— Угадала, грязнокровка. Никто тебе не поможет, — сказал Нотт с жуткой улыбкой, будто прочитав ее мысли.
— Ты не сможешь проклясть меня безнаказанно. Просто выпишешь себе билет в Азкабан. Отпусти меня.
— Думаешь, я боюсь Азкабана? Из-за тебя и твоих дружков я потерял все. Поверь мне, я ничего не боюсь. Только идиоты вроде Дамблдора и его вшивой кошки-МакГонагалл верят во всю эту херню с добрыми намерениями и заблудшими душами. Инкарцео.
Гермиона повалилась на пол, плотно связанная толстыми черными веревками.
— Силенцио, — наслал он следующее заклинание, потом присел на корточки возле лица Гермионы и почти ласково сказал: — Круцио.
На Гермиону обрушился океан боли. Она уже испытывала воздействие пыточного проклятия, но тогда она могла кричать, сейчас же из ее рта не вырывалось ни звука. В поместье Малфоев Гермиона верила, что ее мальчики спасут ее, а сейчас знала, что помощи ждать бесполезно.
Боль отошла также внезапно, как возникла. Жесткая рука отвела с ее лица растрепавшиеся волосы.
— Я хотел бы слышать твои крики, — промурлыкал Нотт, — жаль только, нам негде уединиться. Зато я могу смотреть тебе в глаза, грязнокровка. Круцио.
Боль вернулась вновь. Гермиона выгибалась, билась на полу, если бы у нее не были связаны руки, она начала бы сдирать с себя кожу, только чтобы вытащить из себя источник этой боли. Сквозь шум в ушах она услышала словно бы издалека:
— Экспеллиармус!
И другим голосом:
— Я урою тебя!
Боль схлынула, но не целиком. Ребра горели огнем, во рту стоял металлический привкус. Гермиона лежала на полу, не в силах открыть глаза или пошевелиться, и отстраненно слушала.
— Импедимента! Попляшите! — рык Нотта.
— Остолбеней! Экспеллиармус! Протего, Мерлин тебя побери! — это, кажется, Драко.
— Остолбеней! Убью, придурок! — Рон?
Потом все стихло. Гермиона почувствовала, как ее поднимают на руки, и застонала от боли в ребрах. Кажется, перелом. Услышала тихое:
— Эпискей. Все в порядке, Гермиона. Я здесь.
После этого она потеряла сознание, точно зная, что на руках у Драко она в безопасности.
Очнулась она в Больничном крыле. Над ней стояла мадам Помфри.
— Ну-ка, мисс Грейнджер, попробуйте сесть.
Гермиона подчинилась и обнаружила, что от перелома не осталось и следа — ребра не болели.
— Отлично! Но придется полежать пару дней, у вас был очень сильный спазм.
После этого ведьма удалилась в свою каморку, а Гермиона оказалась в объятиях Драко. Тот нервно, судорожно принялся покрывать все ее лицо поцелуями, потом прижал к себе.
— Я вам не очень мешаю? — проворчали сбоку. Драко отстранился, и Гермиона увидела Рона, тоже несколько взъерошенного.
— Немного мешаешь, Уизли, по правде говоря, — ответил Драко, но совершенно беззлобно.
— Рон! — воскликнула Гермиона.
— Да-да, я все тот же, — снова проворчал он. Друг выглядел одновременно взволнованным, гордым и виноватым.
— Рон, — повторила она, и друг встал и тоже обнял ее, но в его медвежьих объятиях не было страсти и нежности Драко. Это были объятия ее лучшего друга. Хотя они и помирились, между ними почти пропала былая теплота, и вот теперь Гермиона снова чувствовала, что все хорошо.
— Держи свои загребущие лапы подальше от моей невесты, — мрачно посоветовал Драко, и, к огромному удивлению девушки, Рон тут же отскочил в сторону, да еще и руки поднял, всем своим видом показывая, что, нет, даже и не думал покушаться.
И тут Гермиона поняла, что в палате однозначно должен быть еще один человек. Он просто не мог не прийти сразу же.
— Где Гарри? — спросила она, и по одинаково закаменевшим лицам Драко и Рона поняла, что упустила нечто важное. — Итак, чего я не знаю?
