Но когда ты своим реагированием можешь воспитать в своих детях любовь к еврейству, справедливости, участию, смелости и благородству, - тогда надо - и ещё как надо - реагировать! Чтобы не получилось так, как с Фрейдом!
Машина подъехала к больнице. Семён попрощался с Нафтали и пошел в направлении морга, где его ждал брат. А назавтра Максима хоронили на кладбище поселения, где живёт Ариэль. Тамошние жители хорошо знали Максима и помнили его общительный нрав: когда родители Семёна там гостили, Максим любил заговаривать на улице с местными жителями, несмотря на свой скудный запас ивритских слов.
В своей поминальной речи Семён кратко, но ярко пересказал то, что он рассказал о своем отце Нафтали. Люди плакали. Они поняли, чем заслужил Максим то, что двое его сыновей идут по пути Всевышнего и будут произносить в его память кадиш – поминальную молитву. А ведь этой великой чести и заслуги не суждено было удостоиться многим другим, даже намного более религиозным, чем Максим, евреям.
Первому на похоронах дали слово главному раввину поселения, раву Ронену. Ариэль предварительно написал ему шпаргалку с тезисами из жизни отца, и раввин говорил с характерным для него пафосом:
- Усопший! Ты самоотверженно боролся с антисемитизмом в Советском Союзе! Честь еврейского народа была главным в твоей жизни!
Голос рава Ронена как будто высекал сталью по граниту. Внезапно Семён очнулся от оцепенения – рав Ронен начал говорить нечто странное:
- Ты был потомком кантонистов, еврейских солдат, которых царь Николай Первый, будь проклято имя злодея, детьми силой забирал на службу в российскую армию. В течение долгих двадцати пяти лет их там нещадно мучили побоями и унижениями, заставляя принимать православие. Вместе со всеми потомками кантонистов ты будешь в ряду первых, кто будет встречать Машиаха, нашего избавителя! Ружинский ребе обещал, что потомки кантонистов, даже если они уже станут неевреями, будут встречать Машиаха первыми!
«Что-то тут не так, - подумал Семён. - Действительно, прапрадед папы со стороны его отца был николаевским солдатом. Но какое отношение неевреи имеют к Машиаху? Пусть они даже трижды являются биологическими потомками какого-то еврея, но ведь, по Торе, между ними и этим евреем не существует никакой связи - ни в плане статуса, ни в аспекте наследственном, ни в метафизическом, ни в каком! Надо обязательно проверить эти слова!»
Искры еврейской святости
В один из семи дней траура рав Ронен, как принято, навестил братьев. Семён решил использовать удобный случай и спросил раввина:
- Скажите, пожалуйста, а где Ружинский ребе написал, что неевреи - потомки кантонистов будут встречать Машиаха первыми?
- Очевидно, он имел в виду, что они пройдут гиюр и станут евреями. А написано это в его биографии. Не зря ведь я с моими соратниками так стремимся к тому, чтобы все те репатрианты из бывшего Советского Союза, которые по еврейскому Закону считаются неевреями, прошли гиюр! В каждом из них – искра святости, которую они унаследовали от предка-еврея, пусть он даже далёкий.
- Насчёт искры святости я не знаю, но хочу своими глазами увидеть то, что, по-вашему, сказал Ружинский ребе. А в каждом ли еврее есть искра святости? - спросил Семён.
- Безусловно. Так написано в книге "Тания", - ответил рав Ронен.
- Да, я помню. А вы читали книгу "Евреи в Вильно" - дневниковые записи Григория Шура, узника вильнюсского гетто? - спросил Семён.
- Нет, я не слышал про эту книгу.
- А, наверное, её ещё не перевели на иврит. Ариэль, это же ты мне в своё время дал её почитать, - обратился Семён к брату. - Не мог бы ты её принести сейчас?
Ариэль поднялся с места и направился в соседнюю комнату. Через некоторое время он вернулся с книгой в руках.
