Холод лез из всех щелей и углов, сползал из-под сводов потолка, догонял сквозняками, поднимался от каменных полов. Эти холодом решимость Лены значительно поколебало. Выглядевшее в прабабушкином рассказе таким простым «одну ночь» превратилось в «Целую ночь?!». Но не сдаваться же, когда проделан уже такой путь.
Лена достала мобильник, убедилась, что сети нет, как предсказывали обе бабушки и мама, сунула его обратно, пристроила сумку на завитке колонны и пошла осматриваться. Воображение у неё всегда было хорошим и представить эти залы, заполненными людьми, получалось легко. Только холод упрямо вторгался в фантазии и вместо бальных платьев на красавицах виделись меха. И та, перед которой преклонил колено красивый юноша, куталась в роскошный соболиный палантин.
О красоте юноши прабабушка ничего не говорила, как и о преклонённом колене. Но разве могло быть иначе? Что он сказал тогда юной красавице, что та вспылила и наградила его проклятием? Сколько «пра-» собралось бы в поколениях между ней и Леной? Замок ощутимо отдавал средневековьем. Количество «пра-» Лену волновало мало, а хозяина замка, раз за разом призывавшего потомков той, первой, для избавления от проклятия, становилось жалко. Ни одна ведь не избавила. И ни одна из трёх пытавшихся, кто мог поделиться этой тайной, не призналась почему. Они и в том, кем он стал, не признались. Нельзя. Нарушатся условия. Лишь из маминых намёков понималось, что кем-то чудовищным.
Стоило Лене вспомнить маму, и стало страшно. В этот средневековый антураж вполне вписывался монстр. Дома, когда решалась, страшно не было. Было романтично и виделся не жуткий монстр, а грустный призрак, диктующий дряхлому слуге текст коротких писем.
Кстати, о письмах. Должно быть третье. Прабабушка его находила у камина, на бабушку оно с потолка спикировало, мамино было пришпилено к колонне. Ни в одном из указанных мест ничего не отыскалось. Зато за спиной что-то упало с глухим стуком. Лена вскрикнула и юркнула за осматриваемую колонну, умом понимая, что не спрячет та, в случае чего, не спасёт. И ничто не спрячет и не спасёт. Она полностью во власти неизвестного чудовища. Паника, подобно холоду, обрушилась со всех сторон. Жуткий монстр виделся в углах, хлопал крыльями под потолком, завывал из окон, скрёб когтями каменные плиты полов.
Несколько минут она сидела, сжавшись в комок, закрыв глаза и заткнув уши. Ничего не происходило. Ужас начал отступать, возвращалась способность думать. Будь всё совсем кошмарно, не отпустили бы её сюда. Да и вернулись же все прошлые претендентки на спасение от проклятия, выжили.
Лена осторожно выглянула из ненадёжного убежища. Всё спокойно, никаких монстров. Только рожок завитка, на котором висела сумка, отломился. Падение сумки она и услышала. Сразу стало легче дышать. Лена подобрала сумку, запихнула на место выпавшую косметичку и листок с первым письмом… И нет, что-то её смутило, листок она вытянула обратно. Третье письмо. «Рад что ты пришла. Ужин на столе. Постель приготовлена. Увидимся». Вроде бы всё пока шло цивилизованно, без монстровых кошмаров. Лена опять вернулась к версии грустного призрака и головой покрутила в поисках его самого или хотя бы слуги. Не увидела. Забрала сумку и побрела разыскивать стол и кровать.
*
Искомое обнаружилось в одной комнате. Или палате? Комната к замку не очень подходила. А от палаты веяло больницей. Как и от покоев. В приёмный покой ей точно не хотелось. В общем, с определением помещения она остановилась на спальне. Спальня никакого негатива не вызывала. В ней даже горел камин и было тепло. А вот ужин…
Лена с большим сомнением осмотрела склизкую массу непонятной каши и бледно-жёлтую бурду, отдалённо напоминающую чай. На месте вычурного солидного блюда и изящной чашки тонкого фарфора она бы таким наполнением оскорбилась. На их месте Лена, к счастью, не была, а хозяина отказом от «щедрого» угощения, не задумываясь, оскорбила. Обошлась бабушкиными пирожками и кофе из термоса, чуть ли не насильно вручённого ей мамой.