Гарри с наслаждением дал по морде Волдеморту, полюбовался на удивление в его глазах и вернулся назад во времени, где уже совершенно спокойно прикончил темного лорда «Экспеллиармусом». Былой злобы не было — он сделал то, что должен был сделать, возможно, не идеально, но все-таки хорошо. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он окунулся в космос, именуемый Луной Лавгуд, но он успел заново прожить всю свою жизнь, множество раз перемещаясь в прошлое и делая все заново. Он несколько раз послал далеко и надолго дядю Вернона, пока был еще ребенком. Правда, всякий раз возвращался в прошлое, но уже не испытывал по отношению к грузному родственнику никакой агрессии. На первом курсе он с наслаждением на первом же уроке посоветовал Снейпу перестать изображать обиженного ребенка (а на шестом честно предложил подраться, если ему от этого станет легче). Конечно, чтобы сохранить правильную последовательность событий, приходилось возвращаться в прошлое, поэтому Снейп этих разговоров не помнил, но у Гарри на душе становилось легче. Конечно, он не отказал себе в удовольствии назвать попугаем Локонса, размозжить об стену крысу-Петтигрю… Помимо шалостей Гарри с упоением разговаривал. С Сириусом, с Ремусом, даже с Дамблдором. Они никогда не узнают об этих разговорах, но Гарри чувствовал, что боль утраты становится не меньше, но глуше. Он скорбел, но больше не сходил с ума от отчаяния. И он видел, что не виноват в их смертях.
После смерти Волдеморта из этой фантазии время полетело быстрее. Почти бездумно Гарри выполнял установленные его жизнью действия: занимался любовью с Джинни, вытаскивал из грязной подворотни Малфоя, писал письмо МакГонагалл, сражался со Снейпом. И только один эпизод вызвал у него отвращение к самому себе — прием наркотиков. В нем Гарри выглядел жалко, чувствовал себя жалко, да и был жалким. Разве для того его близкие защитили его ценой собственных жизней, чтобы он отравил себя маггловским ядом? Гарри с ужасом думал о том, что сказали бы его родители, узнав об этом. Его затапливало чувство стыда, и, удивительно, но именно оно оказалось целительным.
Гарри открыл глаза, чувствуя себя обновленным. Он по-прежнему сидел в кресле в личных комнатах Снейпа, часы на каминной полке показывали, что прошло всего три часа. Гарри попытался шевельнуться, но тут же почувствовал препятствие. На полу возле кресла, положив голову Гарри на колени, спала Джинни.
Гарри осторожно высвободил руку из ее маленьких пальцев и погладил девушку по волосам. Она вздрогнула и тут же вскочила на ноги, заглянула ему в глаза.
— Ты в порядке?
Гарри улыбнулся так легко, как не улыбался уже, наверное, пару лет — со смерти Сириуса, а может и больше, с возрождения Волдеморта.
— Лучше, чем когда-либо, — честно ответил Гарри и поцеловал любимую. Джинни, однако, быстро отстранилась от него и принялась недоверчиво изучать его лицо.
— Ты как будто изменился. Что ты видел во сне?
Гарри только покачал головой. О своем сне длиной в жизнь он рассказывать не собирался никому, даже Джинни. Вместо этого он сказал:
— Я люблю тебя.
Девушка закатила глаза, но все-таки улыбнулась.
— Где Луна? Мне нужно задать ей несколько вопросов, — продолжил Гарри, и Джинни как-то подозрительно покраснела. — Где она, Джинни?
Она еще больше покраснела, но потом все-таки махнула рукой в сторону еще одной двери.
— Драко и Рон тоже там?
— Они ушли.
— А Снейп?
По лицу Джинни стало ясно, что Снейп тоже там, за дверью. «Бедная Луна, он же ее отравит своим ядом», — подумал Гарри, решительно пересекая гостиную и рывком открывая дверь в, как выяснилось, спальню профессора.
Потом он медленно закрыл дверь обратно, прижался к ней спиной, как будто надеясь не выпустить оттуда увиденное, нервно сглотнул и спросил у все еще полыхающей Джинни:
— У меня… глюки?