- Я вам переведу отсюда отрывок, - сказал Семён и стал зачитывать:
«19 октября 1942 года. После "чистки" стариков, увезенных на "поправку" в Поспешки и там погибших, в Вильно было до сего дня спокойно. И вот 19 октября 1942 года, в понедельник, из Вильно выехала карательная экспедиция в Ошмяны. Эта экспедиция была назначена для "чистки" евреев в Ошмянах. К великому стыду и позору, экспедиция состояла из евреев, которые должны были сами произвести эту "чистку" своих несчастных собратьев. Цинизм или, вернее, садизм немцев в том и состоял, чтобы сами евреи провели это ужасное дело. Ещё на день раньше, в воскресенье 18 октября, пришёл в гетто г. Вайс, представитель гестапо и принёс форменные фуражки литовских солдат, только с металлическими значками Звезды Давида. В тот же день еврейские полицейские стали снимать у проходящих по улицам гетто евреев кожаные пальто. Это нужно было для экипировки карательной экспедиции еврейских полицейских. Мало им было участвовать в омерзительной миссии, они желали для пущей важности иметь солидную внешность. Всего было одето в форменные солдатские фуражки 22 полицейских. Утром 19 октября они, возглавляемые Деслером, заместителем представителя гетто по полицейской части, и под начальством г. Вайса поехали в Ошмяны "чистить" евреев.
"Работа" свелась к тому, что участники экспедиции выбрали 406 евреев и застрелили самым циничным и холодным образом. И нечего спрашивать – почему? Очень просто. Первоначально гестапо требовало 1500 молодых женщин и детей, жён и детей 1000 молодых мужчин, которых в прошлом году "ликвидировали" в Ошмянах. Но благодаря стараниям представителя гетто г. Генса удалось "отделаться дешевле": выбрали 404 человека старшего возраста и двух малых детей, и их-то отдали в руки палачей. Это считалось за удачу...
Вид вернувшихся еврейских полицейских в форменных литовских фуражках являл собой картину низкого падения людей, услужающих своим убийцам. Они – еврейские полицейские – вошли в роль, стали дерзки, нахальны, грубы, жестоки, и воображали себя истинными владыками над жизнью и смертью прочих несчастных своих братьев в беде. Они воображали себя почти немцами из гестапо и думали, что гарантируют себе жизнь своей низостью и послушанием. Но, как тут теперь стало известно, немецкое гестапо в Барановичах вырезало всё еврейское гетто в числе 9000 человек, в том числе всех полицейских во главе с комендантом и советом гетто».
- Уважаемый раввин, у этих еврейских подонков тоже были в душе искры святости?! - спросил Семён.
Рав Ронен не успел собраться с духом, как Ариэль его опередил:
- Был такой польский писатель Тадеуш Боровский, узник Освенцима. Он документально описал житье-бытье в этом страшном месте. Вообще-то, от откровенного натурализма в его рассказах меня почти тошнит. В одном из них он описывает подвиг еврейки, которая до войны была танцовщицей. Когда она вместе с партией других евреев стояли раздетыми перед входом в газовую камеру, один эсэсовец, отъявленный садюга, не выдержал и схватил эту божественной красоты женщину за руку. Она наклонилась, зачерпнула рукой горсть земли, бросила ему эту землю в лицо, выхватила у него пистолет и выстрелила эсэсовцу в живот. Началась суматоха, немцы разбежались. Что же произошло дальше? Капо (заключенные прислужники нацистов) по собственной инициативе стали дубинками загонять евреев в душегубку, затворили засов и крикнули немцу, "сидящему на кране", команду пускать газ - а в "обычной" ситуации это была прерогатива эсэсовцев, - рассказал Ариэль.
- Я не знаю, что ответить. Это выше моего понимания. Я думаю, что на эту тему лучше всего молчать. Всевышний утешит вас вместе с остальными скорбящими Сиона и Иерусалима, - произнёс рав Ронен фразу, которой по еврейской традиции заканчивают посещение скорбящих, и вышел.
