Сердце его ёкнуло — сейчас он вновь окажется рядом с гробницей своего деда и своих родителей. Там же, с ними, вечным сном спал младший родной брат Хильнарда, Амфотер, умерший в двенадцать лет во время вспышки корхантонского мора. Совсем недавно к ним присоединился Фродмар. А теперь отец дождался своего сына.
Медленно отступив в сторону, Хильнард пропустил вперёд стражу с останками племянника и понуро плетущуюся за ними Сивельду. Во тьме Диона подошла к мужу и ласково тронула за локоть, после повела головой в сторону разверстого входа в склеп, приглашая следовать за опечаленной матерью. Поцеловав жену в щёку, Хильнард с глубоким вздохом вошёл внутрь прохода — солнечного луча, отходящего от зала-солнца. Чёрного луча чёрного солнца.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Хильнард оставил позади себя коридор и вошёл в приземистый склеп. Все стояли у самого входа в него. Сивельда вновь обливалась слезами, положив оба копыта на наглухо закрытый саркофаг с телом мужа. За её спиной высилась приготовленная для Теомарфа гробница, её тяжёлая крышка была прислонена к стене. Стражники опустили деревянный пласт с телом Теомарфа, но не наземь — они продолжали удерживать его на весу.
— Сивельда, — тихо позвал Хильнард пожилую носорожицу.
Мать медленно обернулась. Грустным взором Император указал на тело её сына, которого перед уходом мать должна поцеловать. Тяжело передвигая ноги, Сивельда приблизилась — третий раз за эти дни — к бездыханному Теомарфу и, склонившись, коснулась носом его холодного лба. Хильнард стоял дальше Сивельды, но чувствовал всё усиливающийся с течением времени запах разлагающегося трупа. Сивельда явно не придавала этому значения — перед ней ведь был её единственный сын.
— Мой родной… — чуть слышно прошептала Сивельда, вновь целуя навеки застывшую морду молодого носорога.
Хильнард перешёл к действиям. Велев четырём стражникам держать пласт, он сорвал с шеи перевязь и сам взял тело племянника за ноги. Двое стражников и Диона держали Теомарфа по бокам, а Сивельда и услужливо пришедший на помощь Капрем держали его голову и плечи. Тело уже не разгибалось — оно давно окоченело. С величайшей осторожностью, как будто Теомарф был из хрупкой глины, а не из ссыхающейся плоти, прощающиеся переложили тело внутрь глубокого саркофага. Хильнард заглянул внутрь. Его племянник лежал так же, как и в Соборе — с мечом в копытах, погибший могучий и отважный боец. Сивельда, чуть склонившись, оправляла плащ и смахивала с нагрудника несуществующую пыль. Видимо, хотела, чтобы её любимому сыну не было неудобств в загробной жизни…
Диона тихо заплакала, когда Хильнард приказал закрыть гробницу. Сам чувствуя на глазах слёзы — уже сбился со счёта, сколько раз за эти два дня, — он тепло обнял супругу. Так они и подошли вместе к саркофагу, где навсегда должен был остаться Теомарф.
С гулким стуком крышка плотно легла на огромный гроб, навечно отрезав Теомарфа от этого мира. Звук удара заставил сердце Хильнарда перевернуться и сжаться от боли… но чем была его боль по сравнению с материнским горем? Сивельда продолжала горько плакать, плечи её тряслись. Движимый желанием разделить с ней и так общее горе, Хильнард подошёл к ней и положил копыто на её широкую спину. Носорожица слегка вздрогнула, потом обратила взгляд на родственника-Императора.
— Вы не оставите меня, повелитель? — хриплым шёпотом спросила она.
— Конечно, Сивельда, — поспешно кивнул Хильнард и со всей заботой и теплотой обнял её.
В неровном свете двух или трёх факелов блестели на мордах двух носорожиц слёзы. Хильнард опустил взор на крышку. Он сейчас стоял в изголовье саркофага, и ему казалось, что даже сквозь крышку Теомарф видит его.
— Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, Теомарф, — едва слышно прошелестел Хильнард. — Ты и твой отец… мне отчаянно будет не хватать вас…
Он слышал, как что-то прощальное произнесла Диона. И сразу захотелось ему уйти. Но не хотелось оставлять Сивельду одну.
— Я скоро вернусь, — словно подслушав мысли в голове Хильнарда, сказала Сивельда.
Когда с Теомарфом простились все, кто пришёл с ним, Хильнард пошёл к выходу. Но как будто его кто-то толкнул в спину. Император обернулся. Крупная фигура Сивельды, сгорбившись, стояла в изголовье саркофага. Мать гладила его шершавую крышку. Видимо, уже понимала, что любимый сын встретился с отцом. Сейчас и навсегда.
Десять лет назад. Островная Твердыня. Стефард. I
Чувство голода яростно терзало его большую часть пути, но много сытной пищи он потреблять не мог. Недавно внутри его желудка оказалась простая, но вкусная еда. И, когда качка усилилась, вновь желудок рванулся вместе с едой к горлу. Стефард еле успел добежать до деревянного борта корабля и извергнуть неприятную массу в солёные воды моря. Юноша глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя и побороть новый приступ тошноты, но ему это мало удалось. Внутри по-прежнему будто ворочались змеи, и через несколько мгновений молодой бегемот вновь скрючился над бортом, ощущая, как к морде от потуг прихлынула жарким напором кровь, а глаза заслезились.