Джинни помотала головой, Гарри снова сглотнул, потер подбородок, потом (по привычке) шрам и, взяв Джинни за руку, быстро покинул комнаты профессора. Он боялся, что картина целующихся Снейпа и Луны будет преследовать его до конца его дней.
Стоило Гарри и Джинни выйти в коридор, как к ним подошел Забини. Парень выглядел не спокойным и отрешенным, как обычно, а очень нервным.
— Гарри, тебе нужно поспешить в Больничное крыло. Нотт напал на Грейнджер. Она жива, но пока без сознания.
Все трое почти бегом направились в Больничное крыло. По дороге Блейз рассказал то, что знал. В последнее время, пока Гарри с увлечением калечил свой организм, а учителя впихивали в нерадивых студентов знания, на Слизерине стало совсем неспокойно. Слизнорт, который все еще оставался деканом змеиного факультета, почти ничего не замечал, а Снейп не обладал нужными полномочиями, чтобы как-то влиять на студентов. На факультете начался настоящий раскол. Несколько студентов во главе с Ноттом решили, что во всех бедах их жизни виноваты те, кто остановили Темного Лорда. За год его террора они попробовали вкус крови, и он опьянил их. Эти подростки, формально не замешанные ни в каких преступлениях, а потому не представшие перед судом, чувствовали себя отверженными в новом мире — и мстили, как умели, за своих родителей, посаженных в Азкабан и за крушение своих надежд, ведь при Темном Лорде их всех ждало блестящее будущее. В новом учебном году Хогвартс дал им шанс на новую жизнь, но они им не воспользовались.
— Где сейчас Нотт? — спросил Гарри, подбегая к двери в обитель мадам Помфри.
— Он использовал Непростительные, его уже взяли авроры, — успокоил его Блейз.
Гарри открыл дверь в Больничное крыло и услышал вопрос Гермионы:
— Итак, чего я не знаю?
Тем временем, Ловец мозгошмыгов. Мозгошмыг в ладони
Луна вздрогнула и открыла глаза, со смущением понимая, что уснула на плече у Северуса.
— Поттер? — поинтересовался Северус недовольно, и Луна ощутила на языке медовую солнечную нежность, колокольчиками звенящую в его душе.
— Кажется, он скоро придет в себя. Надо посмотреть, как он.
Северус пробормотал что-то себе под нос, Луна расслышала только «чертов Поттер», но все равно улыбнулась. Ей тоже не хотелось выходить из прохладной, но уютной комнаты, в которой они с Северусом сейчас были вдвоем. Она хотела одновременно заморозить время, чтобы никогда не нужно было покидать тихую спальню, и ускорить его до предела, чтобы приблизить час своего выпускного, чтобы можно было не разводить тайн, чтобы не слышать большую часть времени от любимого холодное обращение «мисс Лавгуд».
Северус не то угадал, не то прочитал ее мысли, потому что резко обнял ее, поцеловал в кончик носа и сказал:
— Не в моем стиле говорить это, но все будет хорошо.
Луна кивнула, поднялась, но до двери не дошла, остановилась и прижала руку ко лбу, стараясь удержать ворох собственных мыслей. Северус медленно спросил:
— В чем дело?
Луна развела руками. Были на свете вещи, которые она просто не умела объяснять словами. Иногда это касалось простых вопросов, например, погоды — как можно просто сказать, какая на улице погода, если она постоянно меняется от легкого дуновения ветерка? А иногда в ступор ее ставили вопросы сложные — такие, как этот.
— У меня среди мыслей как будто пробежал нюхлер и попытался разрыть все самое ценное, и теперь я пытаюсь собрать свои сокровища в один тайник, и хотя и знаю, что ничего не пропало, все-таки чувствую себя растерянно.
Северус только покачал головой, взял Луну за руку и очень проникновенным голосом попросил:
— Ради Мерлина, научись, пожалуйста, говорить человеческим языком.
Луна развела руками — по-другому сказать она не могла, впрочем, как ни странно, Северус ее отлично понял, потому что привлек к себе и посмотрел ей в глаза. Его черные глаза, казалось, проникали в самую глубь ее мыслей даже без легиллименции, но это проникновение не раздражало и не пугало.
