– Вот именно! - поддакивала Воронцова. - А как обходиться с такими надобно? В монастырь её отправь или в крепость Шлиссельбургскую.
Лизетте хотелось устранить Екатерину. В конце концов, не зря же сегодня ей снилось, будто она стала императрицей.
– Думаешь, без тебя не догадался. - Великий князь не любил, когда его поучали. - Я обещал избавиться от неё и сделаю это. Только скорей бы тётка окаянная отдала Богу душу, - буркнул он.
– Ты ведёшь себя как истинный император. Царственный вид, властный тон, - Воронцова снова льстила великому князю.
– Я знаю, что она изменяет мне, - кипятился великий князь. - Но закрутить интрижку с этим негодным Орловым. Медведь он невоспитанный.
– Оставь Орлова, свет мой. Лучше жену свою воспитывай как следует. А то распоясалась эта дурёха. - Воронцова надула свои толстые губы, отчего сделалась ещё некрасивее.
– Я уж сумею её вымуштровать. Обещаю тебе, Романовна.
«Екатерине не позавидуешь», - подумалось Воронцовой, когда она увидела злорадство, написанное на лице великого князя.
– Только не будь с ней слишком жестоким. Победитель должен проявлять милосердие, - сказала Воронцова.
– Как сочту нужным, так и поступлю, - тоном капризного ребёнка ответил великий князь. Возражать ему было бесполезно.
ГЛАВА 45
25 ноября 1761 года над Царским селом разразилась страшная гроза. Иван Иванович Шувалов находился подле Елизаветы Петровны. У императрицы не было спальни. Каждый раз она проводила ночь в разных дворцовых помещениях. Государыня боялась быть застигнутой врасплох, как Анна Леопольдовна, арестованная в ходе дворцового переворота, возведшего Елизавету на престол. В помещении жарко пылал камин, в канделябрах ярко горели свечи, императрица не спала. За все двадцать лет своего царствования она ни разу не сомкнула глаз ночью. В это время суток она обычно чувствовала какой-то прилив сил - возможно, из-за того, что под покровом темноты ей когда-то удалось совершить свой переворот.
– Гроза, Иваныч. Не к добру это. Слышь, как деревья качаются? - В голосе Елизаветы звучали нотки волнения.
– Более чем странно, Ваше Величество. Никогда на моей памяти таких гроз в ноябре не было, - Шувалов держал себя в руках, хотя что-то подсказывало ему, что это действительно не к добру.
– Двадцать лет назад я заняла престол, я полагала, что у меня всё впереди. А ноне страшной я стала словно химера, - с раздражением сказала Елизавета.
– Ну что за дешперация*, матушка? Вы прекрасны, - Шувалов посмотрел на уставшее и изможденное лицо императрицы. Конечно, она уже не та Афродита, какой была когда-то, но он не может говорить ей горькую правду.
Иван Шувалов поймал на себя пристальный взгляд Елизаветы.
– Что же вы, Иваныч, без меня делать станете?
– Оставьте эти мысли, матушка. Вы жить будете, - Елизавета лишь грустно посмотрела на Ивана Шувалова:
– Мне нестерпимы мысли о смерти, но ещё более невыносима мысль, что императором станет мой племянник Пётр. Кое-какие толковые люди есть, правда, в его окружении. - Императрица тяжело вздохнула. - Я отжила свой век. Эта гроза знак Божий. Надобно мне приготовиться к неотвратимому.
Как только Елизавета Петровна договорила, свеча, стоявшая на туалетном столике, погасла. Гроза продолжала громыхать. Шувалов с ужасом подумал о том, что ждёт их всех, если Елизавета скончается. В эту ночь он почти не спал.
День ото дня силы покидали государыню. Её тревожили напряжённые отношения между великим князем и великой княгиней. На своего племянника она осерчала пуще прежнего, узнав, что тот снова оскорблял последними словами супругу и обвинял её в неверности. В перерывах между припадками Елизавета успевала подписывать документы, в которых даровала свободу заключённым и каторжникам. В последние дни правления, как и в первые, монарху следовало проявлять милосердие.
