Айка! Да, милый внучок! Уцепился, всё-таки.
Айка смирно сидел на почти горизонтальном стволе дерева, обхватив его крепко руками и, по всей вероятности, ждал баушку. Дождался!
Потом они долго сидели рядышком на берегу. Баушка пыталась прийти в себя, Айка от себя не отлучался. Поэтому просто сидел.
Домой вернулись уставшие и без улова. Мужики по-прежнему возились с окном. Заканчивали. Красили охрой. Теперь высохнет, можно будет вставить, и — готово.
Домна позвала гулён обедать, все, мол, уже поели, одних вас где-то носит. Баушка отказалась, села на лавку. Так набегалась сегодня, что не до еды, ешься сами свою кашу. Домна подхватила на руки младшего сына и пошла его кормить.
Ивар прибирал во дворе, сам с тревогой посматривал на баушку. Что-то выглядит та неважно. То ли заболела, то ли постарела. Та сидела, сгорбившись, и задумчиво уставилась куда-то под ноги. Жалость кольнула в Иварову совесть. Что старуха от него слышала доброго? Только попрёки: не так говоришь, да не то делаешь. А сколько ей осталось этой жизни? Надо бы подобрее быть. Ивар направился к лавке посидеть рядом.
Баушка в это время осознала, что уже давно языком выковыривает что-то мешающее во рту - в гнилом зубе застряло. «И не ела ничего вроде. С утра маковой росинки не было» — расстроилась от жалости к себе. И полезла длинным ногтем помогать языку. Помогла.
Когда Ивар приблизился к старушке, изо рта той вылетело нечто белое и сверкающее и упало на землю.
«Зуб?» — опешил тот.
«Жемчужина!» — догадалась баушка.
Оба нагнулись, чтобы найти ответы на свои сомнения, но не успели. Проворная курочка была быстрее. «Зёрнышко» — подумала она и склевала его.
Василиса проснулась, когда солнце уже скрылось за деревьями, готовясь отойти в мир пращуров. Хотя батька не велел так думать. А по-другому не объяснил. Вот Василисе по-другому и не получалось думать. К пращурам, конечно, а куда же ещё? Ведь где-то оно должно находиться всю ночь.
Посмотрела на болото долгим взглядом. Подумать страшно, если бы не тот пострелёнок в волчьей шкуре, любовалась бы сейчас солнцем совсем в другом мире. Вот бы заодно и узнала, прав отец или нет, невесело усмехнулась девушка и встала.
Так, что же дальше? Где же искать волчье племя? Они-то её, конечно, давно заметили. Стерегут, должно быть.
Пощупала рубаху — высохла давно, быстренько переоделась, всё, теперь — готова.
— Эй! Здравы будьте, волки. Или люди. Не ведаю, как обратиться — не обидьтесь на моё невежество. Пришла я к вам с просьбой. Ищу человека. Прошу вас встретить незваную гостю миром.
Хорты переглянулись. Да, пора выходить.
Василиса с интересом оглядела возникших словно из ниоткуда двух представителей волчьего племени, стараясь делать это осторожно, мельком, не глядя в глаза. Всё же положение её уязвимое. И жизнь, по-прежнему, висит на волоске.
С виду мужики. На голые тела накинуты волчьи шкуры. На головах оскалились клыкастые пасти. Успела разглядеть тёмные рисунки на груди, но такие же были у Еремея или нет — не поняла. Люди как люди. Даже в обычных штанах. Неласковые вот только.
— Пошли, — кивнули в сторону, и Василиса молча пошла туда, куда её направили.
Вскоре один оказался у неё впереди, показывал, видимо, дорогу, второй был сзади. Василисе было неуютно от такого близкого соседства с незнакомыми мужиками. Но тут уж ничего не поделаешь. Надо терпеть.
Шли долго. Завернули в такие дебри, что девушка засомневалась, смогла бы самостоятельно найти их пристанище, даже если бы знала приблизительное местонахождение.
Наконец вышли на лесную опушку, где были раскинуты несколько полуземлянок, позади виднелись хозяйские постройки.
Василиса несколько воспряла духом. Да люди это. Волки живут в логовах. А здесь и дымок вьётся под одной из крыш.