— Я не обещаю, что там, за дверью комнаты, все будет просто, — чуть дрогнувшим голосом сказал Северус. — Скорее, могу гарантировать, что все будет непросто. Но…
Луна положила руки ему на плечи и поцеловала. Краем уха (или того шестого чувства, которым она ощущала чужие эмоции) она услышала, что кто-то вроде бы приоткрыл дверь, но тут же закрыл с обратной стороны, а потому не стала отрываться от губ любимого. Тот, видимо, тоже что-то услышал, потому что на мгновение дернулся в сторону, но тоже решил проигнорировать визитера.
Гермиона слушала рассказ друга, все больше мрачнея. Похоже, у нее совсем отшибло разум, если она не заметила, что Гарри пристрастился к наркотикам! Драко держал ее за руку и изредка поглаживал по запястью, успокаивая, а Гермиона только поражалась себе — быть настолько невнимательной и, страшно сказать, равнодушной.
— Как ты вообще додумался пойти к Драко, а не ко мне! — возмутилась она наконец, обращаясь к Рону. Тот что-то пробурчал, а Драко заметил:
— Он поступил удивительно… не по-гриффиндорски. Что бы ты могла сделать?
Гермиона не успела ответить, потому что Гарри уверенно заявил:
— Как бы то ни было, сейчас все хорошо. А я, кажется, вынужден признать полную правоту профессора Снейпа.
И ответил на удивленные взгляды друзей:
— Я был идиотом. Надо будет профессору расписку написать: «Я, Гарри Джеймс Поттер, полностью признаю правоту всех слов Северуса Тобиаса Снейпа относительно моих интеллектуальных способностей».
— Правда, Поттер? — дверь в Больничное крыло отворилась и вошел профессор Снейп, за которым следовала Луна. Она выглядела отстраненно-мечтательно, как всегда, но Гермиона не могла не заметить чуть припухшие губы подруги и легкий румянец на ее щеках, а потому сделала вывод, что у нее все хорошо: как бы невероятны ни были ее мечты, они исполнились.
— Правда, профессор, — с задором пообещал Гарри.
— Занесете в понедельник. Число поставьте сегодняшнее.
Все присутствующие засмеялись, а вот Гермиона напряглась. Ей бы хотелось, чтобы Драко прямо сейчас попросил его вылечить ее родителей. Теперь, когда она знала, что спасение близко, ждать было очень трудно.
К ее удивлению, Драко заметил:
— Мне кажется, Гермиона устала.
Гарри, видимо, уловил намек, потому что, вместо того, чтобы спорить, поднялся со стула и сказал:
— Да, Рон, по-моему, стоит дать Гермионе поспать. Мы навестим тебя вечером, выздоравливай!
Впрочем, девушка заметила взгляд, который Гарри бросил на Драко, и прочла по губам друга:
— Потом расскажешь.
Рон тоже пожелал Гермионе выздоровления, и они оба покинули Больничное крыло. Луна, чуть поколебавшись, все-таки осталась.
— Крестный, — обратился Драко к Снейпу подчеркнуто неформально. Тот сверкнул глазами, сложил руки на груди и всем своим видом показал, что слушает.
— Крестный, возможно, ты помнишь, что некогда пообещал мне свадебный подарок?
— А ты собрался жениться?
— Так скоро, как это будет возможно. И мне очень требуется этот свадебный подарок.
Гермиона закусила губу, боясь не только пошевелиться, но и вздохнуть.
— Прямо сейчас?
Драко кивнул.
— И чего ты хочешь? Я так понимаю, что твоя невеста — мисс Грейнджер? Весьма… нестандартный выбор.
— Крестный, — в голосе Драко появились жесткие нотки, — я ведь могу вернуть тебе этот сомнительный комплимент. А слово ты мне дал.
— Ну, и чего ты хочешь? Зелье тебе какое-нибудь сварить?
— Зелье я и сам могу сварить. Проблема в другом, — Драко покосился на Луну, но все-таки продолжил говорить (Гермиона подумала даже, что он осведомлен о чувствах профессора и Луны). — Нужно восстановить память двух магглов, на которых наложили частичный, но очень глубокий «Обливиэйт».