– Елизавета Петровна скончалась вчера в два часа пополудни. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что её нет, - Шувалов был мрачен как грозовая туча.
– Теперь нами станет править её племянник? Арман-Филипп вспомнил внезапные выстрелы, раздавшиеся посреди бела дня. Оказывается, эти пушки извещали о смерти императрицы.
– Увы, он - законный наследник, - Шувалов бессильно пожал плечами. - Она даже на смертном одре осталась императрицей. Тот же величавый вид, тот же взгляд. Почему Господь всегда забирает лучших? - сетовал Иван Иванович.
– Я сочувствую и вам, и России, сударь. Это невосполнимая утрата, - Арман-Филипп приблизился к Шувалову и обнял, чтобы утешить.
– Благодарю, друг мой, - уткнувшись в его плечо, сказал Шувалов. - Однако подумайте о себе. Вам опасно оставаться в России, когда у нас такой император. - Иван Иванович взял себя в руки и отстранился от Армана-Филиппа.*
– Нет уж. Я никуда не уеду, не брошу свою возлюбленную, - пылко сказал Арман-Филипп.
– Вы - сильный человек. Поверьте мне, - Шувалов грустно улыбнулся ему.
– Я никогда не казался себя сильным. Я просто не умею сдаваться, - философски сказал Арман-Филипп.
– Поверьте мне, именно это и есть признак сильного человека, - задумчиво ответил Шувалов.
Полновластным хозяином Зимнего дворца сделался Пётр III. Елизавета Воронцова вышагивала рядом с ним, аки государыня -императрица. За ней неизменно тянулся тяжёлый шлейф приторных духов.
– А что же, свет мой, по почившей императрице траур чинить не надобно? - поинтересовалась Воронцова. Одетый в голштинский мундир, императоо сиял от радости. Наконец-то он заведёт тут свои порядки.
– Отчего ж? Супруга моя сидит у гроба Елизаветы Петровны, льёт слезы. Того и достаточно, - и он рассмеялся.
– А когда состоится твоя коронация в Кремле? - Император прожег Воронцову гневным взглядом:
– Никогда. Я не желаю короноваться там и презираю православные традиции, как ты знаешь. По примеру своего деда Петра I я стану реформатором. Не зря же мы носим одно имя.
– А где бы ты хотел короноваться? - осторожно поинтересовалась Воронцова.
– Мне пока не до таких мелочей. Есть дела поважнее, - раздражённо буркнул император. - Всё размышляю, куда отправить свою жену - в монастырь или в Шлиссельбургскую крепость. - Он повернулся к Воронцовой и посмотрел на неё так, будто бы вёл допрос.
– Мне представляется, это можно отложить. В начале царствования монарх обычно милует, а не карает, - уклончиво ответила Воронцова.
После недолгих раздумий император произнёс:
– Подумаю, свет мой. Может статься, верну в Петербург людей, сосланных моей взбалмошной тёткой.
1762 год. Петербург
В гербере, как всегда, было многолюдно и шумно. Деревянные столы и обшарпанные стены вновь становились свидетелями ожесточенных споров. Целовальник по понятным причинам избегал обсуждения и казался в своём заведении молчаливой тенью.
– Дурак у нас, а не царь сидит на престоле, - солдат ударил кулаком по столу. - Не желает в Первопрестольной венчаться на царство, завоеваниями раскидывается, Фридрих друг ему сердечный, а на Русь и русский народ плевать нашему государю. Да посмотрите, что происходит! Давеча вот Кенигсберг Фридриху отдал!
– Как ты разговорился, Степаныч! - подал голос один из его сослуживцев. - Воистину язык твой - враг твой. А что, если «Слово и дело»* крикнут?
– Дык упразднили Тайную канцелярию. Али забыл? - Степаныч опустошил чарку с хмельным зельем.
