокруг насколько это было возможно, стараясь не двигать даже головой. Вот и берёзка на берегу. Тонкая, гибкая. Если бы… Из глаз потекли слёзы. Страх и воображение объединились. Василисе стало казаться, что болотник уже вцепился в её ноги своими лягушачьими лапами и медленно тянет к себе. Похоже, что скоро они встретятся лицом к лицу. Погружаясь медленно, но неотвратимо, Василиса старалась держать на поверхности руки и не двигаться. Вот и всё, что теперь имелось в её распоряжении.
…Девушка была права, когда считала, что за ней кто-то наблюдает, и не права, когда приписывала эти взгляды диким зверям. Хотя, как сказать. Может, и в обоих случаях права.
С тех пор, как перешла она невидимую границу и ступила на территорию хортов, её сопровождали два волка, или хорта, как они сами себя называли. Да, Василиса почти дошла до своей цели.
Это было племя, живущее далеко от других людей, связь с которыми оно почти не поддерживало.
Женщину, ступившую на их территорию, они могли бы уничтожить. Но убийство просто ради убийства не достойно волка. Поэтому её сопровождали, время от времени передавая следующей паре хортов. В их племени всегда был порядок, и каждый сторожевой хорт контролировал свой участок до тех пор, пока не получал другое указание от вожака.
Вторжение путницы было малоприятным, но незначительным явлением.
Эта женщина могла просто идти мимо, и тогда её, незаметно для неё самой, выведут со своей территории, и она никогда не узнает, что некоторое время провела в компании.
Эта женщина могла целенаправленно искать их племя, тогда дальнейшие действия зависели бы от новых обстоятельств.
Но эта женщина предпочла потонуть. Что ж, они подождут. И, когда её голова полностью погрузиться в воду, они вернуться выполнять свою службу. Осталось недолго.
Василиса закрыла глаза. Было невыносимо смотреть на такую близкую берёзу, на такой близкий твёрдый берег и осознавать, что они недоступны. В голове не укладывалось, что уже конец.
Но она не готова. Не так и не сейчас. Тело её никогда не найдут, никто не узнает, где её головушка нашла приют.
Матушка. Сколько времени она напрасно будет ждать, выглядывать на дорогу и надеяться.
Еремей. Может, и его уже нет в живых. Может, и он на дне этого болота.
У болота есть дно? Или сразу выход на тот свет? Или она застрянет на перепутье у болотника и его мерзкой жены. Сама кикиморой станет? Василиса попыталась вспомнить, что говорила по этому поводу баушка. Но мысли путались.
Как страшно. Как хочется жить. Какая она глупая была, что проревела столько времени. Ведь мир такой чудесный, а она ничего не видела из-за своей печали.
Василисе вспомнились случаи, когда её ровесницы добровольно всходили на погребальный костёр. Её бабушке тоже досталась эта страшная доля. Но бабушка уже была старая, ей лет сорок было. В этом возрасте, наверное, всё видится по-другому. А каково молоденьким девицам?
Вспомнила, как у совсем юной Анки умер муж, как несколько дней она веселилась, готовясь пойти вслед за ним. Но в день погребения, когда выпила пьяный напиток и песней прощалась с подругами, всё неувереннее и нерешительнее становилась. И только сейчас Василиса вдруг ясно поняла, что и Анка тогда хотела жить, что обстоятельства подвели её к последней черте и не оставили выбора. Бедная Анка.
«Всё это время я обманывала себя. Думала, что не хочу жить без Еремея. А я на самом деле хочу жить. Очень хочу…»
Василиса открыла глаза и увидела стоящего на берегу маленького человека. Она и не поняла даже девочка это или мальчик. Ровесник Малого. Человечек стоял на берегу, смотрел на неё и улыбался. Длинные волосы, полуголое тела, на поясе накидка из шкуры волка. Василиса моргнула, какое-то время не улавливая смысла увиденного, потом встрепенулась:
— Помоги…
Человечек словно ждал этих слов, тут же подбежал к берёзе, на которую Василиса столько времени смотрела с вожделением, вцепился в тонкие сучья и нагнул к болоту, это оказалось нетрудно, так как дерево и без того росло под сильным наклоном на юг. Вскоре мелкие ветки шмякнулись около головы девушки, чуть не потопив её окончательно, но Василиса уже схватилась за них, судорожно сгребая жадными пальцами всё новые листья и ветки. «Только бы и она не сломалась!»