— Ты не сможешь проклясть меня безнаказанно. Просто выпишешь себе билет в Азкабан. Отпусти меня.
— Думаешь, я боюсь Азкабана? Из-за тебя и твоих дружков я потерял все. Поверь мне, я ничего не боюсь. Только идиоты вроде Дамблдора и его вшивой кошки-МакГонагалл верят во всю эту херню с добрыми намерениями и заблудшими душами. Инкарцео.
Гермиона повалилась на пол, плотно связанная толстыми черными веревками.
— Силенцио, — наслал он следующее заклинание, потом присел на корточки возле лица Гермионы и почти ласково сказал: — Круцио.
На Гермиону обрушился океан боли. Она уже испытывала воздействие пыточного проклятия, но тогда она могла кричать, сейчас же из ее рта не вырывалось ни звука. В поместье Малфоев Гермиона верила, что ее мальчики спасут ее, а сейчас знала, что помощи ждать бесполезно.
Боль отошла также внезапно, как возникла. Жесткая рука отвела с ее лица растрепавшиеся волосы.
— Я хотел бы слышать твои крики, — промурлыкал Нотт, — жаль только, нам негде уединиться. Зато я могу смотреть тебе в глаза, грязнокровка. Круцио.
Боль вернулась вновь. Гермиона выгибалась, билась на полу, если бы у нее не были связаны руки, она начала бы сдирать с себя кожу, только чтобы вытащить из себя источник этой боли. Сквозь шум в ушах она услышала словно бы издалека:
— Экспеллиармус!
И другим голосом:
— Я урою тебя!
Боль схлынула, но не целиком. Ребра горели огнем, во рту стоял металлический привкус. Гермиона лежала на полу, не в силах открыть глаза или пошевелиться, и отстраненно слушала.
— Импедимента! Попляшите! — рык Нотта.
— Остолбеней! Экспеллиармус! Протего, Мерлин тебя побери! — это, кажется, Драко.
— Остолбеней! Убью, придурок! — Рон?
Потом все стихло. Гермиона почувствовала, как ее поднимают на руки, и застонала от боли в ребрах. Кажется, перелом. Услышала тихое:
— Эпискей. Все в порядке, Гермиона. Я здесь.
После этого она потеряла сознание, точно зная, что на руках у Драко она в безопасности.
Очнулась она в Больничном крыле. Над ней стояла мадам Помфри.
— Ну-ка, мисс Грейнджер, попробуйте сесть.
Гермиона подчинилась и обнаружила, что от перелома не осталось и следа — ребра не болели.
— Отлично! Но придется полежать пару дней, у вас был очень сильный спазм.
После этого ведьма удалилась в свою каморку, а Гермиона оказалась в объятиях Драко. Тот нервно, судорожно принялся покрывать все ее лицо поцелуями, потом прижал к себе.
— Я вам не очень мешаю? — проворчали сбоку. Драко отстранился, и Гермиона увидела Рона, тоже несколько взъерошенного.
— Немного мешаешь, Уизли, по правде говоря, — ответил Драко, но совершенно беззлобно.
— Рон! — воскликнула Гермиона.
— Да-да, я все тот же, — снова проворчал он. Друг выглядел одновременно взволнованным, гордым и виноватым.
— Рон, — повторила она, и друг встал и тоже обнял ее, но в его медвежьих объятиях не было страсти и нежности Драко. Это были объятия ее лучшего друга. Хотя они и помирились, между ними почти пропала былая теплота, и вот теперь Гермиона снова чувствовала, что все хорошо.
— Держи свои загребущие лапы подальше от моей невесты, — мрачно посоветовал Драко, и, к огромному удивлению девушки, Рон тут же отскочил в сторону, да еще и руки поднял, всем своим видом показывая, что, нет, даже и не думал покушаться.
И тут Гермиона поняла, что в палате однозначно должен быть еще один человек. Он просто не мог не прийти сразу же.
— Где Гарри? — спросила она, и по одинаково закаменевшим лицам Драко и Рона поняла, что упустила нечто важное. — Итак, чего я не знаю?