В семь дней траура к Ариэлю приходили многие посетители: соседи, друзья, родственники со стороны жены, сослуживцы. На похороны приехали и немногочисленные родственники самих Семёна и Ариэля, хотя и жили они далеко.
Ариэль жил, если можно так выразиться, "у рогатого на куличках": в религиозно-сионистском поселении Иудеи, окружённом множеством палестинских деревень. По статистике, в сравнении с другими поселениями на так называемых "территориях", этот йишув (поселение) прославился тем, что в нём произошло наибольшее количество терактов с трагическим исходом.
Максим зажег еврейскую искру не только в Семёне, но и в своём старшем сыне, хотя осознание того, что это – заслуга отца, к Ариэлю, так же, как и к Семёну, пришло только после смерти Максима.
Ариэль в начале перестройки вместе с однокурсником по фамилии Кодашевский создал в Риге молодежный сионистский союз. А уже через полгода после этого Ариэль совместно с посланцем организации "Бней-Акива" в Швеции Моти Изаком организовал на латвийском курорте Энгуре первый в Советском Союзе детский религиозно-сионистский еврейский летний лагерь отдыха. Немало ребят после этого лагеря стали религиозными, в том числе и сам Ариэль.
На первых этапах этого движения Ариэлю позвонил один вежливый человек, который представился желающим стать спонсором молодых сионистов. Мужчина предложил встретиться в гостинице "Ридзене" в старом городе, и предупредил: чтобы пройти в гостиницу, Ариэль должен будет назвать вахтёру своё имя и фамилию. Ариэль согласился и, уже положив трубку, вдруг сообразил, что гостиница "Ридзене" - она ведь для интуристов! - а мужик говорил по-русски без акцента...
«Да, интересно!» - подумал Ариэль.
В назначенный день и час Ариэль вошёл в гостиницу и представился вахтёру, а тот протянул ему какой-то документ.
- Это пропуск! - сказал вахтёр.
Ариэль зашёл в холл, а там его уже ждал молодой подтянутый мужчина в сером костюме.
- Здравствуйте, давайте поднимемся ко мне в номер! - предложил он сразу.
Войдя в номер, они сели по обе стороны стола, и хозяин не стал церемониться.
- Ещё раз здравствуйте, я офицер КГБ, - мужик вынул из кармана удостоверение, несколько секунд подержал его в руках в закрытом виде, как бы демонстрируя Ариэлю, и положил в карман.
- Пожалуйста, возвратите мне пропуск, который вам дал вахтёр, - попросил гэбист.
- Нет, не возвращу, это мой пропуск, - ответил Ариэль. Ариэль до этого держал пропуск в руках, а теперь положил его во внутренний карман пиджака. Мужик поморщился.
- Мне очень нужен этот пропуск. Он вам больше не пригодится.
- Хорошо. Предъявите мне своё удостоверение, я спишу с него все данные, а после этого отдам вам пропуск.
Гэбист нехотя протянул Ариэлю свою "корочку". Ариэль вынул ручку и листок бумаги, и стал тщательно переписывать. Закончив, он сложил лист, положил его во внутренний карман, вынул пропуск и протянул его мужику.
- Спасибо. Я пригласил вас, чтобы рассказать вам о том, что мы очень положительно оцениваем ваши усилия на ниве возрождения еврейской культуры. И мы хотим вам помогать. Мы будем финансировать ваши начинания. Но вы будете должны периодически писать нам отчёты.
- Отчёты о чём?
- Ну, нас интересуют настроения в обществе. Будете нам писать, о чём у вас говорили на собраниях, и тому подобное.
- Нет, спасибо, – Ариэль поднялся. Гэбист тоже встал.
- Будьте осторожны, никому не рассказывайте об этой встрече. Вы ведь студент университета...
Гэбист не успел закончить: внезапно зазвенел будильник. Мужик в ужасе отскочил и с исказившимся лицом заорал:
- Что это?!
- Это бомба! - спокойным голосом ответил Ариэль. - Ваше время истекло!