Но молоденькая берёзка и сама, видать, хотела жить, выдержала и вытянула Василису.
Вскоре грязная, обессиленная девушка, вытянувшись, лежала на твёрдой поверхности и не было сил поправить задравшуюся рубаху.
«Больше никогда не скажу, что не хочу жить… Потому что это будет ложь».
Не сразу, ох, как не сразу подняла Василиса голову и поискала взглядом своего спасителя. Но того и след простыл.
«Похоже, я дошла…».
Через какое-то время девушка дрожащими руками сняла с себя рубаху, надела сарафан прямо на тело, нашла удобный спуск к воде, выстирала рубаху в этом же болоте и повесила её сушить. Потом выбрала муравчатый пригорок, легла и заснула крепким сном, успев подумать, что теперь, что бы не случилось, это уже не будет таким страшным, как только что пережитое.
— Опять свои зенки куда-то вылупила, а куры всю репку разгребли, — завопила Кисеиха, и Хыля испуганно вздрогнула. — А ну иди сюда.
Хыля подползла.
— Смотри, что ты наделала, — Кисеиха указала пальцем.
Ростки репки нежные и зелёные в середине грядки были безжалостно раскиданы, и на пыльной земле предательски круглела ямка. Очевидно, птицы не только рылись в репке, но и устроили здесь место для отдыха, успели покупаться в пыли и понежиться на солнышке.
Хыля поползла, чтобы поправить несколько ростков, которые ещё можно было спасти.
— Куда, раскарака? Уходи, чтоб глаза мои не видели. Одни убытки, кругом одни убытки. — Кисеиха полезла сама поправлять, — и за что мне такое наказание?
Хыля вернулась к своей пряже. Из глаз потекли слёзы, она их торопливо вытерла рукавом, чтобы не заметила мать.
— Что случилось? — выскочила Калина с ложкой в руке. Она терпеть не могла, когда на Хылю ругались.
— Я сама виновата, Калина. Поделом мне.
Калина подошла к свекрови, быстро поняла суть проблемы, сердито заворчала в сторону её затылка:
— Так, может, они тут с утра нарыли. Чего сразу Хыля виновата? Ей что — и день, и ночь караулить?
— Иди, заступница, — махнула Кисеиха рукой, — смотри, чтобы каша не сгорела.
Калина поджала губы и ушла в хату.
«Бедная Калина, заступается за меня, а не знает, что я и правда не доглядела».
Хылино внимание всё свободное и несвободное время сосредоточено на соседских делах. Слышала она, как Агния с матерью ругалась, выясняла, кто заходил в бабкину землянку. Хыле казалось, что Агния вмиг обо всём догадается. А потом в клочья разорвёт и её, и Тишу. Неужели Агния не поняла? Вроде, пока нет.
И пока Хыля следила за соседями, грядки часто оставались без присмотра.
Девочка продолжила прясть, с опаской поглядывая в сторону огорода. Теперь мать будет долго ворчать.
Но тут ворота тягуче заскрипели. Хыля вскинула мокрые ресницы. Во двор зашла незнакомая женщина. Девочка с интересом стала рассматривать её. В селении даже она знала почти всех. А вот перехожие не часто заходили в их дом.
Женщина была не сильно старая, такая же, как и матушка. Длинные тёмные одежды запылились. Глаза добрые и мудрые. Хыле она сразу понравилась.
— Здравия и добра в хату. Найдётся ли у вас воды попить перехожему человеку? — спросила она.
Кисеиха выглянула из-за ограды:
— Колодец недалеко, — буркнула.
— Что, милая, не расслышала? — переспросила женщина.
— Проходи, сядь отдохни, — громче сказала Кисеиха. Обидеть путника было плохим знаком.
— А и сяду. Рядом с девонькой. А ты, бабонька, работай, не отвлекайся, мне водицы принесут.