Но, когда вошли в низкую дверь и в неярком свете лучин увидела сидящее посреди избы существо, ей стало не по себе. Перед ней был волколак. Не человек. И не волк. Именно таким она представляла волколаков по рассказам очевидцев. Девушка несколько мгновений смотрела на существо, потом отвела взгляд. Лучше смотреть в сторону.
Позади него стояла женщина. Василиса почувствовала некоторое облегчение. Наконец-то с виду обычный человек в обычной одежде. Эта женщина и прервала молчание:
— Рассказывай, красна девица, как тебя зовут и зачем к нам пожаловала?
— Здравы будьте, хозяин с хозяюшкой, — поклонилась Василиса по всем правилам, старательно отводя глаза от «хозяина», — не прогневайтесь за беспокойство. Зовут меня Василиса. Я из рода Видборичей и пришла из села Берёзовый Кут, что на берегу Русы, в сотне вёрст отсюда. Ищу жениха своего Еремея.
— Ну и ищи своего жениха. К нам зачем забрела?
— Потому что думаю, что мой жених здесь.
Василиса замолчала, ожидая следующих вопросов. Но наступила тишина. Девушка поняла, что между присутствующими происходит неуловимый для неё обмен информацией. Ну что ж, она подождёт.
— Здесь нет никого, чьё имя Еремей.
— У него здесь, — Василиса подняла ногу и постучала пальцами по подошве, — рисунок волка.
И снова молчание. Долго. Наконец, женщина взглянула на тех, кто привёл сюда Василису и теперь неподвижно стоял у дверей. Едва уловимое движение головой — и один из них вышел.
Опять молчание, кого-то ждут, видимо. Василиса смотрела в пол. Обычный земляной, утрамбованный сотнями ног, слегка припорошенный сухой травой.
Сбоку послышался шорох. Василиса, не поворачивая головы, скосила глаза. Не поняла. Кто-то небольшой возится на полу. Волк? Глянула внимательней. И тёплая волна наполнила сердце. Тот самый пострелёнок, что спас её, сейчас сидел на полу и улыбался щербатым ртом. Первым было желание броситься к нему. Сдержалась. Даже не улыбнулась. Хотя глазами постаралась показать, что узнала.
Сзади вошли. Девушка машинально отступила в сторону, освобождая проход входящим и обернулась.
— Еремей!
— Что ж ты не приходишь на игрища? — блеснула белозубой улыбкой Маниша, та самая дочь мельника, чьи ямочки на щеках не давали иной раз уснуть Лану.
— Что я там не видал? — грубовато ответил Лан и смутился, ответ показался ему глупым.
— Смотри, на Купалу приходи, я буду ждать, — скороговоркой выпалила Маниша и убежала.
«Смеётся что ли?» — рассердился Лан, но вечером безразлично-равнодушно, как ему показалось, заявил родителям, что сходит на гулянку.
Мать с отцом насторожились, но перечить не стали.
— Ты смотри, Лан, недолго. Праздник такой, что иной раз заносит куда не след, — сказал отец и смутил сына окончательно.
Было ещё светло, но на берегу Русы горело множество огней, Лан медленно шёл, пытаясь решить, к какой группе повернуть.
У главного костра, с высоким шестом и колесом вверху, пока не горящем, — самая разновозрастная компания, туда с криками и смехом продолжали тащить из леса хворост и ветки.
Со стороны Русы было тише. Но и там полно народа. В розовато-серой воде, отражающей такое же небо, в опускающихся сумерках виднелись тёмные фигурки людей. То купались те, кто не захотел это сделать в бане. Девицы, как водится, старались укрыться от посторонних глаз за прибрежными кустами, парни, как это тоже водится, не столько купались, сколько подглядывали из-за тех же прибрежных кустов за девицами.
Солнце в ближайшие минуты собиралось скрыться за дальним лесом, и надо было успеть получить свою долю живительных сил от воды. Теперь уже можно, сегодня вся нечисть оставила водоёмы. Лан, не соблюдая обычаев предков, купался с Живина дня, поэтому в воду лезть сегодня считал для себя не обязательным.