Эти слова Штирлица, как нельзя больше подходящие к данной ситуации и к новому времени, которое пока ещё робко, но уже всё более и более настойчиво стало заявлять о себе, Ариэль произнёс, вне всякого сомнения, по божественному наитию. В "дипломате" Ариэля оказался будильник, который он забыл вынуть после ночного дежурства на заводе ВЭФ, где подрабатывал сторожем. И будильник прозвенел в самый подходящий момент. Ну, разве не рука Всевышнего?
Семён в общих чертах знал эту историю уже больше тридцати лет, но в деталях Ариэль рассказал ему её только теперь.
- Ну, папа, конечно, пошел в КГБ, подал жалобу на этого гэбиста. Потом его туда вызвали, и солидный работник извинился: «Произошла ошибка. Мы хотели сотрудничать, а ваш сын оказался худосочным!»
- Ариэль! - обратился Семён к брату. - До папиного бесстрашия нам далеко. Но мы, как выскочки, пытаемся наперегонки его копировать и постоянно в этом друг с другом соревнуемся.
- Ну, может быть, что-то в этом есть...
Отцовские уроки
В семь дней траура принято, что скорбящие кровные родственники собираются вместе в доме усопшего и вместе принимают гостей, приходящих утешать семью. По техническим причинам Ариэль с Семёном решили, что они вместе с мамой будут справлять траур не в квартире родителей, а у Ариэля. Семёну же там было не совсем по себе, потому что к Ариэлю каждый день приходило много гостей, а к Семёну - ни одного. В принципе, он и не ожидал, что к нему кто-то приедет - ведь Семён жил в трёх часах езды оттуда, да к тому же люди из его окружения боялись ехать в такое опасное место.
Посоветовавшись с раввином, Семён решил в пятницу поехать домой, принимать утешающих на исходе субботы, после чего взять такси и возвратиться к Ариэлю.
На исходе субботы к Семёну пришли большинство соседей из его дома, многие из прихожан его синагоги, студенты посещаемых им колелей. Народу было достаточно. Как правило, каждой новой партии гостей Семен начинал рассказ об отце с истории, как Максим позорил антисемитов.
- В папе удивительным образом сочеталось бесстрашие и благородство с исключительным состраданием и чувствованием другого человека, даже совершенно чужого. Как минимум, целый год его мама, то есть моя бабушка, - а перед этим её сестра, - были прикованы к постели. Папа самоотверженно их обслуживал, делал для них всё; никто из родственников, в том числе и мы с братом, ему не помогали. В моих глазах это - немыслимый подвиг. Я вам расскажу только один эпизод, который иллюстрирует одновременно все его уникальные качества.
Стоит папа в поликлинике, в очереди к врачу, а за ним - пожилая женщина, тоже ожидая, облокотилась о перила. Вдруг одна баба заорала по-латышски: «Что вы тут облокотились?! Вы же прямо висите на мне! Понаехало тут всяких, возвращайтесь в свою Россию!» Бедная старушка поняла, что кричат на неё, но никак ответить не могла - латышским она, на своё горе, не владела. Но за неё вступился папа, и на чистом латышском языке обратился к женщине, обидевшей старушку: «Постыдитесь, вы, молодая женщина! Вы что, не видите, что перед вами пожилой человек? Ей же надо за что-то держаться! А вы можете и отойти! У кого вы научились такому хамству?» Баба осеклась и заткнулась.
Прошёл примерно час, Максим вышел от врача и уже был на улице, как вдруг услышал пронзительный вопль на чистейшем русском языке: «Эй, жидяра, живо пиздуй в свой Израиль!» Максим поднял глаза – это была опять та самая "латышка", оравшая на старушку. Максим улыбнулся и спокойным голосом, как бы удивлённо, обратился к нахалке: «Ах, так ты, милочка, оказывается, русская? Так что ж ты из себя латышку-то строишь?» Баба побледнела и молча побрела восвояси.
Такой был мой папа; в нём сочетались все эти качества: активное сострадание, благородство, умение моментально поставить обидчика на место. Но он обладал ещё более удивительным качеством: давая совет, умел полностью абстрагироваться от своих личных интересов и предвидеть развитие событий.