Глава 48. Мозгошмыг второй. Чистый разум
Гарри с наслаждением дал по морде Волдеморту, полюбовался на удивление в его глазах и вернулся назад во времени, где уже совершенно спокойно прикончил темного лорда «Экспеллиармусом». Былой злобы не было — он сделал то, что должен был сделать, возможно, не идеально, но все-таки хорошо. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он окунулся в космос, именуемый Луной Лавгуд, но он успел заново прожить всю свою жизнь, множество раз перемещаясь в прошлое и делая все заново. Он несколько раз послал далеко и надолго дядю Вернона, пока был еще ребенком. Правда, всякий раз возвращался в прошлое, но уже не испытывал по отношению к грузному родственнику никакой агрессии. На первом курсе он с наслаждением на первом же уроке посоветовал Снейпу перестать изображать обиженного ребенка (а на шестом честно предложил подраться, если ему от этого станет легче). Конечно, чтобы сохранить правильную последовательность событий, приходилось возвращаться в прошлое, поэтому Снейп этих разговоров не помнил, но у Гарри на душе становилось легче. Конечно, он не отказал себе в удовольствии назвать попугаем Локонса, размозжить об стену крысу-Петтигрю… Помимо шалостей Гарри с упоением разговаривал. С Сириусом, с Ремусом, даже с Дамблдором. Они никогда не узнают об этих разговорах, но Гарри чувствовал, что боль утраты становится не меньше, но глуше. Он скорбел, но больше не сходил с ума от отчаяния. И он видел, что не виноват в их смертях.
После смерти Волдеморта из этой фантазии время полетело быстрее. Почти бездумно Гарри выполнял установленные его жизнью действия: занимался любовью с Джинни, вытаскивал из грязной подворотни Малфоя, писал письмо МакГонагалл, сражался со Снейпом. И только один эпизод вызвал у него отвращение к самому себе — прием наркотиков. В нем Гарри выглядел жалко, чувствовал себя жалко, да и был жалким. Разве для того его близкие защитили его ценой собственных жизней, чтобы он отравил себя маггловским ядом? Гарри с ужасом думал о том, что сказали бы его родители, узнав об этом. Его затапливало чувство стыда, и, удивительно, но именно оно оказалось целительным.
Гарри открыл глаза, чувствуя себя обновленным. Он по-прежнему сидел в кресле в личных комнатах Снейпа, часы на каминной полке показывали, что прошло всего три часа. Гарри попытался шевельнуться, но тут же почувствовал препятствие. На полу возле кресла, положив голову Гарри на колени, спала Джинни.
Гарри осторожно высвободил руку из ее маленьких пальцев и погладил девушку по волосам. Она вздрогнула и тут же вскочила на ноги, заглянула ему в глаза.
— Ты в порядке?
Гарри улыбнулся так легко, как не улыбался уже, наверное, пару лет — со смерти Сириуса, а может и больше, с возрождения Волдеморта.
— Лучше, чем когда-либо, — честно ответил Гарри и поцеловал любимую. Джинни, однако, быстро отстранилась от него и принялась недоверчиво изучать его лицо.
— Ты как будто изменился. Что ты видел во сне?
Гарри только покачал головой. О своем сне длиной в жизнь он рассказывать не собирался никому, даже Джинни. Вместо этого он сказал:
— Я люблю тебя.
Девушка закатила глаза, но все-таки улыбнулась.
— Где Луна? Мне нужно задать ей несколько вопросов, — продолжил Гарри, и Джинни как-то подозрительно покраснела. — Где она, Джинни?
Она еще больше покраснела, но потом все-таки махнула рукой в сторону еще одной двери.
— Драко и Рон тоже там?
— Они ушли.
— А Снейп?
По лицу Джинни стало ясно, что Снейп тоже там, за дверью. «Бедная Луна, он же ее отравит своим ядом», — подумал Гарри, решительно пересекая гостиную и рывком открывая дверь в, как выяснилось, спальню профессора.
Потом он медленно закрыл дверь обратно, прижался к ней спиной, как будто надеясь не выпустить оттуда увиденное, нервно сглотнул и спросил у все еще полыхающей Джинни:
— У меня… глюки?