Кровать скрипела при каждом движении, а от постели несло сыростью и затхлостью. С этим Лена кое-как примирилась, хотя раздеться не решилась. Так и улеглась в джинсах и свитере, заменив подушку собственным пуховиком. Повертелась, устраиваясь поудобнее, усталость быстро взяла своё, и Лена заснула.
Разбудил её совершенно потусторонний визг. Тут же вернулся былой страх. Лена вскочила, готовясь бежать, и плюхнулась обратно, понимая, что бежать некуда, – визжало совсем близко. Она зажмурилась, заткнула уши руками, спасаясь от этого визга, противного и злого. Хорошо, хоть длился он не долго.
Плохо, что едва визг начал стихать, Лена открыла глаза и увидела тень на стене. Напрочь разрушающую образ грустного призрака. Тень была явно мужская, весьма упитанная, низкорослая и сердито топочущая ногами. Да и фиг бы с ней, с тенью. Лена не видела того, кто её отбрасывал. Вот это было по-настоящему страшно.
– Ты где? – едва выдавила она.
Тень немедленно перестала топать, сложила руки на животе и возвестила:
– Я готов простить тебя, недостойная. Лобызай.
– В смысле? – не поняла Лена. – Что простить? Кого целовать?
– Я прощаю твой отказ от моих яств, дозволяю лобызать себя и беру тебя замуж.
– Чего? – Лена даже почувствовала, как у неё лицо вытягивается. – Дозволяешь? А меня спросить?
– Зачем? – удивилась тень. – Довольно того, что дозволил. И счёт не предъявил.
– Счёт?
– За постой, столование и билет на дорогу.
Кажется, вопрос за что сей индивид схлопотал проклятие, отпал сам собой. Остался другой вопрос.
– Ты бы показался, жених. Не в тень же тебя целовать.
Что-то зашуршало и из-за фарфоровой чашки выбрался хомяк. Подбоченился, упёр лапу в толстенький бок и выпятил щёку.
– Лобызай.
Лена расхохоталась:
– Нет уж, хомяком ты симпатичней, – сунула ноги в сапоги, подхватила пуховик с сумкой и ринулась на выход.
– Стой, недостойная! – неслось ей вслед. – Сами же пожалеете! Так и будете одних девок рожать, пока меня не расколдуете.
Лена отвечать не стала, пнула не пожелавшую сразу открыться решётку, едва дождалась, что та начнёт подниматься, поднырнула под неё и скрылась в тумане. Подумаешь, одни девочки в роду рождаются. Не такая уж проблема.
Лена достала мобильник, убедилась, что сети нет, как предсказывали обе бабушки и мама, сунула его обратно, пристроила сумку на завитке колонны и пошла осматриваться. Воображение у неё всегда было хорошим и представить эти залы, заполненными людьми, получалось легко. Только холод упрямо вторгался в фантазии и вместо бальных платьев на красавицах виделись меха. И та, перед которой преклонил колено красивый юноша, куталась в роскошный соболиный палантин.
О красоте юноши прабабушка ничего не говорила, как и о преклонённом колене. Но разве могло быть иначе? Что он сказал тогда юной красавице, что та вспылила и наградила его проклятием? Сколько «пра-» собралось бы в поколениях между ней и Леной? Замок ощутимо отдавал средневековьем. Количество «пра-» Лену волновало мало, а хозяина замка, раз за разом призывавшего потомков той, первой, для избавления от проклятия, становилось жалко. Ни одна ведь не избавила. И ни одна из трёх пытавшихся, кто мог поделиться этой тайной, не призналась почему. Они и в том, кем он стал, не признались. Нельзя. Нарушатся условия. Лишь из маминых намёков понималось, что кем-то чудовищным.
Стоило Лене вспомнить маму, и стало страшно. В этот средневековый антураж вполне вписывался монстр. Дома, когда решалась, страшно не было. Было романтично и виделся не жуткий монстр, а грустный призрак, диктующий дряхлому слуге текст коротких писем.
Кстати, о письмах. Должно быть третье. Прабабушка его находила у камина, на бабушку оно с потолка спикировало, мамино было пришпилено к колонне. Ни в одном из указанных мест ничего не отыскалось. Зато за спиной что-то упало с глухим стуком. Лена вскрикнула и юркнула за осматриваемую колонну, умом понимая, что не спрячет та, в случае чего, не спасёт. И ничто не спрячет и не спасёт. Она полностью во власти неизвестного чудовища. Паника, подобно холоду, обрушилась со всех сторон. Жуткий монстр виделся в углах, хлопал крыльями под потолком, завывал из окон, скрёб когтями каменные плиты полов.