Машина подъехала к больнице. Семён попрощался с Нафтали и пошел в направлении морга, где его ждал брат. А назавтра Максима хоронили на кладбище поселения, где живёт Ариэль. Тамошние жители хорошо знали Максима и помнили его общительный нрав: когда родители Семёна там гостили, Максим любил заговаривать на улице с местными жителями, несмотря на свой скудный запас ивритских слов.
В своей поминальной речи Семён кратко, но ярко пересказал то, что он рассказал о своем отце Нафтали. Люди плакали. Они поняли, чем заслужил Максим то, что двое его сыновей идут по пути Всевышнего и будут произносить в его память кадиш – поминальную молитву. А ведь этой великой чести и заслуги не суждено было удостоиться многим другим, даже намного более религиозным, чем Максим, евреям.
Первому на похоронах дали слово главному раввину поселения, раву Ронену. Ариэль предварительно написал ему шпаргалку с тезисами из жизни отца, и раввин говорил с характерным для него пафосом:
- Усопший! Ты самоотверженно боролся с антисемитизмом в Советском Союзе! Честь еврейского народа была главным в твоей жизни!
Голос рава Ронена как будто высекал сталью по граниту. Внезапно Семён очнулся от оцепенения – рав Ронен начал говорить нечто странное:
- Ты был потомком кантонистов, еврейских солдат, которых царь Николай Первый, будь проклято имя злодея, детьми силой забирал на службу в российскую армию. В течение долгих двадцати пяти лет их там нещадно мучили побоями и унижениями, заставляя принимать православие. Вместе со всеми потомками кантонистов ты будешь в ряду первых, кто будет встречать Машиаха, нашего избавителя! Ружинский ребе обещал, что потомки кантонистов, даже если они уже станут неевреями, будут встречать Машиаха первыми!
«Что-то тут не так, - подумал Семён. - Действительно, прапрадед папы со стороны его отца был николаевским солдатом. Но какое отношение неевреи имеют к Машиаху? Пусть они даже трижды являются биологическими потомками какого-то еврея, но ведь, по Торе, между ними и этим евреем не существует никакой связи - ни в плане статуса, ни в аспекте наследственном, ни в метафизическом, ни в каком! Надо обязательно проверить эти слова!»
Искры еврейской святости
В один из семи дней траура рав Ронен, как принято, навестил братьев. Семён решил использовать удобный случай и спросил раввина:
- Скажите, пожалуйста, а где Ружинский ребе написал, что неевреи - потомки кантонистов будут встречать Машиаха первыми?
- Очевидно, он имел в виду, что они пройдут гиюр и станут евреями. А написано это в его биографии. Не зря ведь я с моими соратниками так стремимся к тому, чтобы все те репатрианты из бывшего Советского Союза, которые по еврейскому Закону считаются неевреями, прошли гиюр! В каждом из них – искра святости, которую они унаследовали от предка-еврея, пусть он даже далёкий.
- Насчёт искры святости я не знаю, но хочу своими глазами увидеть то, что, по-вашему, сказал Ружинский ребе. А в каждом ли еврее есть искра святости? - спросил Семён.
- Безусловно. Так написано в книге "Тания", - ответил рав Ронен.
- Да, я помню. А вы читали книгу "Евреи в Вильно" - дневниковые записи Григория Шура, узника вильнюсского гетто? - спросил Семён.
- Нет, я не слышал про эту книгу.
- А, наверное, её ещё не перевели на иврит. Ариэль, это же ты мне в своё время дал её почитать, - обратился Семён к брату. - Не мог бы ты её принести сейчас?
Ариэль поднялся с места и направился в соседнюю комнату. Через некоторое время он вернулся с книгой в руках.