Джинни помотала головой, Гарри снова сглотнул, потер подбородок, потом (по привычке) шрам и, взяв Джинни за руку, быстро покинул комнаты профессора. Он боялся, что картина целующихся Снейпа и Луны будет преследовать его до конца его дней.
Стоило Гарри и Джинни выйти в коридор, как к ним подошел Забини. Парень выглядел не спокойным и отрешенным, как обычно, а очень нервным.
— Гарри, тебе нужно поспешить в Больничное крыло. Нотт напал на Грейнджер. Она жива, но пока без сознания.
Все трое почти бегом направились в Больничное крыло. По дороге Блейз рассказал то, что знал. В последнее время, пока Гарри с увлечением калечил свой организм, а учителя впихивали в нерадивых студентов знания, на Слизерине стало совсем неспокойно. Слизнорт, который все еще оставался деканом змеиного факультета, почти ничего не замечал, а Снейп не обладал нужными полномочиями, чтобы как-то влиять на студентов. На факультете начался настоящий раскол. Несколько студентов во главе с Ноттом решили, что во всех бедах их жизни виноваты те, кто остановили Темного Лорда. За год его террора они попробовали вкус крови, и он опьянил их. Эти подростки, формально не замешанные ни в каких преступлениях, а потому не представшие перед судом, чувствовали себя отверженными в новом мире — и мстили, как умели, за своих родителей, посаженных в Азкабан и за крушение своих надежд, ведь при Темном Лорде их всех ждало блестящее будущее. В новом учебном году Хогвартс дал им шанс на новую жизнь, но они им не воспользовались.
— Где сейчас Нотт? — спросил Гарри, подбегая к двери в обитель мадам Помфри.
— Он использовал Непростительные, его уже взяли авроры, — успокоил его Блейз.
Гарри открыл дверь в Больничное крыло и услышал вопрос Гермионы:
— Итак, чего я не знаю?
Тем временем, Ловец мозгошмыгов. Мозгошмыг в ладони
Луна вздрогнула и открыла глаза, со смущением понимая, что уснула на плече у Северуса.
— Поттер? — поинтересовался Северус недовольно, и Луна ощутила на языке медовую солнечную нежность, колокольчиками звенящую в его душе.
— Кажется, он скоро придет в себя. Надо посмотреть, как он.
Северус пробормотал что-то себе под нос, Луна расслышала только «чертов Поттер», но все равно улыбнулась. Ей тоже не хотелось выходить из прохладной, но уютной комнаты, в которой они с Северусом сейчас были вдвоем. Она хотела одновременно заморозить время, чтобы никогда не нужно было покидать тихую спальню, и ускорить его до предела, чтобы приблизить час своего выпускного, чтобы можно было не разводить тайн, чтобы не слышать большую часть времени от любимого холодное обращение «мисс Лавгуд».
Северус не то угадал, не то прочитал ее мысли, потому что резко обнял ее, поцеловал в кончик носа и сказал:
— Не в моем стиле говорить это, но все будет хорошо.
Луна кивнула, поднялась, но до двери не дошла, остановилась и прижала руку ко лбу, стараясь удержать ворох собственных мыслей. Северус медленно спросил:
— В чем дело?
Луна развела руками. Были на свете вещи, которые она просто не умела объяснять словами. Иногда это касалось простых вопросов, например, погоды — как можно просто сказать, какая на улице погода, если она постоянно меняется от легкого дуновения ветерка? А иногда в ступор ее ставили вопросы сложные — такие, как этот.
— У меня среди мыслей как будто пробежал нюхлер и попытался разрыть все самое ценное, и теперь я пытаюсь собрать свои сокровища в один тайник, и хотя и знаю, что ничего не пропало, все-таки чувствую себя растерянно.
Северус только покачал головой, взял Луну за руку и очень проникновенным голосом попросил:
— Ради Мерлина, научись, пожалуйста, говорить человеческим языком.
Луна развела руками — по-другому сказать она не могла, впрочем, как ни странно, Северус ее отлично понял, потому что привлек к себе и посмотрел ей в глаза. Его черные глаза, казалось, проникали в самую глубь ее мыслей даже без легиллименции, но это проникновение не раздражало и не пугало.