– И всё же наш император гуманный. Ни дыбы при нём не будет, ни казней. Вон сосланных невинно возвращает в Петербург, - заговорил молодой сержант.
Степаныч посмотрел на него так, будто тот нанёс ему личное оскорбление:
– Как же, как же? Кого этот милосердный государь из ссылки-то воротил? Подлеца Бирона, Лестока, этого французского прихвостня, Миниха, губителя русских воинов. А Лопухина - эта никчемная бабенка, мечтавшая нашу матушку, Царствие ей Небесное, - он прервал свою гневную тираду и осенил себя крестным знамением, - сгубить и вернуть трон малолетнему Ивану. Бог ты мой, что со страной-то нашей происходит? - В отчаянном бессилии Степаныч опустился на скамью.
–Да что ты ноешь, как сломанная рука на дурную погоду, - упрекнул Степаныча ещё один бывалый вояка. Вся грудь у него была в медалях словно иконостас. Лицо же испещрено морщинами. Видно, немало сражений выпало на его век. - Опустошим, братцы, чарку за государя нашего Петра. И не Третьего, а Первого, достойного зваться Великим.
– Это, конечно, прекрасно, братцы, пить за здоровье почившего великого императора, но отчего бы не выпить за здравие нашей матушки-императрицы? - вмешался Григорий Орлов, когда все уже опустошили свои чарки.
– Какой ещё матушки? - оскалился один из солдат. - Елизавета Петровна почила в бозе, а широкорожую Лизку на престоле мы не желаем видеть.
– Предлагаю выпить за здоровье матушки нашей Екатерины Алексеевны. Пока супруг её банкетировал* да блуду предавался, она сидела у гроба Елизаветы Петровны. Муж унижает её, грозиться в монастырь отправить, но мы не должны позволить случиться такой несправедливости, - продолжил Григорий Орлов. Его красноречие подействовало на служивых, и они с охотой выпили за здоровье императрицы Екатерины.
– Покуда не заточена она в монастырь, есть вероятие, что народ наш не сделается рабом этих иноземцев, - воскликнул Григорий Орлов.
– Не сделается! - загомонили служивые. - Горой за императрицу нашу встанем!
Княгине Немолочновой её жизнь стала казаться страшным сном. Император решил выдать Наталью Петровну замуж за своего любимчика Шильдкраута. Конечно, почётно быть маркграфиней, но принимать лютеранскую веру?! За что Господь так наказывает её? А жить с таким человеком, как Шильдкраут, разве не кошмар? Ей становилось неприятно от одной только мысли, что произойдёт между ними в первую брачную ночь. А его подарок - шкатулку, украшенную изумрудной лягушкой, ей не хотелось лишний раз брать в руки.
– Помилуйте, царь батюшка. Чем я прогневила вас? Зачем развести меня с моим мужем решили? - Император с презрением посмотрел на княгиню Немолочнову, упавшую перед ним на колени.
– Я решил, что князь Немолочнов вам не подходит. Он говорил мне, что несчастлив с вами, - бросил император
Маркграф и Наталья Петровна, неохотно передшая в новую веру, обвенчались в лютеранской церкви в Ораниенбауме. Поговаривали, будто бы она плакала, соглашаясь стать женой Шильдкраута. Сам же маркграф сиял как новый рубль и якобы сказал своей супруге, что укротит её нрав и сделает послушнее агнца. Император щедро одарил их деньгами, сделал маркргафа своим камергером, а Наталье Петровне подарил большой дом в Петербурге. Её положение при дворе оставалось неизменным.
Александру позабавил этот эпизод, хотя, в общем-то, ей сейчас было не до смеха. Император испытывал к ней большую неприязнь. Чем она ему так не потрафила, она не понимала. Александра боялась, что Пётр III прикажет ей удалиться от двора или, того хуже, выдаст замуж за какого-нибудь голштинца. Однако ничего подобного пока не происходило.
