«Ну-ка, - подумал Семён, - пойду-ка я к Гавриэлю, отнесу ему мишлоах».
Семён постучал в дверь. Открыл Гавриэль, одетый в брюки и белую майку. Можно было разглядеть, что телосложение у него совсем не тщедушное. Семён протянул свёрток.
- А это зачем? - спросил Гавриэль.
- Это мишлоах-манот, - ответил несколько удивлённый Семён. Неужели Гавриэль забыл, что сегодня Пурим?
- А-а-а, - как-то безучастно ответил Гавриэль, - а у нас трапеза уже подходит к концу, все мишлоахи мы уже съели за трапезой.
Семёну показалось, что хозяину не хочется принимать мишлоах: ведь в нём, по словам Гавриэля, уже не было насущной необходимости. Семён впервые в жизни столкнулся с тем, что на пуримской трапезе в качестве угощения активно используют принесенные гостями мишлоахи. «Московская экономность», - подумал Семен и вспомнил, как он с родителями, школьником, поехал на зимние каникулы к родственникам в Москву. В конце ужина всем налили чай с лимоном. Мама Семена, Гертруда, выпила свой стакан, а ломтик лимона, по своему обычаю, съела. Через несколько минут хозяйка предложила: «Кому ещё чай?», и Гертруда протянула свой стакан. «А где твой лимон?» - спросила хозяйка. Гертруду внутренне передернуло, и она отчетливо ощутила, что она не в Риге: там такой вопрос сочли бы неприличным.
Семён, не церемонясь, сунул свёрток хозяину в руки.
- Заходи; жаль только, что поздно пришёл - основное веселье уже позади.
Гавриэль проводил Семёна в салон. Публика уже собиралась говорить биркат-амазон – послетрапезную молитву.
В салон зашла жена одного из гостей, Шарфмана, и раздала гостям десерт. Семён её пристально не разглядывал, но всё же её лицо показалось ему отталкивающе некрасивым. «Никакая другая девушка не согласилась выйти за Шарфмана замуж, потому что он - разведенный?» - промелькнула мысль.
За столом все были вдрызг пьяные, кроме Шарфмана, который казался, по сравнению с остальными, более трезвым. Ему и поручили зимун - вести благодарственную молитву после трапезы. Сравнительно трезвым голосом закончил он первое благословение словами «Барух Ато... азон эс аколь» («Благословен Ты, Всевышний, дающий пропитание всем»), и тут же - без паузы - изблевал розоватого цвета рвоту прямо на стол.
«Да, интересно, - подумал Семён, – что-то удивительное есть, наверное, в этом "русском Пуриме": недаром в "Свитке Эстер" написано: «"Вэ-наафох у" (И было всё наоборот)». То есть в Пурим всё должно быть наоборот. Но с таким кардинальным уровнем "наоборот" Семён столкнулся впервые. Заключительное благословение после еды превратилось здесь в благословение "предшествующее" (т. н. браха ришона), за одним лишь исключением – предшествующее не тому, что поступает в организм (еда), а тому, что выходит из него (рвота). Вот уж совсем настоящий "Вэ-наафох у"!»
Когда закончили молиться, Семён спросил Шарфмана:
- Ты здесь, как и я, в первый раз?
- Нет, мы с женой приходим сюда на Пурим уже несколько лет подряд. Лучшего Пурима не найти во всём городе!
Семён покинул это сборище и пошёл домой.
- Больше туда я не пойду! - сказал он жене.
- Почему же?
- Там была жена Шарфмана; эта пара там постоянные гости на Пурим. Она похожа на обезьяну.
- Неправда! Я её видела в супермаркете; она очень даже миловидная. И фигура у неё красивая. И вообще, какое твоё дело?
- Никакого. Просто противно. Или страшно стало. Или жалко его. Не знаю…
- Это, конечно, хорошо, что ты не нарушаешь Галаху – чужих женщин пристально не рассматриваешь. Но у тебя, видно, богатая фантазия. Или тебе что-то не понравилось в гостях у Гавриэля – так ты экстраполируешь свое негативное впечатление на жену Шарфмана, бедняжку. Она ничем такое не заслужила. А с выражениями типа "обезьяна" будь поосторожней. Ты что, забыл, что случилось с Колей Пономаренко?