Вскоре выглянула Калина, принесла ковш воды и краюху хлеба.
— Спасибо тебе, милая. И ты иди, занимайся делами. Я тут в холодочке посижу и пойду дале.
И Калина ушла. Во дворе под яблоней остались двое. Хыля сидела на невысокой лавке, прислонившись спиной к стволу и женщина села рядом.
— На, детонька, отнеси ковшик в хату.
Хыля послушно поползла. Женщина молча смотрела. Когда Хыля вернулась и вновь залезла на своё место, женщина осторожно спросила:
— А как звать тебя, голубушка?
Та назвалась.
— А что ж ты, Хыля, ползком передвигаешься?
— Меня ножки не слушаются.
— И давно они тебя не слушаются?
— Уже, наверное, пять лет.
— А ты, должно быть, упала и зашиблась?
— Нет, я не падала.
— А что же случилось?
Тиша наклонилась в сторону женщины и зашептала:
— Матушка говорит, что меня соседка заколдовала, тётка Пыря.
— Соседка, говоришь. Ох, и злющая, наверное, соседка.
— Да нет, она хорошая. — Хыля вновь наклонилась к женщине и понизила голос. — Это дочка её злющая.
— Так получается, дочка тётки Пыри тебя обижает?
— Нет, она не обижает, но я её всё равно боюсь. Я раньше только одну вещь боялась — лес, а теперь — две вещи: лес и Агнию.
— А лес ты чего боялась? Ай, напугал кто?
— Я в лесу раз заблудилась и ничего не помню.
— Ну раз ничего не помнишь, зачем же бояться?
Хыля задумалась: а почему она лес боится? Не хотелось выглядеть глупой в глазах этой женщины.
— Ну, я немного помню, как я была в лесу с матушкой. Не тогда, когда заблудилась, а ещё раньше. У меня тогда ножки ещё ходили, потому что я ножками шла.
— По лесу?
— Да. С матушкой. Матушка торопилась, сердилась, я за ней еле успевала.
— По ягоды или по грибы? Или ещё за каким делом?
— Не помню. Помню только, что мы к бабушке заходили.
— Бабушка в лесу жила?
— Не помню. Наверное, да. Потому что мы, кажется, к ней торопились, — воспоминания, цепляясь одно за другое всплывали в памяти. — А она тоже сердитая была.
— А чего же бабушка сердилась?
Хыля задумалась. Смутно припомнилась полутёмная землянка, старая горбатая старуха со сморщенным некрасивым лицом, её злобные глаза и недоброжелательность по отношению к матери, а та суетливо пыталась угодить. Хыле было обидно за мать. Но не знала, как за неё затупиться. А бабка почти не обращала внимания на маленькую девочку. Что-то недобро шипела матери. Хыля попыталась вспомнить.
— Она говорила, что поздно, я большая, раньше надо было думать.
— А мать что?
— Мать её просила что-то… говорила, что не поздно.
— А потом что было? Вспоминай.
— А потом?.. Я лежала… Бабушка что-то шептала мне на ухо, но я не могла понять что… И она уколола мне голову.
— Уколола говоришь?
Хыля кивнула.
— А ну, милая, дай-ка я посмотрю твою головку.
Женщина поближе передвинулась к Хыле и стала пальцами копошиться в волосах.
— Вот здесь какой-то бугорок у меня всё время, — указала девочка.
— Вот, вижу… вижу, — женщина замолчала, сосредоточилась на Хылиной голове. Осторожно щупала что-то пальцами, смотрела, разворошила всю Хылину косу. — Наконец, вздохнула, — дай-ка я тебя переплету, а то разлохматила всю.
Женщина ловко и быстро заплела новую косу и села на прежнее место. Помолчала немного, потом со вздохом сказала:
— Иголочка у тебя, детонька, в головке.
— Иголочка? — Хыля испугалась, попыталась понять, как она к ней попала, и, как часто бывало, почувствовала себя виноватой, стала оправдываться: — Но я не знаю, как она туда пролезла.
— А ты и не будешь знать. Но иголочка не пошла вглубь, что-то её не пустило… На твоё счастье… Очень может быть, что эта иголочка не даёт тебе ходить.