На цветущем лужку, немного подальше от берега, девушки водили хоровод вокруг «купайлы». Украшенное цветами и лентами дерево торчало в непривычном месте. Его чуть раньше здесь просто воткнули в землю. Скоро вокруг него начнётся настоящая борьба: парни поведут наступление, стараясь умыкнуть его у девушек, а те отчаянно будут его защищать. Но закончится всё, как всегда, объединёнными усилиями они потащат его топить в Русу.
— Лан, — окликнул парня нежный девичий голосок.
В высокой траве сидела Маниша. На её голове был пышный венок. И в розоватом закатном свете, девушка была невероятно красивой. Лан молча смотрел на неё.
— Я тебе сплела, — указала Маниша на второй, такой же пышный венок, в руках.
С таким объёмным украшением на голове ходить Лан точно не планировал, но невероятная по мощности сила увлекла его к девушке. Он сел рядом. Маниша медленно, наслаждаясь каждым мгновением, надела ему венок. Тот непроизвольно поднял руки, желая его то ли поправить, то ли снять совсем, но пальцы парня и девушки встретились. Замерли, оценивая новые ощущения.
Лан подивился, какие они у Маниши тонкие, хрупкие, слегка шершавые на ощупь. Взгляды их встретились. Лан впервые видел так близко лицо другого человека. Во всяком случае, так он не смотрел никогда. Глаза голубые-голубые, будто брызги самого небушка, такие незнакомые, но родные, словно он их уже видел когда-то давным-давно и забыл об этом, а сейчас вспомнил. Может, во сне?
Щёки Маниши вспыхнули розовой краской, она опустила ресницы, а потом не выдержала смущения, вскочила на ноги.
— Пойдём. Там дед Добрыня что-то интересное рассказывает.
Лану совсем не хотелось куда-то идти, но возражать не посмел. Молча пошли, не думая куда, ноги сами выбирали путь…
— … Такую силу трава вбирает в нонешную ночь, что может с одного места на другое передвинуться. Но особая сила у цвет-огня, у папоротника. Распускается лишь один раз в году. О самую полночь. Вдруг проснётся, засветится почка красной искрой, а потом с громом-молнией раскроется в цветок-пламень. Ярко задрожит, зальёт всё вокруг. И увидеть-то не всякому дано, а уж сорвать его, дотронуться, на то удача большая нужна. Но не спеши рвать тот цвет. А накройся платом и замри. И скоро будет всякая травка — растеньице мимо того папоротника пробегать. Пробегать и шептать — нашёптывать как её зовут и для чего предназначена. Надо слушать, да запоминать, большую власть то знание даёт человеку. А потом не тяни, сорви цветок пламенный, коли сможешь. А то пропадёт, долго не светит — закрывается. Но всякой нечисти не любо то. Она и старается погубить — отнять цветок заветный. Страшно закричит, загрохочет, тут нужно в ладонь его спрятать, да бежать, не оглядываться. Коль оглянешься — погибнешь. Коли донесёшь — все клады, камни самоцветные земля откроет. Над всею животиной будешь власть иметь, потому как понимать язык зверей станешь…
И вновь, как и в другие вечера, самые любознательные во все глаза смотрят на старого Добрыню, слушают его неторопливые сказы.
Малой с Ёрой рядом, как и всегда, глаз не сводят со старца.
— Эх, — шепнул Малой, — вот бы нам поискать.
— Может, сходим?
— Батька наказал, чтоб домой рано возвращался.
— Ну да, мне мать тоже. Нынче никак нельзя.
— А завтра поздно будет.
Тут Малой заметил подходивших к их компании брата: с девицей — раз, с венком на голове — два. В первое мгновение он оторопел: от кого, от кого, а от Лана такого не ожидал, а потом не выдержал, толкнул локтем друга, указывая на брата, и оба прыснули со смеху. Но тут же получили откуда-то сзади крепкие подзатыльники: «Цыц! Марш туда баловать!».
Туда, это к главному костру. Там всё громче и громче раздавались крики, песни, хохот.
Добрыня замолчал, поднялся, поклонился слушателям, попрощался и медленно побрёл в сторону селения. Вместе с ним засобирались старые и малые. Оставшаяся молодёжь будет всю ночь куролесить. Сегодня можно.
Маниша забеспокоилась:
— Пора домой. Тятька велел раньше возвращаться.