Трагическую историю Пономаренко Семён помнил хорошо. Один из йешиботников, Стас, искал невесту. Хотя оба его родителя были евреи, Стас в детстве получил слишком советское воспитание - его отец был кадровым военным. Поэтому для Стаса было естественным, когда он оказался в йешиве, стремиться стать как можно более приближенным к её начальству. Как в армии: если командир - значит авторитет. Ему было трудно понять и принять, что между раввинами - духовным "начальством" йешивы - и её администрацией - существует принципиальная разница.
Стас был красивым, атлетически сложенным юношей доброго нрава. И он искал девушку, которая в первую очередь будет внешне привлекательной в его глазах. С шидухами, однако, в йешиве, как мы уже знаем, было не густо. Стасу предложили девушку, совсем не уродину, но обычной, ничем не выделяющейся внешности. При этом еврейкой у неё была только бабушка - мама мамы. После первой встречи Стас сказал свахе, что продолжать встречаться с ней не будет. Девушка же, напротив, пламенно настаивала на продолжении встреч. То же самое повторилось и после второй, и после третьей встречи. Свахе было ясно, что девушка хочет выйти за Стаса замуж, а он - нет. И она решила эту проблему так: позвонила в администрацию йешивы, а они уж знали, как действовать дальше...
На следующее утро, когда Стас вошел в бейт-мидраш на утреннюю молитву, у входа с широкой улыбкой ему протянул руку завхоз, а вслед за ним и сам глава йешивы.
- Мазаль тов ! Мы слышали, что ты заключил помолвку!
И Стас сломался. Сыграли свадьбу; всё вроде бы хорошо, но счастливым он себя не чувствовал. Масло в огонь подлил Коля Пономаренко, который, прослышав краем уха про эту историю, выпалил в глаза Стасу, когда не поладил с ним из-за какого-то пустяка:
- Ты дурак! Женился на обезьяне!
Этими словами Коля ударил Стаса в его самое больное и уязвимое место.
Через два года женился и Коля. Полтора года спустя после свадьбы у него обнаружили рак. После операции он прожил полноценной жизнью примерно год - и умер, оставив в этом бренном мире молодую вдову с младенцем на руках. А Стас вместе с ещё одним бывшим йешиботником каждый год в годовщину его смерти едут на его могилу и читают там псалмы Давида за возвышение Колиной души.
- Ты права, Инна. Я постараюсь исправиться, больше не буду никого называть "обезьяной". А ты знаешь, что отец Гавриэля - известный режиссёр? Вот, почитай, у него есть интересные интервью, там глубокие мысли, - сказал Семён.
- У меня нет на это времени, есть дела поважнее.
- Хорошо, я тебе перескажу вкратце. Он говорит, что его потрясла повесть Даниэля, в которой тот описывает трагедию человека, про которого пустили ложный слух, что он якобы доносчик. Трагедия человека, от которого отвернулись все, в том числе любимая женщина. А еще режиссёр критикует роман Улицкой, в которой та в совсем невыгодном свете показывает общество советских диссидентов. Оказывается, это были люди со всеми присущими человеку слабостями. Отец Гавриэля считает, что как бы там ни было, диссидентам был присущ героизм, и поэтому они не заслужили, чтобы кто-то ворошил их грязное бельё.
- Но ведь литература существует для того, чтобы писать правду! Только правда может научить последующие поколения не совершать ошибок предшественников, стать лучше! - возразила Инна.