Хыля недоверчиво посмотрела на женщину. Как иголочка в голове может ножками командовать, уж не шутит ли над ней тётенька. Но женщина осталась серьёзной.
— А её можно вытащить?
— Не знаю… Можно попробовать.
— А кто может вытащить?
— Я попробую. Скоро я буду назад проходить вашими местами, подгадаю, когда ты дома одна будешь. Тогда и попробую. А ты смотри никому не говори.
— А Тише можно?
— Эта та, что воду выносила?
— Не, то Калина. Калина тоже хорошая. А Тиша моя подружка. У нас с ней много секретов. Она никому не скажет.
— Ну, Тише скажи. Больше никому, если хочешь от иголочки избавиться.
— Ладно, больше никому. А когда ты придёшь?
— А сенокос начнётся, тогда и приду. Тебя на сенокос, поди, не возьмут?
— Нет, я дома завсегда в сенокос. Да бабушка старенькая на полатях.
— Вот я и приду, — женщина встала. — Ну, мне пора. А ты, Хыля, береги головку, особенно, где бугорок.
Женщина подошла к воротам, повернулась, встала к ним спиной, поклонилась всему двору:
— Благодарствую за приют, за хлеб и воду. Прощевайте.
Ушла. Хыля долго смотрела в закрытые ворота, потом дёрнулась, поползла на улицу, увидела вдалеке уходящую женщину, хотела крикнуть, но постеснялась людей, поэтому попросила тихо:
— Приди. Не забудь, — и радость тихой гостьей вошла в её сердце, принося с собой надежду на то, что когда-нибудь она будет ходить по земле, как человеки.
Ярина и Глеб сидели на высоком берегу Русы.
Очередной летний день заканчивался. Солнце готовилось уйти на покой и, прощаясь, посылала свои оранжевые приветы.
Руса мирно несла тяжёлые воды, петляя между зелёными холмистыми берегами.
Ярина задумчиво смотрела на реку. Её лицо, освещённое закатными красками, было особенно прекрасным. Глеб с грустью смотрел на свою любимую, и печаль, вызванная недавними переживаниями, никак не хотела уходить из груди.
— Свататься придём. Жди.
— Нет, Глеб. Повременим пока, — ответила девушка. — Надо дождаться Василису. И Еремея.
— Со свадьбой повременим. А сватов жди. Сегодня.
Помолчали.
— А как отец твой?
— Отец? Да он души в тебе не чает. Тем более, лён посеяли, а что дальше с ним делать — не знаем. Без тебя не разобраться.
Ярина засмеялась, и мир Глеба вспыхнул радостными искрами, прогоняя печаль.
— Знаешь, есть одно дорогое для меня воспоминание, самая прекрасная минута, которую я пережил, и которую мне хочется повторить. И только ты мне можешь помочь.
— Дорогое воспоминание? Попробую... Говори.
— Нет, тут нужно молчать.
Глеб взял ладонь Ярины и прижал к своим губам…
Последние лучи солнца скользнули вверх и запутались в берёзе. Ярина закрыла глаза, потом вновь посмотрела на склонённую голову Глеба, провела пальцами по его волосам, подумала, что эти мгновения нужно запомнить, до мельчайших подробностей. Потому что в жизни будет много дней, прекрасных и печальных, но эти минуты не повторятся. Их нужно хранить в сердце, как драгоценность. И они будут согревать её всю жизнь.
Но потом она задумалась над его последними словами. Разве нечто подобное уже было? Он никогда не целовал её ладонь. Но… не стала спрашивать. Пусть это останется для неё загадкой, о которой она иногда будет думать.
Ярина повернулась к своему возлюбленному и потянулась лицом к его лицу. Их губы встретились…
Весь день Агния провела в лесу и на лугах, нужно было собрать много трав. Дни стояли самые подходящие, упускать время никак нельзя. Поэтому решила повременить с визитом к Власе. И хоть ей не терпелось узнать, кто рылся в её вещах, да ещё устроил погром, но всему своё время. Травка не будет ждать, и соки её потеряют силу, если вовремя не собрать.