Лан наслышан был о суровой нраве старого мельника, который, говорят, водил дружбу с водяным, и сам не гнушался колдовства, а единственную дочь держал в строгости, поэтому сказал просто:
— Пойдём, я тебя провожу.
Маниша оглянулась:
— Мы с Баженой обычно ходим. Что-то её не видать. Предупредить хоть надо.
Лан промолчал, не зная, как сказать. Видел он Бажену чуть ранее. Добрый молодец Ярослав её в лес увлекал, якобы искать заветный цветок папоротника. Видел он растерянные глаза девушки и немного глуповатую улыбку. Теперь ищут, небось…
Маниша тревожно оглянулась. Ей стало не по себе. Уж очень непохожие, крикливые и шумные, стали её знакомые подружки и дружки. Вот у костра поставили обнажённую, укутанную цветами и ветками растений, Досаду. Считалась она одной из красавиц в селении. Одной, но не первой. Всё же первыми были Ярина и Агния. Но Агнии нигде не видать. А Ярина на такие забавы никогда не соглашалась, поэтому сегодня ворожеей выбрали Досаду.
Вокруг девушки собрались гадающие, завязали ей глаза. Она стояла прямо, исполненная важности возложенной миссии и не поправляла временами спадающие живые гирлянды. Огни пламени ярко освещали обнажённые участки её красивого тела. И, если у молодых людей появлялся соблазн, они его сдерживали до поры до времени, так как теперь Досада в роли предсказательницы…
Лан оглянулся в поисках родных. Ярина с Глебом ушли куда-то. Тиша сегодня не выходила, а Малой с Ёрой пошли домой следом за Добрыней.
— Пойдём, я тебя провожу, — повторил Лан, и Маниша на этот раз не стала возражать.
Шли, оставляя за собой шумный праздник, и летняя тёплая ночь дарила своё очарование. Разговаривать не хотелось, хотелось идти и идти так рядом, долго-долго. Но вот зажурчала вода, показался дом мельника. Остановились на мостке, стали смотреть в искристый ручей.
— Я здесь всегда ночью боюсь, — тихонько засмеялась Маниша, — а с тобой не страшно.
Лан не слушал. Он наклонился к лицу Маниши и губами коснулся её губ.
Второй раз Лябзя ходила за приворотным снадобьем уже несколько уверенней, но не сказать, чтобы смелее. Уверенность заключалась лишь в том, что дорога была более-менее знакомой, не пришлось долго петлять по колдыбани. А от предстоящей встречи с ведьмой всё так же дрожали руки и колени. К прежним страхом добавился ещё один: ну, как придётся давать ответ, почему потеряла первое зелье. Ведьмы, наверное, чуют такие вещи.
Но Власа про это не спросила. Молча кивнула в сторону лавки, Лябзя догадалась, что её приглашают сесть. Торопливо засеменила на указанное место, но сесть не решилась. Стояла, теребя в руках узелок. Опомнилась.
— Вот, Власа, гостинец тебе, — чуть дёрнула узелок, не зная куда его деть.
— Положь на стол, да садись. В ногах правды нет.
Лябзя выполнила всё, что велела старуха.
— А на что тебе мужик? — совсем неожиданно спросила ведьма.
— Дык, как на что? — Лябзя захлопала круглыми от удивления глазами. — Кажной девице положен муж.
— Ну, ты за кажную девицу не отвечай. Ты за себя говори. Зачем тебе мужик?
— Деток хочу.
— Так… Дале, — приказала Власа.
— Чтобы добрый был… Меня не обижал.
— Нуу, где это ты видывала мужика, чтоб не обижал. Тогда лучше одной. Никто не обидит.
— Не, ну, конечно, ежели за дело. Но… чтоб без всякого мордобоя.
— Ещё.
— Что? Аааа. Ну, вместе чтоб работали. Вдвоём веселее.
— Значит, понимаешь, кто тебе нужен. Что ж тогда у колодца сидела, мужиков считала?
— А? Аааа. Дак… Дык… А как же?
— А так. Глаза тебе на что? Смотри — и увидишь кого следует.
Лябзя попыталась переварить сведения, но от волнения никак не могла понять, что ей толкует эта старуха.
— А ты ему какого лешего сдалась?
Новый вопрос завёл Лябзю в новый тупик, а она из предыдущего ещё не выбралась, перепугано вылупилась на Власу.