- Это сложный вопрос. Вот, например, возьмём Шиндлера. Он спас многих евреев и по праву считается одним из самых великих героев, носящих присваиваемый музеем "Яд-Ва-Шем" титул Праведника Мира. Наряду с Валленбергом, Липке и другими. Но Шиндлер, по свидетельству его жены и других близко его знавших людей, был, с другой стороны, патологическим бабником. Диагноз есть такой: нимфомания; врачи утверждают, что это болезнь, моралисты - что просто распущенность. Как в одном человеке может одновременно уживаться большой порок с великой добродетелью, - это, конечно, трудно понять, но разве одно покрывает другое? Это в христианстве есть такое понятие "индульгенция". А с еврейской точки зрения, за добрые дела человек получит награду, а за дурные – наказание. Одно не противоречит другому. Правомерно ли замалчивать или оправдывать дурные дела героя, когда мы хотим, чтобы потомки повторяли только его добродетели, но ни в коем случае не думали, что через героизм человек получает легитимное право грешить?
- Но ведь, с другой стороны, если мы будем в полный голос критиковать недостатки героя, это может нивелировать в глазах людей его героизм, - заметила Инна.
- Да. С точки зрения тактики, надо хорошо продумывать, как правильней писать, чтобы наилучшим образом повлиять на последующие поколения. Но режиссёр имел в виду не это. Как я понял из его слов, он считает, что через героизм диссидентов им прощаются все их человеческие пороки и слабости. И хотя его логика понятна, тут он кардинально противоречит традиционному еврейскому подходу.
- Но ведь он родился и вырос не в какой-нибудь Москве, где евреи уже в течение нескольких поколений в плане культуры ассимилированы, а в Литве, где еврейские традиционные ценности были известны даже светским, нерелигиозным евреям. Откуда же у режиссера такое мировоззрение?
- У меня есть предположение. Он родился незадолго до Второй мировой войны, и первый год своей жизни провёл в гетто. Потом семья сумела покинуть гетто и скрывалась у знакомых литовцев до самого конца войны. Мне неизвестно, сделал ли какой-то социопсихолог исследование на тему: "Комплекс неисполнимого долга спасенных по отношению к своим спасителям", но логично предположить, что евреи, которые выжили в Холокосте благодаря праведным неевреям, в той или иной степени страдали от чувства невозможности по заслугам вознаградить своих спасителей. Ведь даже самое большое вознаграждение, по сути, здесь будет ничтожным. Ибо неевреи, которые жертвовали своей жизнью, спасая евреев, ни с какой точки зрения не были обязаны это делать. Когда человек это отчетливо осознаёт и при этом понимает, что наверняка сам он был бы не способен на такое ради людей из другого народа, то неминуемо впадет во внутренний конфликт. Чтобы выйти из него, он должен совершить поступок, который ему самому будет казаться идентичным подвигу, совершённому ради него. Например, усыновит сироту из того народа, представители которого его спасли. Это и сделали родители Гавриэля: они усыновили литовского мальчика по имени Йуозас, и он стал сводным братом их родного сына - Гавриила. А Йуозас тоже стал впоследствии режиссёром.
Другой пример: отец Гавриэля ставит в основном классику. Одно из редких исключений - пьеса по мотивам повести "Республика", в которой до боли натуралистично повествуется о трагедии русских в Таджикистане, которую они пережили с распадом Союза: прежде привилегированная группа населения внезапно превращается в изгоев, объект резни, физических и моральных издевательств. Более того, и в России, куда они бегут, их принимают холодно. В выборе пьесы режиссёром, я думаю, сыграл роль тот же самый стимул: доказать прежде всего себе самому, что ты – на стороне униженных и оскорблённых. Хотя бы на сцене. Такое вот "человеколюбие", как мне кажется, – оно следствие глубокой душевной травмы, пережитой режиссёром в связи с Холокостом. Я думаю, что именно поэтому отец Гавриэля смотрит на любых людей, проявивших героизм, через призму "презумпции святости", и не допускает ни малейшей критики в их адрес.
- Это единственная пьеса современного автора, которую он поставил? - спросила Инна.
- Нет, ещё он поставил пьесу своего сына - Гавриэля, - по мотивам "Катерины Измайловой" Лескова.