- Я вам переведу отсюда отрывок, - сказал Семён и стал зачитывать:
«19 октября 1942 года. После "чистки" стариков, увезенных на "поправку" в Поспешки и там погибших, в Вильно было до сего дня спокойно. И вот 19 октября 1942 года, в понедельник, из Вильно выехала карательная экспедиция в Ошмяны. Эта экспедиция была назначена для "чистки" евреев в Ошмянах. К великому стыду и позору, экспедиция состояла из евреев, которые должны были сами произвести эту "чистку" своих несчастных собратьев. Цинизм или, вернее, садизм немцев в том и состоял, чтобы сами евреи провели это ужасное дело. Ещё на день раньше, в воскресенье 18 октября, пришёл в гетто г. Вайс, представитель гестапо и принёс форменные фуражки литовских солдат, только с металлическими значками Звезды Давида. В тот же день еврейские полицейские стали снимать у проходящих по улицам гетто евреев кожаные пальто. Это нужно было для экипировки карательной экспедиции еврейских полицейских. Мало им было участвовать в омерзительной миссии, они желали для пущей важности иметь солидную внешность. Всего было одето в форменные солдатские фуражки 22 полицейских. Утром 19 октября они, возглавляемые Деслером, заместителем представителя гетто по полицейской части, и под начальством г. Вайса поехали в Ошмяны "чистить" евреев.
"Работа" свелась к тому, что участники экспедиции выбрали 406 евреев и застрелили самым циничным и холодным образом. И нечего спрашивать – почему? Очень просто. Первоначально гестапо требовало 1500 молодых женщин и детей, жён и детей 1000 молодых мужчин, которых в прошлом году "ликвидировали" в Ошмянах. Но благодаря стараниям представителя гетто г. Генса удалось "отделаться дешевле": выбрали 404 человека старшего возраста и двух малых детей, и их-то отдали в руки палачей. Это считалось за удачу...
Вид вернувшихся еврейских полицейских в форменных литовских фуражках являл собой картину низкого падения людей, услужающих своим убийцам. Они – еврейские полицейские – вошли в роль, стали дерзки, нахальны, грубы, жестоки, и воображали себя истинными владыками над жизнью и смертью прочих несчастных своих братьев в беде. Они воображали себя почти немцами из гестапо и думали, что гарантируют себе жизнь своей низостью и послушанием. Но, как тут теперь стало известно, немецкое гестапо в Барановичах вырезало всё еврейское гетто в числе 9000 человек, в том числе всех полицейских во главе с комендантом и советом гетто».
- Уважаемый раввин, у этих еврейских подонков тоже были в душе искры святости?! - спросил Семён.
Рав Ронен не успел собраться с духом, как Ариэль его опередил:
- Был такой польский писатель Тадеуш Боровский, узник Освенцима. Он документально описал житье-бытье в этом страшном месте. Вообще-то, от откровенного натурализма в его рассказах меня почти тошнит. В одном из них он описывает подвиг еврейки, которая до войны была танцовщицей. Когда она вместе с партией других евреев стояли раздетыми перед входом в газовую камеру, один эсэсовец, отъявленный садюга, не выдержал и схватил эту божественной красоты женщину за руку. Она наклонилась, зачерпнула рукой горсть земли, бросила ему эту землю в лицо, выхватила у него пистолет и выстрелила эсэсовцу в живот. Началась суматоха, немцы разбежались. Что же произошло дальше? Капо (заключенные прислужники нацистов) по собственной инициативе стали дубинками загонять евреев в душегубку, затворили засов и крикнули немцу, "сидящему на кране", команду пускать газ - а в "обычной" ситуации это была прерогатива эсэсовцев, - рассказал Ариэль.
- Я не знаю, что ответить. Это выше моего понимания. Я думаю, что на эту тему лучше всего молчать. Всевышний утешит вас вместе с остальными скорбящими Сиона и Иерусалима, - произнёс рав Ронен фразу, которой по еврейской традиции заканчивают посещение скорбящих, и вышел.
В семь дней траура к Ариэлю приходили многие посетители: соседи, друзья, родственники со стороны жены, сослуживцы. На похороны приехали и немногочисленные родственники самих Семёна и Ариэля, хотя и жили они далеко.