Айка смирно сидел на почти горизонтальном стволе дерева, обхватив его крепко руками и, по всей вероятности, ждал баушку. Дождался!
Потом они долго сидели рядышком на берегу. Баушка пыталась прийти в себя, Айка от себя не отлучался. Поэтому просто сидел.
Домой вернулись уставшие и без улова. Мужики по-прежнему возились с окном. Заканчивали. Красили охрой. Теперь высохнет, можно будет вставить, и — готово.
Домна позвала гулён обедать, все, мол, уже поели, одних вас где-то носит. Баушка отказалась, села на лавку. Так набегалась сегодня, что не до еды, ешься сами свою кашу. Домна подхватила на руки младшего сына и пошла его кормить.
Ивар прибирал во дворе, сам с тревогой посматривал на баушку. Что-то выглядит та неважно. То ли заболела, то ли постарела. Та сидела, сгорбившись, и задумчиво уставилась куда-то под ноги. Жалость кольнула в Иварову совесть. Что старуха от него слышала доброго? Только попрёки: не так говоришь, да не то делаешь. А сколько ей осталось этой жизни? Надо бы подобрее быть. Ивар направился к лавке посидеть рядом.
Баушка в это время осознала, что уже давно языком выковыривает что-то мешающее во рту - в гнилом зубе застряло. «И не ела ничего вроде. С утра маковой росинки не было» — расстроилась от жалости к себе. И полезла длинным ногтем помогать языку. Помогла.
Когда Ивар приблизился к старушке, изо рта той вылетело нечто белое и сверкающее и упало на землю.
«Зуб?» — опешил тот.
«Жемчужина!» — догадалась баушка.
Оба нагнулись, чтобы найти ответы на свои сомнения, но не успели. Проворная курочка была быстрее. «Зёрнышко» — подумала она и склевала его.
Глава 58
Василиса проснулась, когда солнце уже скрылось за деревьями, готовясь отойти в мир пращуров. Хотя батька не велел так думать. А по-другому не объяснил. Вот Василисе по-другому и не получалось думать. К пращурам, конечно, а куда же ещё? Ведь где-то оно должно находиться всю ночь.
Посмотрела на болото долгим взглядом. Подумать страшно, если бы не тот пострелёнок в волчьей шкуре, любовалась бы сейчас солнцем совсем в другом мире. Вот бы заодно и узнала, прав отец или нет, невесело усмехнулась девушка и встала.
Так, что же дальше? Где же искать волчье племя? Они-то её, конечно, давно заметили. Стерегут, должно быть.
Пощупала рубаху — высохла давно, быстренько переоделась, всё, теперь — готова.
— Эй! Здравы будьте, волки. Или люди. Не ведаю, как обратиться — не обидьтесь на моё невежество. Пришла я к вам с просьбой. Ищу человека. Прошу вас встретить незваную гостю миром.
Хорты переглянулись. Да, пора выходить.
Василиса с интересом оглядела возникших словно из ниоткуда двух представителей волчьего племени, стараясь делать это осторожно, мельком, не глядя в глаза. Всё же положение её уязвимое. И жизнь, по-прежнему, висит на волоске.
С виду мужики. На голые тела накинуты волчьи шкуры. На головах оскалились клыкастые пасти. Успела разглядеть тёмные рисунки на груди, но такие же были у Еремея или нет — не поняла. Люди как люди. Даже в обычных штанах. Неласковые вот только.
— Пошли, — кивнули в сторону, и Василиса молча пошла туда, куда её направили.
Вскоре один оказался у неё впереди, показывал, видимо, дорогу, второй был сзади. Василисе было неуютно от такого близкого соседства с незнакомыми мужиками. Но тут уж ничего не поделаешь. Надо терпеть.
Шли долго. Завернули в такие дебри, что девушка засомневалась, смогла бы самостоятельно найти их пристанище, даже если бы знала приблизительное местонахождение.
Наконец вышли на лесную опушку, где были раскинуты несколько полуземлянок, позади виднелись хозяйские постройки.
Василиса несколько воспряла духом. Да люди это. Волки живут в логовах. А здесь и дымок вьётся под одной из крыш.