— Я не обещаю, что там, за дверью комнаты, все будет просто, — чуть дрогнувшим голосом сказал Северус. — Скорее, могу гарантировать, что все будет непросто. Но…
Луна положила руки ему на плечи и поцеловала. Краем уха (или того шестого чувства, которым она ощущала чужие эмоции) она услышала, что кто-то вроде бы приоткрыл дверь, но тут же закрыл с обратной стороны, а потому не стала отрываться от губ любимого. Тот, видимо, тоже что-то услышал, потому что на мгновение дернулся в сторону, но тоже решил проигнорировать визитера.
Глава 49. Мозгошмыг четвертый. Свадебный подарок
Гермиона слушала рассказ друга, все больше мрачнея. Похоже, у нее совсем отшибло разум, если она не заметила, что Гарри пристрастился к наркотикам! Драко держал ее за руку и изредка поглаживал по запястью, успокаивая, а Гермиона только поражалась себе — быть настолько невнимательной и, страшно сказать, равнодушной.
— Как ты вообще додумался пойти к Драко, а не ко мне! — возмутилась она наконец, обращаясь к Рону. Тот что-то пробурчал, а Драко заметил:
— Он поступил удивительно… не по-гриффиндорски. Что бы ты могла сделать?
Гермиона не успела ответить, потому что Гарри уверенно заявил:
— Как бы то ни было, сейчас все хорошо. А я, кажется, вынужден признать полную правоту профессора Снейпа.
И ответил на удивленные взгляды друзей:
— Я был идиотом. Надо будет профессору расписку написать: «Я, Гарри Джеймс Поттер, полностью признаю правоту всех слов Северуса Тобиаса Снейпа относительно моих интеллектуальных способностей».
— Правда, Поттер? — дверь в Больничное крыло отворилась и вошел профессор Снейп, за которым следовала Луна. Она выглядела отстраненно-мечтательно, как всегда, но Гермиона не могла не заметить чуть припухшие губы подруги и легкий румянец на ее щеках, а потому сделала вывод, что у нее все хорошо: как бы невероятны ни были ее мечты, они исполнились.
— Правда, профессор, — с задором пообещал Гарри.
— Занесете в понедельник. Число поставьте сегодняшнее.
Все присутствующие засмеялись, а вот Гермиона напряглась. Ей бы хотелось, чтобы Драко прямо сейчас попросил его вылечить ее родителей. Теперь, когда она знала, что спасение близко, ждать было очень трудно.
К ее удивлению, Драко заметил:
— Мне кажется, Гермиона устала.
Гарри, видимо, уловил намек, потому что, вместо того, чтобы спорить, поднялся со стула и сказал:
— Да, Рон, по-моему, стоит дать Гермионе поспать. Мы навестим тебя вечером, выздоравливай!
Впрочем, девушка заметила взгляд, который Гарри бросил на Драко, и прочла по губам друга:
— Потом расскажешь.
Рон тоже пожелал Гермионе выздоровления, и они оба покинули Больничное крыло. Луна, чуть поколебавшись, все-таки осталась.
— Крестный, — обратился Драко к Снейпу подчеркнуто неформально. Тот сверкнул глазами, сложил руки на груди и всем своим видом показал, что слушает.
— Крестный, возможно, ты помнишь, что некогда пообещал мне свадебный подарок?
— А ты собрался жениться?
— Так скоро, как это будет возможно. И мне очень требуется этот свадебный подарок.
Гермиона закусила губу, боясь не только пошевелиться, но и вздохнуть.
— Прямо сейчас?
Драко кивнул.
— И чего ты хочешь? Я так понимаю, что твоя невеста — мисс Грейнджер? Весьма… нестандартный выбор.
— Крестный, — в голосе Драко появились жесткие нотки, — я ведь могу вернуть тебе этот сомнительный комплимент. А слово ты мне дал.
— Ну, и чего ты хочешь? Зелье тебе какое-нибудь сварить?
— Зелье я и сам могу сварить. Проблема в другом, — Драко покосился на Луну, но все-таки продолжил говорить (Гермиона подумала даже, что он осведомлен о чувствах профессора и Луны). — Нужно восстановить память двух магглов, на которых наложили частичный, но очень глубокий «Обливиэйт».