Ариэль жил, если можно так выразиться, "у рогатого на куличках": в религиозно-сионистском поселении Иудеи, окружённом множеством палестинских деревень. По статистике, в сравнении с другими поселениями на так называемых "территориях", этот йишув (поселение) прославился тем, что в нём произошло наибольшее количество терактов с трагическим исходом.
Максим зажег еврейскую искру не только в Семёне, но и в своём старшем сыне, хотя осознание того, что это – заслуга отца, к Ариэлю, так же, как и к Семёну, пришло только после смерти Максима.
Ариэль в начале перестройки вместе с однокурсником по фамилии Кодашевский создал в Риге молодежный сионистский союз. А уже через полгода после этого Ариэль совместно с посланцем организации "Бней-Акива" в Швеции Моти Изаком организовал на латвийском курорте Энгуре первый в Советском Союзе детский религиозно-сионистский еврейский летний лагерь отдыха. Немало ребят после этого лагеря стали религиозными, в том числе и сам Ариэль.
На первых этапах этого движения Ариэлю позвонил один вежливый человек, который представился желающим стать спонсором молодых сионистов. Мужчина предложил встретиться в гостинице "Ридзене" в старом городе, и предупредил: чтобы пройти в гостиницу, Ариэль должен будет назвать вахтёру своё имя и фамилию. Ариэль согласился и, уже положив трубку, вдруг сообразил, что гостиница "Ридзене" - она ведь для интуристов! - а мужик говорил по-русски без акцента...
«Да, интересно!» - подумал Ариэль.
В назначенный день и час Ариэль вошёл в гостиницу и представился вахтёру, а тот протянул ему какой-то документ.
- Это пропуск! - сказал вахтёр.
Ариэль зашёл в холл, а там его уже ждал молодой подтянутый мужчина в сером костюме.
- Здравствуйте, давайте поднимемся ко мне в номер! - предложил он сразу.
Войдя в номер, они сели по обе стороны стола, и хозяин не стал церемониться.
- Ещё раз здравствуйте, я офицер КГБ, - мужик вынул из кармана удостоверение, несколько секунд подержал его в руках в закрытом виде, как бы демонстрируя Ариэлю, и положил в карман.
- Пожалуйста, возвратите мне пропуск, который вам дал вахтёр, - попросил гэбист.
- Нет, не возвращу, это мой пропуск, - ответил Ариэль. Ариэль до этого держал пропуск в руках, а теперь положил его во внутренний карман пиджака. Мужик поморщился.
- Мне очень нужен этот пропуск. Он вам больше не пригодится.
- Хорошо. Предъявите мне своё удостоверение, я спишу с него все данные, а после этого отдам вам пропуск.
Гэбист нехотя протянул Ариэлю свою "корочку". Ариэль вынул ручку и листок бумаги, и стал тщательно переписывать. Закончив, он сложил лист, положил его во внутренний карман, вынул пропуск и протянул его мужику.
- Спасибо. Я пригласил вас, чтобы рассказать вам о том, что мы очень положительно оцениваем ваши усилия на ниве возрождения еврейской культуры. И мы хотим вам помогать. Мы будем финансировать ваши начинания. Но вы будете должны периодически писать нам отчёты.
- Отчёты о чём?
- Ну, нас интересуют настроения в обществе. Будете нам писать, о чём у вас говорили на собраниях, и тому подобное.
- Нет, спасибо, – Ариэль поднялся. Гэбист тоже встал.
- Будьте осторожны, никому не рассказывайте об этой встрече. Вы ведь студент университета...
Гэбист не успел закончить: внезапно зазвенел будильник. Мужик в ужасе отскочил и с исказившимся лицом заорал:
- Что это?!
- Это бомба! - спокойным голосом ответил Ариэль. - Ваше время истекло!