Возвращалась уже в сумерках с полной корзиной. Каждое растение заботливо лежало в отдельном мешочке, смешивать их не нужно. Теперь просушить, но этим она займётся уже завтра.
…Девушка была права, когда считала, что за ней кто-то наблюдает, и не права, когда приписывала эти взгляды диким зверям. Хотя, как сказать. Может, и в обоих случаях права.
С тех пор, как перешла она невидимую границу и ступила на территорию хортов, её сопровождали два волка, или хорта, как они сами себя называли. Да, Василиса почти дошла до своей цели.
Это было племя, живущее далеко от других людей, связь с которыми оно почти не поддерживало.
Женщину, ступившую на их территорию, они могли бы уничтожить. Но убийство просто ради убийства не достойно волка. Поэтому её сопровождали, время от времени передавая следующей паре хортов. В их племени всегда был порядок, и каждый сторожевой хорт контролировал свой участок до тех пор, пока не получал другое указание от вожака.
Вторжение путницы было малоприятным, но незначительным явлением.
Эта женщина могла просто идти мимо, и тогда её, незаметно для неё самой, выведут со своей территории, и она никогда не узнает, что некоторое время провела в компании.
Эта женщина могла целенаправленно искать их племя, тогда дальнейшие действия зависели бы от новых обстоятельств.
Но эта женщина предпочла потонуть. Что ж, они подождут. И, когда её голова полностью погрузиться в воду, они вернуться выполнять свою службу. Осталось недолго.
Глава 51
Василиса закрыла глаза. Было невыносимо смотреть на такую близкую берёзу, на такой близкий твёрдый берег и осознавать, что они недоступны. В голове не укладывалось, что уже конец.
Но она не готова. Не так и не сейчас. Тело её никогда не найдут, никто не узнает, где её головушка нашла приют.
Матушка. Сколько времени она напрасно будет ждать, выглядывать на дорогу и надеяться.
Еремей. Может, и его уже нет в живых. Может, и он на дне этого болота.
У болота есть дно? Или сразу выход на тот свет? Или она застрянет на перепутье у болотника и его мерзкой жены. Сама кикиморой станет? Василиса попыталась вспомнить, что говорила по этому поводу баушка. Но мысли путались.
Как страшно. Как хочется жить. Какая она глупая была, что проревела столько времени. Ведь мир такой чудесный, а она ничего не видела из-за своей печали.
Василисе вспомнились случаи, когда её ровесницы добровольно всходили на погребальный костёр. Её бабушке тоже досталась эта страшная доля. Но бабушка уже была старая, ей лет сорок было. В этом возрасте, наверное, всё видится по-другому. А каково молоденьким девицам?
Вспомнила, как у совсем юной Анки умер муж, как несколько дней она веселилась, готовясь пойти вслед за ним. Но в день погребения, когда выпила пьяный напиток и песней прощалась с подругами, всё неувереннее и нерешительнее становилась. И только сейчас Василиса вдруг ясно поняла, что и Анка тогда хотела жить, что обстоятельства подвели её к последней черте и не оставили выбора. Бедная Анка.
«Всё это время я обманывала себя. Думала, что не хочу жить без Еремея. А я на самом деле хочу жить. Очень хочу…»
Василиса открыла глаза и увидела стоящего на берегу маленького человека. Она и не поняла даже девочка это или мальчик. Ровесник Малого. Человечек стоял на берегу, смотрел на неё и улыбался. Длинные волосы, полуголое тела, на поясе накидка из шкуры волка. Василиса моргнула, какое-то время не улавливая смысла увиденного, потом встрепенулась:
— Помоги…
Человечек словно ждал этих слов, тут же подбежал к берёзе, на которую Василиса столько времени смотрела с вожделением, вцепился в тонкие сучья и нагнул к болоту, это оказалось нетрудно, так как дерево и без того росло под сильным наклоном на юг. Вскоре мелкие ветки шмякнулись около головы девушки, чуть не потопив её окончательно, но Василиса уже схватилась за них, судорожно сгребая жадными пальцами всё новые листья и ветки. «Только бы и она не сломалась!»