– Скажу вам по секрету, дорогая моя, великая княгиня всячески оберегает вас и защищает перед своим мужем. Она сама рассказывала мне об этом, - собщила Александре княгиня Дашкова.
– Она желает, чтобы я помогала ей? - спросила Александра.
– Ради того всё и делает, - ответила Дашкова. Внезапно Александра почувствовала, что она оказалась в тупике, из которого нет ни одного приемлемого выхода. Или она принимает участие в сомнительной авантюре, или оказывается в опале. «Я не трусиха. Я готова рискнуть, раз уже рисковала столько раз», - подумала Александра, пытаясь приободрить себя. Ей казалось, что впереди её ждут самые серьёзные и страшные испытания, но какие именно - она не могла себе представить.
– Что вы выглядите так, будто вас к публичной экзекуции приговорили? Боязливая вы натура? - саркастично сказала Дашкова.
– Но всецело преданная названной вами особе, - пылко сказала Александра. Она поймала себя на мысли, что начинает выражаться как заговорщица.
Николя Беспалова, в отличие от Александры, не слишком заботили все эти перемены. Его, конечно, расстроила смерть Елизаветы Петровны, но поводов для радости было больше, ведь у дочки наконец-то появился жених - француз.
– За графа де ла Рантье замуж пойдёшь? Что ж, он мне по душе, - говорил Николя. - Благороден, умён, красив. Но вот богат ли?
– Его богатства вы уже перечислили, - дипломатично ответила Александра. Они с Арманом-Филиппом никогда не говорили о таких прозаических вещах, как деньги. Да и не думала она, что он мог быть богатым.
– Что ж, - задумчиво произнёс Николя, - когда свадебку-то играть будем?
– Чтоб свадебку сыграть, он должен принять русское подданство, а император наш вряд ли на это согласится, - Александра расстроенно покачала головой. Если б не Пётр III, они б давно обвенчались и были бы счастливы.
Николя скис:
– Извечно эта политика вмешивается в дела амурные. Так уж и быть, торопить вас не стану.
Екатерина в ту ночь спала очень плохо. Она всё думала о том, как муж унижает её, как он открыто пренебрегает ею ради какой-то Лизеттки Воронцовой. Недавно эта заносчивая особа стала гофмейстериной. А что будет дальше? Неужели всё идёт к низложению законной императрицы и воцарению этой наглой выскочки? На мгновение Екатерине удалось задремать. Никакого облегчения сон не принёс ей. Наоборот - он усилил её душевные страдания. Императрице привиделось, будто бы её в простой чёрной карете увозят в монастырь, а Воронцова, на голове которой сияла большая императорская корона, злорадно смотрела вслед Екатерине. Императрица проснулась в холодном поту. В покоях было жарко, а за окном стояла противная пасмурная погода. Небо было застлано свинцовыми тучами. Внезапно она вспомнила, как вчера император наградил Елизавету Воронцову орденом Святой Екатерины. Экой гордой она выглядела! Мечтала о своей коронации, должно быть. Эта высокая милость означала, что в скором времени император избавится от своей супруги и женится на Воронцовой. С другой стороны, не стоит отчаиваться. У Петра III практически нет поддержки, он ненавидим всеми, а её готовы любить. Зря, что ли, Григорий Орлов старается расположить к императрице военных и просит их пить за здоровье Екатерины? Близится тот час, когда большая императорская корона окажется у неё на голове. «Я не отступлюсь от своей цели. Царствовать или умереть. Недаром я столько лет пыталась расположить к себе русский двор и народ», - и Екатерина почувствовала уверенность в себе. Она не желает быть женой, которую вечно унижают, императрицей, у которой практически нет власти. Она станет самодержицей, какой была Елизавета Петровна.
Словарик:
1.Дешперация - депрессия.
2. «Слово и дело государево» (также «Суд да дело государево») — условное выражение в России XVII–XVIII веков, которое свидетельствовало о готовности дать показания (донос) о известной человеку «неправде на государя» (оскорблении, клевете) или государственном преступлении.