Но, когда вошли в низкую дверь и в неярком свете лучин увидела сидящее посреди избы существо, ей стало не по себе. Перед ней был волколак. Не человек. И не волк. Именно таким она представляла волколаков по рассказам очевидцев. Девушка несколько мгновений смотрела на существо, потом отвела взгляд. Лучше смотреть в сторону.
Позади него стояла женщина. Василиса почувствовала некоторое облегчение. Наконец-то с виду обычный человек в обычной одежде. Эта женщина и прервала молчание:
— Рассказывай, красна девица, как тебя зовут и зачем к нам пожаловала?
— Здравы будьте, хозяин с хозяюшкой, — поклонилась Василиса по всем правилам, старательно отводя глаза от «хозяина», — не прогневайтесь за беспокойство. Зовут меня Василиса. Я из рода Видборичей и пришла из села Берёзовый Кут, что на берегу Русы, в сотне вёрст отсюда. Ищу жениха своего Еремея.
— Ну и ищи своего жениха. К нам зачем забрела?
— Потому что думаю, что мой жених здесь.
Василиса замолчала, ожидая следующих вопросов. Но наступила тишина. Девушка поняла, что между присутствующими происходит неуловимый для неё обмен информацией. Ну что ж, она подождёт.
— Здесь нет никого, чьё имя Еремей.
— У него здесь, — Василиса подняла ногу и постучала пальцами по подошве, — рисунок волка.
И снова молчание. Долго. Наконец, женщина взглянула на тех, кто привёл сюда Василису и теперь неподвижно стоял у дверей. Едва уловимое движение головой — и один из них вышел.
Опять молчание, кого-то ждут, видимо. Василиса смотрела в пол. Обычный земляной, утрамбованный сотнями ног, слегка припорошенный сухой травой.
Сбоку послышался шорох. Василиса, не поворачивая головы, скосила глаза. Не поняла. Кто-то небольшой возится на полу. Волк? Глянула внимательней. И тёплая волна наполнила сердце. Тот самый пострелёнок, что спас её, сейчас сидел на полу и улыбался щербатым ртом. Первым было желание броситься к нему. Сдержалась. Даже не улыбнулась. Хотя глазами постаралась показать, что узнала.
Сзади вошли. Девушка машинально отступила в сторону, освобождая проход входящим и обернулась.
— Еремей!
Глава 59
— Что ж ты не приходишь на игрища? — блеснула белозубой улыбкой Маниша, та самая дочь мельника, чьи ямочки на щеках не давали иной раз уснуть Лану.
— Что я там не видал? — грубовато ответил Лан и смутился, ответ показался ему глупым.
— Смотри, на Купалу приходи, я буду ждать, — скороговоркой выпалила Маниша и убежала.
«Смеётся что ли?» — рассердился Лан, но вечером безразлично-равнодушно, как ему показалось, заявил родителям, что сходит на гулянку.
Мать с отцом насторожились, но перечить не стали.
— Ты смотри, Лан, недолго. Праздник такой, что иной раз заносит куда не след, — сказал отец и смутил сына окончательно.
Было ещё светло, но на берегу Русы горело множество огней, Лан медленно шёл, пытаясь решить, к какой группе повернуть.
У главного костра, с высоким шестом и колесом вверху, пока не горящем, — самая разновозрастная компания, туда с криками и смехом продолжали тащить из леса хворост и ветки.
Со стороны Русы было тише. Но и там полно народа. В розовато-серой воде, отражающей такое же небо, в опускающихся сумерках виднелись тёмные фигурки людей. То купались те, кто не захотел это сделать в бане. Девицы, как водится, старались укрыться от посторонних глаз за прибрежными кустами, парни, как это тоже водится, не столько купались, сколько подглядывали из-за тех же прибрежных кустов за девицами.
Солнце в ближайшие минуты собиралось скрыться за дальним лесом, и надо было успеть получить свою долю живительных сил от воды. Теперь уже можно, сегодня вся нечисть оставила водоёмы. Лан, не соблюдая обычаев предков, купался с Живина дня, поэтому в воду лезть сегодня считал для себя не обязательным.
На цветущем лужку, немного подальше от берега, девушки водили хоровод вокруг «купайлы». Украшенное цветами и лентами дерево торчало в непривычном месте. Его чуть раньше здесь просто воткнули в землю. Скоро вокруг него начнётся настоящая борьба: парни поведут наступление, стараясь умыкнуть его у девушек, а те отчаянно будут его защищать. Но закончится всё, как всегда, объединёнными усилиями они потащат его топить в Русу.