Эти слова Штирлица, как нельзя больше подходящие к данной ситуации и к новому времени, которое пока ещё робко, но уже всё более и более настойчиво стало заявлять о себе, Ариэль произнёс, вне всякого сомнения, по божественному наитию. В "дипломате" Ариэля оказался будильник, который он забыл вынуть после ночного дежурства на заводе ВЭФ, где подрабатывал сторожем. И будильник прозвенел в самый подходящий момент. Ну, разве не рука Всевышнего?
Семён в общих чертах знал эту историю уже больше тридцати лет, но в деталях Ариэль рассказал ему её только теперь.
- Ну, папа, конечно, пошел в КГБ, подал жалобу на этого гэбиста. Потом его туда вызвали, и солидный работник извинился: «Произошла ошибка. Мы хотели сотрудничать, а ваш сын оказался худосочным!»
- Ариэль! - обратился Семён к брату. - До папиного бесстрашия нам далеко. Но мы, как выскочки, пытаемся наперегонки его копировать и постоянно в этом друг с другом соревнуемся.
- Ну, может быть, что-то в этом есть...
Отцовские уроки
В семь дней траура принято, что скорбящие кровные родственники собираются вместе в доме усопшего и вместе принимают гостей, приходящих утешать семью. По техническим причинам Ариэль с Семёном решили, что они вместе с мамой будут справлять траур не в квартире родителей, а у Ариэля. Семёну же там было не совсем по себе, потому что к Ариэлю каждый день приходило много гостей, а к Семёну - ни одного. В принципе, он и не ожидал, что к нему кто-то приедет - ведь Семён жил в трёх часах езды оттуда, да к тому же люди из его окружения боялись ехать в такое опасное место.
Посоветовавшись с раввином, Семён решил в пятницу поехать домой, принимать утешающих на исходе субботы, после чего взять такси и возвратиться к Ариэлю.
На исходе субботы к Семёну пришли большинство соседей из его дома, многие из прихожан его синагоги, студенты посещаемых им колелей. Народу было достаточно. Как правило, каждой новой партии гостей Семен начинал рассказ об отце с истории, как Максим позорил антисемитов.
- В папе удивительным образом сочеталось бесстрашие и благородство с исключительным состраданием и чувствованием другого человека, даже совершенно чужого. Как минимум, целый год его мама, то есть моя бабушка, - а перед этим её сестра, - были прикованы к постели. Папа самоотверженно их обслуживал, делал для них всё; никто из родственников, в том числе и мы с братом, ему не помогали. В моих глазах это - немыслимый подвиг. Я вам расскажу только один эпизод, который иллюстрирует одновременно все его уникальные качества.
Стоит папа в поликлинике, в очереди к врачу, а за ним - пожилая женщина, тоже ожидая, облокотилась о перила. Вдруг одна баба заорала по-латышски: «Что вы тут облокотились?! Вы же прямо висите на мне! Понаехало тут всяких, возвращайтесь в свою Россию!» Бедная старушка поняла, что кричат на неё, но никак ответить не могла - латышским она, на своё горе, не владела. Но за неё вступился папа, и на чистом латышском языке обратился к женщине, обидевшей старушку: «Постыдитесь, вы, молодая женщина! Вы что, не видите, что перед вами пожилой человек? Ей же надо за что-то держаться! А вы можете и отойти! У кого вы научились такому хамству?» Баба осеклась и заткнулась.
Прошёл примерно час, Максим вышел от врача и уже был на улице, как вдруг услышал пронзительный вопль на чистейшем русском языке: «Эй, жидяра, живо пиздуй в свой Израиль!» Максим поднял глаза – это была опять та самая "латышка", оравшая на старушку. Максим улыбнулся и спокойным голосом, как бы удивлённо, обратился к нахалке: «Ах, так ты, милочка, оказывается, русская? Так что ж ты из себя латышку-то строишь?» Баба побледнела и молча побрела восвояси.
Такой был мой папа; в нём сочетались все эти качества: активное сострадание, благородство, умение моментально поставить обидчика на место. Но он обладал ещё более удивительным качеством: давая совет, умел полностью абстрагироваться от своих личных интересов и предвидеть развитие событий.