Но молоденькая берёзка и сама, видать, хотела жить, выдержала и вытянула Василису.
Вскоре грязная, обессиленная девушка, вытянувшись, лежала на твёрдой поверхности и не было сил поправить задравшуюся рубаху.
«Больше никогда не скажу, что не хочу жить… Потому что это будет ложь».
Не сразу, ох, как не сразу подняла Василиса голову и поискала взглядом своего спасителя. Но того и след простыл.
«Похоже, я дошла…».
Через какое-то время девушка дрожащими руками сняла с себя рубаху, надела сарафан прямо на тело, нашла удобный спуск к воде, выстирала рубаху в этом же болоте и повесила её сушить. Потом выбрала муравчатый пригорок, легла и заснула крепким сном, успев подумать, что теперь, что бы не случилось, это уже не будет таким страшным, как только что пережитое.
Глава 52
— Опять свои зенки куда-то вылупила, а куры всю репку разгребли, — завопила Кисеиха, и Хыля испуганно вздрогнула. — А ну иди сюда.
Хыля подползла.
— Смотри, что ты наделала, — Кисеиха указала пальцем.
Ростки репки нежные и зелёные в середине грядки были безжалостно раскиданы, и на пыльной земле предательски круглела ямка. Очевидно, птицы не только рылись в репке, но и устроили здесь место для отдыха, успели покупаться в пыли и понежиться на солнышке.
Хыля поползла, чтобы поправить несколько ростков, которые ещё можно было спасти.
— Куда, раскарака? Уходи, чтоб глаза мои не видели. Одни убытки, кругом одни убытки. — Кисеиха полезла сама поправлять, — и за что мне такое наказание?
Хыля вернулась к своей пряже. Из глаз потекли слёзы, она их торопливо вытерла рукавом, чтобы не заметила мать.
— Что случилось? — выскочила Калина с ложкой в руке. Она терпеть не могла, когда на Хылю ругались.
— Я сама виновата, Калина. Поделом мне.
Калина подошла к свекрови, быстро поняла суть проблемы, сердито заворчала в сторону её затылка:
— Так, может, они тут с утра нарыли. Чего сразу Хыля виновата? Ей что — и день, и ночь караулить?
— Иди, заступница, — махнула Кисеиха рукой, — смотри, чтобы каша не сгорела.
Калина поджала губы и ушла в хату.
«Бедная Калина, заступается за меня, а не знает, что я и правда не доглядела».
Хылино внимание всё свободное и несвободное время сосредоточено на соседских делах. Слышала она, как Агния с матерью ругалась, выясняла, кто заходил в бабкину землянку. Хыле казалось, что Агния вмиг обо всём догадается. А потом в клочья разорвёт и её, и Тишу. Неужели Агния не поняла? Вроде, пока нет.
И пока Хыля следила за соседями, грядки часто оставались без присмотра.
Девочка продолжила прясть, с опаской поглядывая в сторону огорода. Теперь мать будет долго ворчать.
Но тут ворота тягуче заскрипели. Хыля вскинула мокрые ресницы. Во двор зашла незнакомая женщина. Девочка с интересом стала рассматривать её. В селении даже она знала почти всех. А вот перехожие не часто заходили в их дом.
Женщина была не сильно старая, такая же, как и матушка. Длинные тёмные одежды запылились. Глаза добрые и мудрые. Хыле она сразу понравилась.
— Здравия и добра в хату. Найдётся ли у вас воды попить перехожему человеку? — спросила она.
Кисеиха выглянула из-за ограды:
— Колодец недалеко, — буркнула.
— Что, милая, не расслышала? — переспросила женщина.
— Проходи, сядь отдохни, — громче сказала Кисеиха. Обидеть путника было плохим знаком.
— А и сяду. Рядом с девонькой. А ты, бабонька, работай, не отвлекайся, мне водицы принесут.
Вскоре выглянула Калина, принесла ковш воды и краюху хлеба.
— Спасибо тебе, милая. И ты иди, занимайся делами. Я тут в холодочке посижу и пойду дале.