- А, поставил, значит, по блату! Ох, выгодно же всё-таки молодому сценаристу иметь папу-режиссёра с собственным театром!
- Ну почему же, Инна?! Постановка имела огромный успех в четырнадцати странах мира. Очевидно, и сама пьеса тоже выдающаяся.
- А почему Гавриэль выбрал "Катерину"? Конечно, это одна из вершин русской литературы, но всё-таки порнография какая-то? - спросила Инна.
- А почему в интервью он допустил такую вульгарность и сравнил изучение Торы с интимной жизнью? - ответил Семён вопросом на вопрос.
Семинар в Иерусалиме
- Семён, говорит Нафтали! Нас пригласили на раввинский семинар, посвященный теме липовых гиюров. Это будет в Иерусалиме. Мы должны поехать и там выступить.
- Хорошо, - ответил Семён.
Первый "круглый стол", в котором они участвовали, был посвящён приближению евреев к Торе (так называемый кирув рехоким). Какое отношение это тема имеет к гиюру, Нафтали с Семёном пока не поняли. На сцену поднялся ведущий – известный кирувщик по фамилии Помпелиус. Это был мужчина лет шестидесяти, с чрезвычайно массивной бородой, которая делала его облик отдалённо напоминающим православного священника. Но двубортный костюм при этом выглядел на нём как-то "водевильно". В Союзе он был комсомольским работником и деятелем культуры, но потом отсидел в лагерях за сионизм.
В Израиле как общественный деятель Помпелиус стал почему-то чрезмерно рьяно, без чувства меры, плясать под дудку религиозного истеблишмента, и так совсем потерял себя как личность. Это не повредило его ореолу героя, "борца против советской химеры".
Первым делом Помпелиус предоставил слово баал-тшуве, возглавляющему русскоязычную еврейскую религиозную общину в одном из израильских городов. Это был невзрачный, тщедушный мужичок, женатый на обгиюренной гоюхе. Он начал рассказывать, какая у них замечательная община, что состоит она чуть ли не наполовину из прозелиток-неевреек, которые оказались замужем за евреями. И когда мужья стали приближаться к еврейскому религиозному образу жизни, их жёны были "обгиюрены". Мужичок всячески расхваливал этих прозелиток:
- Посмотрите, какие они набожные, как тщательно исполняют заповеди...
Нафтали с места спросил оратора:
- А прежде чем гиюрить этих нееврейских жён, была ли в каждом отдельном случае предпринята попытка, чтобы супруги разошлись? Ведь именно это еврейский Закон требует сделать в первую очередь!
Выступающий потерял дар речи – эта информация была ему совершенно неизвестной. Наступило тягостное молчание. На выручку поспешил Помпелиус, который резким движением взял микрофон и произнес напористо, с трудом скрывая гнев:
- Мы действуем сообразно с псаком рава Эльяшива...
Помпелиус не смог закончить фразу, потому что Семён его перебил:
- У рава Эльяшива нет такого псака, это псак рава Зильберштейна.
Помпелиус побагровел.
- Вы хотите сказать, что я лгу?! После "круглого стола" вы должны будете попросить у меня прощения, а сейчас продолжим...
Семён не выдержал и стал, повысив голос, цитировать, что и где на эту тему написал рав Эльяшив, а что – рав Зильберштейн и другие известные раввины. Ведь он на этой теме, как говорится, "собаку съел". А Помпелиус оказался не подготовлен, и ему нечем было крыть навстречу. По его лицу было видно, что он в отчаянии; его глаза налились кровью. Вслед за выступавшим мужичком и Помпелиус тоже был вынужден замолчать. Выступление оратора было сорвано.
На помощь пришел раввин Костанда и взял микрофон.
- Вы правы; с точки зрения Галахи, изложенной в общепринятом кодексе еврейских законов "Шулхан Арух", не разрешено делать гиюр нееврейке, которая состоит в браке, а выражаясь иудейской терминологией - сожительствует - с евреем. Однако сегодняшняя ситуация, когда большинство еврейского народа не придерживается заповедей Торы, требует более гибкого подхода…
Семён постучал в дверь. Открыл Гавриэль, одетый в брюки и белую майку. Можно было разглядеть, что телосложение у него совсем не тщедушное. Семён протянул свёрток.