— Лан, — окликнул парня нежный девичий голосок.
В высокой траве сидела Маниша. На её голове был пышный венок. И в розоватом закатном свете, девушка была невероятно красивой. Лан молча смотрел на неё.
— Я тебе сплела, — указала Маниша на второй, такой же пышный венок, в руках.
С таким объёмным украшением на голове ходить Лан точно не планировал, но невероятная по мощности сила увлекла его к девушке. Он сел рядом. Маниша медленно, наслаждаясь каждым мгновением, надела ему венок. Тот непроизвольно поднял руки, желая его то ли поправить, то ли снять совсем, но пальцы парня и девушки встретились. Замерли, оценивая новые ощущения.
Лан подивился, какие они у Маниши тонкие, хрупкие, слегка шершавые на ощупь. Взгляды их встретились. Лан впервые видел так близко лицо другого человека. Во всяком случае, так он не смотрел никогда. Глаза голубые-голубые, будто брызги самого небушка, такие незнакомые, но родные, словно он их уже видел когда-то давным-давно и забыл об этом, а сейчас вспомнил. Может, во сне?
Щёки Маниши вспыхнули розовой краской, она опустила ресницы, а потом не выдержала смущения, вскочила на ноги.
— Пойдём. Там дед Добрыня что-то интересное рассказывает.
Лану совсем не хотелось куда-то идти, но возражать не посмел. Молча пошли, не думая куда, ноги сами выбирали путь…
— … Такую силу трава вбирает в нонешную ночь, что может с одного места на другое передвинуться. Но особая сила у цвет-огня, у папоротника. Распускается лишь один раз в году. О самую полночь. Вдруг проснётся, засветится почка красной искрой, а потом с громом-молнией раскроется в цветок-пламень. Ярко задрожит, зальёт всё вокруг. И увидеть-то не всякому дано, а уж сорвать его, дотронуться, на то удача большая нужна. Но не спеши рвать тот цвет. А накройся платом и замри. И скоро будет всякая травка — растеньице мимо того папоротника пробегать. Пробегать и шептать — нашёптывать как её зовут и для чего предназначена. Надо слушать, да запоминать, большую власть то знание даёт человеку. А потом не тяни, сорви цветок пламенный, коли сможешь. А то пропадёт, долго не светит — закрывается. Но всякой нечисти не любо то. Она и старается погубить — отнять цветок заветный. Страшно закричит, загрохочет, тут нужно в ладонь его спрятать, да бежать, не оглядываться. Коль оглянешься — погибнешь. Коли донесёшь — все клады, камни самоцветные земля откроет. Над всею животиной будешь власть иметь, потому как понимать язык зверей станешь…
И вновь, как и в другие вечера, самые любознательные во все глаза смотрят на старого Добрыню, слушают его неторопливые сказы.
Малой с Ёрой рядом, как и всегда, глаз не сводят со старца.
— Эх, — шепнул Малой, — вот бы нам поискать.
— Может, сходим?
— Батька наказал, чтоб домой рано возвращался.
— Ну да, мне мать тоже. Нынче никак нельзя.
— А завтра поздно будет.
Тут Малой заметил подходивших к их компании брата: с девицей — раз, с венком на голове — два. В первое мгновение он оторопел: от кого, от кого, а от Лана такого не ожидал, а потом не выдержал, толкнул локтем друга, указывая на брата, и оба прыснули со смеху. Но тут же получили откуда-то сзади крепкие подзатыльники: «Цыц! Марш туда баловать!».
Туда, это к главному костру. Там всё громче и громче раздавались крики, песни, хохот.
Добрыня замолчал, поднялся, поклонился слушателям, попрощался и медленно побрёл в сторону селения. Вместе с ним засобирались старые и малые. Оставшаяся молодёжь будет всю ночь куролесить. Сегодня можно.
Маниша забеспокоилась:
— Пора домой. Тятька велел раньше возвращаться.
Лан наслышан был о суровой нраве старого мельника, который, говорят, водил дружбу с водяным, и сам не гнушался колдовства, а единственную дочь держал в строгости, поэтому сказал просто:
— Пойдём, я тебя провожу.