И Калина ушла. Во дворе под яблоней остались двое. Хыля сидела на невысокой лавке, прислонившись спиной к стволу и женщина села рядом.
— На, детонька, отнеси ковшик в хату.
Хыля послушно поползла. Женщина молча смотрела. Когда Хыля вернулась и вновь залезла на своё место, женщина осторожно спросила:
— А как звать тебя, голубушка?
Та назвалась.
— А что ж ты, Хыля, ползком передвигаешься?
— Меня ножки не слушаются.
— И давно они тебя не слушаются?
— Уже, наверное, пять лет.
— А ты, должно быть, упала и зашиблась?
— Нет, я не падала.
— А что же случилось?
Тиша наклонилась в сторону женщины и зашептала:
— Матушка говорит, что меня соседка заколдовала, тётка Пыря.
— Соседка, говоришь. Ох, и злющая, наверное, соседка.
— Да нет, она хорошая. — Хыля вновь наклонилась к женщине и понизила голос. — Это дочка её злющая.
— Так получается, дочка тётки Пыри тебя обижает?
— Нет, она не обижает, но я её всё равно боюсь. Я раньше только одну вещь боялась — лес, а теперь — две вещи: лес и Агнию.
— А лес ты чего боялась? Ай, напугал кто?
— Я в лесу раз заблудилась и ничего не помню.
— Ну раз ничего не помнишь, зачем же бояться?
Хыля задумалась: а почему она лес боится? Не хотелось выглядеть глупой в глазах этой женщины.
— Ну, я немного помню, как я была в лесу с матушкой. Не тогда, когда заблудилась, а ещё раньше. У меня тогда ножки ещё ходили, потому что я ножками шла.
— По лесу?
— Да. С матушкой. Матушка торопилась, сердилась, я за ней еле успевала.
— По ягоды или по грибы? Или ещё за каким делом?
— Не помню. Помню только, что мы к бабушке заходили.
— Бабушка в лесу жила?
— Не помню. Наверное, да. Потому что мы, кажется, к ней торопились, — воспоминания, цепляясь одно за другое всплывали в памяти. — А она тоже сердитая была.
— А чего же бабушка сердилась?
Хыля задумалась. Смутно припомнилась полутёмная землянка, старая горбатая старуха со сморщенным некрасивым лицом, её злобные глаза и недоброжелательность по отношению к матери, а та суетливо пыталась угодить. Хыле было обидно за мать. Но не знала, как за неё затупиться. А бабка почти не обращала внимания на маленькую девочку. Что-то недобро шипела матери. Хыля попыталась вспомнить.
— Она говорила, что поздно, я большая, раньше надо было думать.
— А мать что?
— Мать её просила что-то… говорила, что не поздно.
— А потом что было? Вспоминай.
— А потом?.. Я лежала… Бабушка что-то шептала мне на ухо, но я не могла понять что… И она уколола мне голову.
— Уколола говоришь?
Хыля кивнула.
— А ну, милая, дай-ка я посмотрю твою головку.
Женщина поближе передвинулась к Хыле и стала пальцами копошиться в волосах.
— Вот здесь какой-то бугорок у меня всё время, — указала девочка.
— Вот, вижу… вижу, — женщина замолчала, сосредоточилась на Хылиной голове. Осторожно щупала что-то пальцами, смотрела, разворошила всю Хылину косу. — Наконец, вздохнула, — дай-ка я тебя переплету, а то разлохматила всю.
Женщина ловко и быстро заплела новую косу и села на прежнее место. Помолчала немного, потом со вздохом сказала:
— Иголочка у тебя, детонька, в головке.
— Иголочка? — Хыля испугалась, попыталась понять, как она к ней попала, и, как часто бывало, почувствовала себя виноватой, стала оправдываться: — Но я не знаю, как она туда пролезла.
— А ты и не будешь знать. Но иголочка не пошла вглубь, что-то её не пустило… На твоё счастье… Очень может быть, что эта иголочка не даёт тебе ходить.
Хыля недоверчиво посмотрела на женщину. Как иголочка в голове может ножками командовать, уж не шутит ли над ней тётенька. Но женщина осталась серьёзной.