- А это зачем? - спросил Гавриэль.
- Это мишлоах-манот, - ответил несколько удивлённый Семён. Неужели Гавриэль забыл, что сегодня Пурим?
- А-а-а, - как-то безучастно ответил Гавриэль, - а у нас трапеза уже подходит к концу, все мишлоахи мы уже съели за трапезой.
Семёну показалось, что хозяину не хочется принимать мишлоах: ведь в нём, по словам Гавриэля, уже не было насущной необходимости. Семён впервые в жизни столкнулся с тем, что на пуримской трапезе в качестве угощения активно используют принесенные гостями мишлоахи. «Московская экономность», - подумал Семен и вспомнил, как он с родителями, школьником, поехал на зимние каникулы к родственникам в Москву. В конце ужина всем налили чай с лимоном. Мама Семена, Гертруда, выпила свой стакан, а ломтик лимона, по своему обычаю, съела. Через несколько минут хозяйка предложила: «Кому ещё чай?», и Гертруда протянула свой стакан. «А где твой лимон?» - спросила хозяйка. Гертруду внутренне передернуло, и она отчетливо ощутила, что она не в Риге: там такой вопрос сочли бы неприличным.
Семён, не церемонясь, сунул свёрток хозяину в руки.
- Заходи; жаль только, что поздно пришёл - основное веселье уже позади.
Гавриэль проводил Семёна в салон. Публика уже собиралась говорить биркат-амазон – послетрапезную молитву.
В салон зашла жена одного из гостей, Шарфмана, и раздала гостям десерт. Семён её пристально не разглядывал, но всё же её лицо показалось ему отталкивающе некрасивым. «Никакая другая девушка не согласилась выйти за Шарфмана замуж, потому что он - разведенный?» - промелькнула мысль.
За столом все были вдрызг пьяные, кроме Шарфмана, который казался, по сравнению с остальными, более трезвым. Ему и поручили зимун - вести благодарственную молитву после трапезы. Сравнительно трезвым голосом закончил он первое благословение словами «Барух Ато... азон эс аколь» («Благословен Ты, Всевышний, дающий пропитание всем»), и тут же - без паузы - изблевал розоватого цвета рвоту прямо на стол.
«Да, интересно, - подумал Семён, – что-то удивительное есть, наверное, в этом "русском Пуриме": недаром в "Свитке Эстер" написано: «"Вэ-наафох у" (И было всё наоборот)». То есть в Пурим всё должно быть наоборот. Но с таким кардинальным уровнем "наоборот" Семён столкнулся впервые. Заключительное благословение после еды превратилось здесь в благословение "предшествующее" (т. н. браха ришона), за одним лишь исключением – предшествующее не тому, что поступает в организм (еда), а тому, что выходит из него (рвота). Вот уж совсем настоящий "Вэ-наафох у"!»
Когда закончили молиться, Семён спросил Шарфмана:
- Ты здесь, как и я, в первый раз?
- Нет, мы с женой приходим сюда на Пурим уже несколько лет подряд. Лучшего Пурима не найти во всём городе!
Семён покинул это сборище и пошёл домой.
- Больше туда я не пойду! - сказал он жене.
- Почему же?
- Там была жена Шарфмана; эта пара там постоянные гости на Пурим. Она похожа на обезьяну.
- Неправда! Я её видела в супермаркете; она очень даже миловидная. И фигура у неё красивая. И вообще, какое твоё дело?
- Никакого. Просто противно. Или страшно стало. Или жалко его. Не знаю…
- Это, конечно, хорошо, что ты не нарушаешь Галаху – чужих женщин пристально не рассматриваешь. Но у тебя, видно, богатая фантазия. Или тебе что-то не понравилось в гостях у Гавриэля – так ты экстраполируешь свое негативное впечатление на жену Шарфмана, бедняжку. Она ничем такое не заслужила. А с выражениями типа "обезьяна" будь поосторожней. Ты что, забыл, что случилось с Колей Пономаренко?