Несколько минут она сидела, сжавшись в комок, закрыв глаза и заткнув уши. Ничего не происходило. Ужас начал отступать, возвращалась способность думать. Будь всё совсем кошмарно, не отпустили бы её сюда. Да и вернулись же все прошлые претендентки на спасение от проклятия, выжили.
Лена осторожно выглянула из ненадёжного убежища. Всё спокойно, никаких монстров. Только рожок завитка, на котором висела сумка, отломился. Падение сумки она и услышала. Сразу стало легче дышать. Лена подобрала сумку, запихнула на место выпавшую косметичку и листок с первым письмом… И нет, что-то её смутило, листок она вытянула обратно. Третье письмо. «Рад что ты пришла. Ужин на столе. Постель приготовлена. Увидимся». Вроде бы всё пока шло цивилизованно, без монстровых кошмаров. Лена опять вернулась к версии грустного призрака и головой покрутила в поисках его самого или хотя бы слуги. Не увидела. Забрала сумку и побрела разыскивать стол и кровать.
*
Искомое обнаружилось в одной комнате. Или палате? Комната к замку не очень подходила. А от палаты веяло больницей. Как и от покоев. В приёмный покой ей точно не хотелось. В общем, с определением помещения она остановилась на спальне. Спальня никакого негатива не вызывала. В ней даже горел камин и было тепло. А вот ужин…
Лена с большим сомнением осмотрела склизкую массу непонятной каши и бледно-жёлтую бурду, отдалённо напоминающую чай. На месте вычурного солидного блюда и изящной чашки тонкого фарфора она бы таким наполнением оскорбилась. На их месте Лена, к счастью, не была, а хозяина отказом от «щедрого» угощения, не задумываясь, оскорбила. Обошлась бабушкиными пирожками и кофе из термоса, чуть ли не насильно вручённого ей мамой.
Кровать скрипела при каждом движении, а от постели несло сыростью и затхлостью. С этим Лена кое-как примирилась, хотя раздеться не решилась. Так и улеглась в джинсах и свитере, заменив подушку собственным пуховиком. Повертелась, устраиваясь поудобнее, усталость быстро взяла своё, и Лена заснула.
Разбудил её совершенно потусторонний визг. Тут же вернулся былой страх. Лена вскочила, готовясь бежать, и плюхнулась обратно, понимая, что бежать некуда, – визжало совсем близко. Она зажмурилась, заткнула уши руками, спасаясь от этого визга, противного и злого. Хорошо, хоть длился он не долго.
Плохо, что едва визг начал стихать, Лена открыла глаза и увидела тень на стене. Напрочь разрушающую образ грустного призрака. Тень была явно мужская, весьма упитанная, низкорослая и сердито топочущая ногами. Да и фиг бы с ней, с тенью. Лена не видела того, кто её отбрасывал. Вот это было по-настоящему страшно.
– Ты где? – едва выдавила она.
Тень немедленно перестала топать, сложила руки на животе и возвестила:
– Я готов простить тебя, недостойная. Лобызай.
– В смысле? – не поняла Лена. – Что простить? Кого целовать?
– Я прощаю твой отказ от моих яств, дозволяю лобызать себя и беру тебя замуж.
– Чего? – Лена даже почувствовала, как у неё лицо вытягивается. – Дозволяешь? А меня спросить?
– Зачем? – удивилась тень. – Довольно того, что дозволил. И счёт не предъявил.
– Счёт?
– За постой, столование и билет на дорогу.
Кажется, вопрос за что сей индивид схлопотал проклятие, отпал сам собой. Остался другой вопрос.
– Ты бы показался, жених. Не в тень же тебя целовать.
Что-то зашуршало и из-за фарфоровой чашки выбрался хомяк. Подбоченился, упёр лапу в толстенький бок и выпятил щёку.
– Лобызай.
Лена расхохоталась:
– Нет уж, хомяком ты симпатичней, – сунула ноги в сапоги, подхватила пуховик с сумкой и ринулась на выход.
– Стой, недостойная! – неслось ей вслед. – Сами же пожалеете! Так и будете одних девок рожать, пока меня не расколдуете.
Лена отвечать не стала, пнула не пожелавшую сразу открыться решётку, едва дождалась, что та начнёт подниматься, поднырнула под неё и скрылась в тумане. Подумаешь, одни девочки в роду рождаются. Не такая уж проблема.