Маниша оглянулась:
— Мы с Баженой обычно ходим. Что-то её не видать. Предупредить хоть надо.
Лан промолчал, не зная, как сказать. Видел он Бажену чуть ранее. Добрый молодец Ярослав её в лес увлекал, якобы искать заветный цветок папоротника. Видел он растерянные глаза девушки и немного глуповатую улыбку. Теперь ищут, небось…
Маниша тревожно оглянулась. Ей стало не по себе. Уж очень непохожие, крикливые и шумные, стали её знакомые подружки и дружки. Вот у костра поставили обнажённую, укутанную цветами и ветками растений, Досаду. Считалась она одной из красавиц в селении. Одной, но не первой. Всё же первыми были Ярина и Агния. Но Агнии нигде не видать. А Ярина на такие забавы никогда не соглашалась, поэтому сегодня ворожеей выбрали Досаду.
Вокруг девушки собрались гадающие, завязали ей глаза. Она стояла прямо, исполненная важности возложенной миссии и не поправляла временами спадающие живые гирлянды. Огни пламени ярко освещали обнажённые участки её красивого тела. И, если у молодых людей появлялся соблазн, они его сдерживали до поры до времени, так как теперь Досада в роли предсказательницы…
Лан оглянулся в поисках родных. Ярина с Глебом ушли куда-то. Тиша сегодня не выходила, а Малой с Ёрой пошли домой следом за Добрыней.
— Пойдём, я тебя провожу, — повторил Лан, и Маниша на этот раз не стала возражать.
Шли, оставляя за собой шумный праздник, и летняя тёплая ночь дарила своё очарование. Разговаривать не хотелось, хотелось идти и идти так рядом, долго-долго. Но вот зажурчала вода, показался дом мельника. Остановились на мостке, стали смотреть в искристый ручей.
— Я здесь всегда ночью боюсь, — тихонько засмеялась Маниша, — а с тобой не страшно.
Лан не слушал. Он наклонился к лицу Маниши и губами коснулся её губ.
Глава 60
Второй раз Лябзя ходила за приворотным снадобьем уже несколько уверенней, но не сказать, чтобы смелее. Уверенность заключалась лишь в том, что дорога была более-менее знакомой, не пришлось долго петлять по колдыбани. А от предстоящей встречи с ведьмой всё так же дрожали руки и колени. К прежним страхом добавился ещё один: ну, как придётся давать ответ, почему потеряла первое зелье. Ведьмы, наверное, чуют такие вещи.
Но Власа про это не спросила. Молча кивнула в сторону лавки, Лябзя догадалась, что её приглашают сесть. Торопливо засеменила на указанное место, но сесть не решилась. Стояла, теребя в руках узелок. Опомнилась.
— Вот, Власа, гостинец тебе, — чуть дёрнула узелок, не зная куда его деть.
— Положь на стол, да садись. В ногах правды нет.
Лябзя выполнила всё, что велела старуха.
— А на что тебе мужик? — совсем неожиданно спросила ведьма.
— Дык, как на что? — Лябзя захлопала круглыми от удивления глазами. — Кажной девице положен муж.
— Ну, ты за кажную девицу не отвечай. Ты за себя говори. Зачем тебе мужик?
— Деток хочу.
— Так… Дале, — приказала Власа.
— Чтобы добрый был… Меня не обижал.
— Нуу, где это ты видывала мужика, чтоб не обижал. Тогда лучше одной. Никто не обидит.
— Не, ну, конечно, ежели за дело. Но… чтоб без всякого мордобоя.
— Ещё.
— Что? Аааа. Ну, вместе чтоб работали. Вдвоём веселее.
— Значит, понимаешь, кто тебе нужен. Что ж тогда у колодца сидела, мужиков считала?
— А? Аааа. Дак… Дык… А как же?
— А так. Глаза тебе на что? Смотри — и увидишь кого следует.
Лябзя попыталась переварить сведения, но от волнения никак не могла понять, что ей толкует эта старуха.
— А ты ему какого лешего сдалась?
Новый вопрос завёл Лябзю в новый тупик, а она из предыдущего ещё не выбралась, перепугано вылупилась на Власу.