Трагическую историю Пономаренко Семён помнил хорошо. Один из йешиботников, Стас, искал невесту. Хотя оба его родителя были евреи, Стас в детстве получил слишком советское воспитание - его отец был кадровым военным. Поэтому для Стаса было естественным, когда он оказался в йешиве, стремиться стать как можно более приближенным к её начальству. Как в армии: если командир - значит авторитет. Ему было трудно понять и принять, что между раввинами - духовным "начальством" йешивы - и её администрацией - существует принципиальная разница.
Стас был красивым, атлетически сложенным юношей доброго нрава. И он искал девушку, которая в первую очередь будет внешне привлекательной в его глазах. С шидухами, однако, в йешиве, как мы уже знаем, было не густо. Стасу предложили девушку, совсем не уродину, но обычной, ничем не выделяющейся внешности. При этом еврейкой у неё была только бабушка - мама мамы. После первой встречи Стас сказал свахе, что продолжать встречаться с ней не будет. Девушка же, напротив, пламенно настаивала на продолжении встреч. То же самое повторилось и после второй, и после третьей встречи. Свахе было ясно, что девушка хочет выйти за Стаса замуж, а он - нет. И она решила эту проблему так: позвонила в администрацию йешивы, а они уж знали, как действовать дальше...
На следующее утро, когда Стас вошел в бейт-мидраш на утреннюю молитву, у входа с широкой улыбкой ему протянул руку завхоз, а вслед за ним и сам глава йешивы.
- Мазаль тов ! Мы слышали, что ты заключил помолвку!
И Стас сломался. Сыграли свадьбу; всё вроде бы хорошо, но счастливым он себя не чувствовал. Масло в огонь подлил Коля Пономаренко, который, прослышав краем уха про эту историю, выпалил в глаза Стасу, когда не поладил с ним из-за какого-то пустяка:
- Ты дурак! Женился на обезьяне!
Этими словами Коля ударил Стаса в его самое больное и уязвимое место.
Через два года женился и Коля. Полтора года спустя после свадьбы у него обнаружили рак. После операции он прожил полноценной жизнью примерно год - и умер, оставив в этом бренном мире молодую вдову с младенцем на руках. А Стас вместе с ещё одним бывшим йешиботником каждый год в годовщину его смерти едут на его могилу и читают там псалмы Давида за возвышение Колиной души.
- Ты права, Инна. Я постараюсь исправиться, больше не буду никого называть "обезьяной". А ты знаешь, что отец Гавриэля - известный режиссёр? Вот, почитай, у него есть интересные интервью, там глубокие мысли, - сказал Семён.
- У меня нет на это времени, есть дела поважнее.
- Хорошо, я тебе перескажу вкратце. Он говорит, что его потрясла повесть Даниэля, в которой тот описывает трагедию человека, про которого пустили ложный слух, что он якобы доносчик. Трагедия человека, от которого отвернулись все, в том числе любимая женщина. А еще режиссёр критикует роман Улицкой, в которой та в совсем невыгодном свете показывает общество советских диссидентов. Оказывается, это были люди со всеми присущими человеку слабостями. Отец Гавриэля считает, что как бы там ни было, диссидентам был присущ героизм, и поэтому они не заслужили, чтобы кто-то ворошил их грязное бельё.
- Но ведь литература существует для того, чтобы писать правду! Только правда может научить последующие поколения не совершать ошибок предшественников, стать лучше! - возразила Инна.