— А её можно вытащить?
— Не знаю… Можно попробовать.
— А кто может вытащить?
— Я попробую. Скоро я буду назад проходить вашими местами, подгадаю, когда ты дома одна будешь. Тогда и попробую. А ты смотри никому не говори.
— А Тише можно?
— Эта та, что воду выносила?
— Не, то Калина. Калина тоже хорошая. А Тиша моя подружка. У нас с ней много секретов. Она никому не скажет.
— Ну, Тише скажи. Больше никому, если хочешь от иголочки избавиться.
— Ладно, больше никому. А когда ты придёшь?
— А сенокос начнётся, тогда и приду. Тебя на сенокос, поди, не возьмут?
— Нет, я дома завсегда в сенокос. Да бабушка старенькая на полатях.
— Вот я и приду, — женщина встала. — Ну, мне пора. А ты, Хыля, береги головку, особенно, где бугорок.
Женщина подошла к воротам, повернулась, встала к ним спиной, поклонилась всему двору:
— Благодарствую за приют, за хлеб и воду. Прощевайте.
Ушла. Хыля долго смотрела в закрытые ворота, потом дёрнулась, поползла на улицу, увидела вдалеке уходящую женщину, хотела крикнуть, но постеснялась людей, поэтому попросила тихо:
— Приди. Не забудь, — и радость тихой гостьей вошла в её сердце, принося с собой надежду на то, что когда-нибудь она будет ходить по земле, как человеки.
Глава 53
Ярина и Глеб сидели на высоком берегу Русы.
Очередной летний день заканчивался. Солнце готовилось уйти на покой и, прощаясь, посылала свои оранжевые приветы.
Руса мирно несла тяжёлые воды, петляя между зелёными холмистыми берегами.
Ярина задумчиво смотрела на реку. Её лицо, освещённое закатными красками, было особенно прекрасным. Глеб с грустью смотрел на свою любимую, и печаль, вызванная недавними переживаниями, никак не хотела уходить из груди.
— Свататься придём. Жди.
— Нет, Глеб. Повременим пока, — ответила девушка. — Надо дождаться Василису. И Еремея.
— Со свадьбой повременим. А сватов жди. Сегодня.
Помолчали.
— А как отец твой?
— Отец? Да он души в тебе не чает. Тем более, лён посеяли, а что дальше с ним делать — не знаем. Без тебя не разобраться.
Ярина засмеялась, и мир Глеба вспыхнул радостными искрами, прогоняя печаль.
— Знаешь, есть одно дорогое для меня воспоминание, самая прекрасная минута, которую я пережил, и которую мне хочется повторить. И только ты мне можешь помочь.
— Дорогое воспоминание? Попробую... Говори.
— Нет, тут нужно молчать.
Глеб взял ладонь Ярины и прижал к своим губам…
Последние лучи солнца скользнули вверх и запутались в берёзе. Ярина закрыла глаза, потом вновь посмотрела на склонённую голову Глеба, провела пальцами по его волосам, подумала, что эти мгновения нужно запомнить, до мельчайших подробностей. Потому что в жизни будет много дней, прекрасных и печальных, но эти минуты не повторятся. Их нужно хранить в сердце, как драгоценность. И они будут согревать её всю жизнь.
Но потом она задумалась над его последними словами. Разве нечто подобное уже было? Он никогда не целовал её ладонь. Но… не стала спрашивать. Пусть это останется для неё загадкой, о которой она иногда будет думать.
Ярина повернулась к своему возлюбленному и потянулась лицом к его лицу. Их губы встретились…
Глава 54
Весь день Агния провела в лесу и на лугах, нужно было собрать много трав. Дни стояли самые подходящие, упускать время никак нельзя. Поэтому решила повременить с визитом к Власе. И хоть ей не терпелось узнать, кто рылся в её вещах, да ещё устроил погром, но всему своё время. Травка не будет ждать, и соки её потеряют силу, если вовремя не собрать.
Возвращалась уже в сумерках с полной корзиной. Каждое растение заботливо лежало в отдельном мешочке, смешивать их не нужно. Теперь просушить, но этим она займётся уже завтра.