- Это сложный вопрос. Вот, например, возьмём Шиндлера. Он спас многих евреев и по праву считается одним из самых великих героев, носящих присваиваемый музеем "Яд-Ва-Шем" титул Праведника Мира. Наряду с Валленбергом, Липке и другими. Но Шиндлер, по свидетельству его жены и других близко его знавших людей, был, с другой стороны, патологическим бабником. Диагноз есть такой: нимфомания; врачи утверждают, что это болезнь, моралисты - что просто распущенность. Как в одном человеке может одновременно уживаться большой порок с великой добродетелью, - это, конечно, трудно понять, но разве одно покрывает другое? Это в христианстве есть такое понятие "индульгенция". А с еврейской точки зрения, за добрые дела человек получит награду, а за дурные – наказание. Одно не противоречит другому. Правомерно ли замалчивать или оправдывать дурные дела героя, когда мы хотим, чтобы потомки повторяли только его добродетели, но ни в коем случае не думали, что через героизм человек получает легитимное право грешить?
- Но ведь, с другой стороны, если мы будем в полный голос критиковать недостатки героя, это может нивелировать в глазах людей его героизм, - заметила Инна.
- Да. С точки зрения тактики, надо хорошо продумывать, как правильней писать, чтобы наилучшим образом повлиять на последующие поколения. Но режиссёр имел в виду не это. Как я понял из его слов, он считает, что через героизм диссидентов им прощаются все их человеческие пороки и слабости. И хотя его логика понятна, тут он кардинально противоречит традиционному еврейскому подходу.
- Но ведь он родился и вырос не в какой-нибудь Москве, где евреи уже в течение нескольких поколений в плане культуры ассимилированы, а в Литве, где еврейские традиционные ценности были известны даже светским, нерелигиозным евреям. Откуда же у режиссера такое мировоззрение?
- У меня есть предположение. Он родился незадолго до Второй мировой войны, и первый год своей жизни провёл в гетто. Потом семья сумела покинуть гетто и скрывалась у знакомых литовцев до самого конца войны. Мне неизвестно, сделал ли какой-то социопсихолог исследование на тему: "Комплекс неисполнимого долга спасенных по отношению к своим спасителям", но логично предположить, что евреи, которые выжили в Холокосте благодаря праведным неевреям, в той или иной степени страдали от чувства невозможности по заслугам вознаградить своих спасителей. Ведь даже самое большое вознаграждение, по сути, здесь будет ничтожным. Ибо неевреи, которые жертвовали своей жизнью, спасая евреев, ни с какой точки зрения не были обязаны это делать. Когда человек это отчетливо осознаёт и при этом понимает, что наверняка сам он был бы не способен на такое ради людей из другого народа, то неминуемо впадет во внутренний конфликт. Чтобы выйти из него, он должен совершить поступок, который ему самому будет казаться идентичным подвигу, совершённому ради него. Например, усыновит сироту из того народа, представители которого его спасли. Это и сделали родители Гавриэля: они усыновили литовского мальчика по имени Йуозас, и он стал сводным братом их родного сына - Гавриила. А Йуозас тоже стал впоследствии режиссёром.
Другой пример: отец Гавриэля ставит в основном классику. Одно из редких исключений - пьеса по мотивам повести "Республика", в которой до боли натуралистично повествуется о трагедии русских в Таджикистане, которую они пережили с распадом Союза: прежде привилегированная группа населения внезапно превращается в изгоев, объект резни, физических и моральных издевательств. Более того, и в России, куда они бегут, их принимают холодно. В выборе пьесы режиссёром, я думаю, сыграл роль тот же самый стимул: доказать прежде всего себе самому, что ты – на стороне униженных и оскорблённых. Хотя бы на сцене. Такое вот "человеколюбие", как мне кажется, – оно следствие глубокой душевной травмы, пережитой режиссёром в связи с Холокостом. Я думаю, что именно поэтому отец Гавриэля смотрит на любых людей, проявивших героизм, через призму "презумпции святости", и не допускает ни малейшей критики в их адрес.
- Это единственная пьеса современного автора, которую он поставил? - спросила Инна.
- Нет, ещё он поставил пьесу своего сына - Гавриэля, - по мотивам "Катерины Измайловой" Лескова.
- А, поставил, значит, по блату! Ох, выгодно же всё-таки молодому сценаристу иметь папу-режиссёра с собственным театром!
- Ну почему же, Инна?! Постановка имела огромный успех в четырнадцати странах мира. Очевидно, и сама пьеса тоже выдающаяся.
- А почему Гавриэль выбрал "Катерину"? Конечно, это одна из вершин русской литературы, но всё-таки порнография какая-то? - спросила Инна.
- А почему в интервью он допустил такую вульгарность и сравнил изучение Торы с интимной жизнью? - ответил Семён вопросом на вопрос.
Семинар в Иерусалиме
- Семён, говорит Нафтали! Нас пригласили на раввинский семинар, посвященный теме липовых гиюров. Это будет в Иерусалиме. Мы должны поехать и там выступить.
- Хорошо, - ответил Семён.
Первый "круглый стол", в котором они участвовали, был посвящён приближению евреев к Торе (так называемый кирув рехоким). Какое отношение это тема имеет к гиюру, Нафтали с Семёном пока не поняли. На сцену поднялся ведущий – известный кирувщик по фамилии Помпелиус. Это был мужчина лет шестидесяти, с чрезвычайно массивной бородой, которая делала его облик отдалённо напоминающим православного священника. Но двубортный костюм при этом выглядел на нём как-то "водевильно". В Союзе он был комсомольским работником и деятелем культуры, но потом отсидел в лагерях за сионизм.
В Израиле как общественный деятель Помпелиус стал почему-то чрезмерно рьяно, без чувства меры, плясать под дудку религиозного истеблишмента, и так совсем потерял себя как личность. Это не повредило его ореолу героя, "борца против советской химеры".
Первым делом Помпелиус предоставил слово баал-тшуве, возглавляющему русскоязычную еврейскую религиозную общину в одном из израильских городов. Это был невзрачный, тщедушный мужичок, женатый на обгиюренной гоюхе. Он начал рассказывать, какая у них замечательная община, что состоит она чуть ли не наполовину из прозелиток-неевреек, которые оказались замужем за евреями. И когда мужья стали приближаться к еврейскому религиозному образу жизни, их жёны были "обгиюрены". Мужичок всячески расхваливал этих прозелиток:
- Посмотрите, какие они набожные, как тщательно исполняют заповеди...
Нафтали с места спросил оратора:
- А прежде чем гиюрить этих нееврейских жён, была ли в каждом отдельном случае предпринята попытка, чтобы супруги разошлись? Ведь именно это еврейский Закон требует сделать в первую очередь!
Выступающий потерял дар речи – эта информация была ему совершенно неизвестной. Наступило тягостное молчание. На выручку поспешил Помпелиус, который резким движением взял микрофон и произнес напористо, с трудом скрывая гнев:
- Мы действуем сообразно с псаком рава Эльяшива...
Помпелиус не смог закончить фразу, потому что Семён его перебил:
- У рава Эльяшива нет такого псака, это псак рава Зильберштейна.
Помпелиус побагровел.
- Вы хотите сказать, что я лгу?! После "круглого стола" вы должны будете попросить у меня прощения, а сейчас продолжим...
Семён не выдержал и стал, повысив голос, цитировать, что и где на эту тему написал рав Эльяшив, а что – рав Зильберштейн и другие известные раввины. Ведь он на этой теме, как говорится, "собаку съел". А Помпелиус оказался не подготовлен, и ему нечем было крыть навстречу. По его лицу было видно, что он в отчаянии; его глаза налились кровью. Вслед за выступавшим мужичком и Помпелиус тоже был вынужден замолчать. Выступление оратора было сорвано.
На помощь пришел раввин Костанда и взял микрофон.
- Вы правы; с точки зрения Галахи, изложенной в общепринятом кодексе еврейских законов "Шулхан Арух", не разрешено делать гиюр нееврейке, которая состоит в браке, а выражаясь иудейской терминологией - сожительствует - с евреем. Однако сегодняшняя ситуация, когда большинство еврейского народа не придерживается заповедей Торы, требует более гибкого подхода…