Сквозь плеск льющейся в море рвоты Стефард услышал глухой смех и шепотки. Он выпрямился, потирая живот и переводя дыхание, и вытер пасть. Прохладный морской ветер дул ему в морду и мокрые глаза, выбивая из них капли. Стефард обернулся. Издалека двое зверей перебрасывались друг с другом короткими фразами, один из них, молоденький койот, беззастенчиво тыкал лапой в Стефарда. Им морская болезнь была нипочём, на ногах они держались твёрдо и никаких проблем с едой не имели. Слов их Стефард не разобрал, но насмешливый тон говорил сам за себя.
— Снова на том же месте! — раздался рядом знакомый голос.
Стефард потряс головой и обернулся. Справа, рядом с мачтой, стоял источник голоса — плотный, слишком плотный для своего вида лев в короткой полотняной рубахе, тёмно-серых бриджах из парусины и украшенном узорами поясе с коротким мечом. Широкая и пухлая морда зверя казалась ещё шире в ухмылке, полы рубахи и густую бежевую гриву трепал налетающий ветер.
— Плохо, да, мордастый? — спросил Райнальд, не стирая с морды издевательской усмешки. — Может, койку тебе здесь поставить, чтобы не бежал далеко?
Не таясь, он басисто и раскатисто засмеялся. Стефард, лишь с презрением окинув льва и его подрагивающий от смеха толстый бочкообразный живот, не ответил на издёвку.
— Жрать вам надо меньше во время плавания! — продолжал фыркать Райнальд, любовно поглаживая пояс с оружием. Ножны и рукоять меча блестели в солнечных лучах драгоценными камнями.
— Кто бы говорил про еду! — с отвращением отмахнулся от льва Стефард, который был намного крупнее. Желудок вновь взметнулся вверх, и под смех Райнальда бегемот вновь перегнулся через борт в пароксизме тошноты.
— Иди ляг лучше! — раздался за спиной знакомый голос.
Родной голос, но в нём не слышалось сочувствия и заботы. Скорее, пренебрежение. На звук знакомых тяжёлых шагов Стефард нехотя повернулся. Слова срывались с пасти матёрого бегемота, более высокого и плотного, чем Стефард. К нему подошёл его отец, Карлунд. Сын безразлично заглянул в отцовские серо-болотного цвета глаза.
— Я же говорил — не ешь много. И вот видишь, к чему опять привело! — недовольствовал Карлунд. — Нам плыть ещё обратно!
— Я не виноват, что у меня снова приступ, — возразил Стефард.
— Значит, просто пей воду или эль, этого всего в избытке, — повёл вытянутой и широкой мордой бегемот и решительно повернулся к сыну спиной. И сквозь зубы пробурчал: — Что ж ты у меня мягкотелый такой растёшь…
— Зачем нам плыть через весь океан в такую даль, отец? — спросил расстроенный пренебрежительным отношением отца Стефард. — Ради чего?
Только этих слов было достаточно для того, чтобы Карлунд рассвирепел, как доисторический хищник. Его могучие толстые плечи напряглись, и он повернулся, оскалившийся. Звонко стуча по палубе мощными ногами, он приблизился к Стефарду.
— Не выводи меня из себя, мальчишка! — прорычал Карлунд, ткнув его копытом в грудь. В нос Стефарду ударил запах выпитого эля и двойной порции ягодного салата по-вангаторски, причём первый запах ощущался сильнее. — Я тебе не раз приказывал забыть эти слова! Этот вопрос под запретом с самого дня отплытия. А ты чего смехом заливаешься, утробистый? — неожиданно взревел Карлунд, быстро заглянув через плечо. Стефард обернулся. Райнальд позади всё еще пересмеивался. — Я тебе плачу не за смех! Иди и приказывай своим, чтобы рыбу ловили!
Стефард заметил мельком деланно-равнодушное выражения морды Райнальда, когда тот оборвал смех. Лев грузно повернулся и вразвалку пошёл к корме корабля, подрагивая мощным задом и лениво помахивая длинным хвостом. Из частых его разговоров со своими ланкардийцами Стефард слышал, что и сам Райнальд не слишком уважал Карлунда. Когда лев удалился, Карлунд крепко сжал плечо сына.
— Я сказал — не успокоюсь, пока не поквитаюсь с Алкмеоном! — хрипло рычал он. — Ты понял меня? Это из-за него мы скитаемся по океанам и по чужим городам и островам бродимся! Он лишил нас дома, этот хищник! Напомнить тебе о хищниках? И твоей матери?
— Не надо, — угрюмо покачал головой Стефард.
— Тогда держи язык за зубами, иначе высажу на первом попавшемся острове! — пригрозил Карлунд и, гулко топая, удалился.
После этого разговора сердце Стефарда неоднократно сжималось от предчувствия неизбежного пролития крови. В этом плане он хорошо знал своего отца. Карлунд после гибели жены почти всегда был несдержанным и порой буйным, но после того, как он из гордого звания сына правителя превратился в изгоя, его характер стал попросту злобным. Дед Стефарда, правитель Вангатора, одного из островов Островной Твердыни, замыслил неприятное дело — из корыстных побуждений хотел сильно навредить своему союзнику. По влиянию и могуществу дальновидный Алкмеон Медведковски превосходил более скромного Таллада Бига, с чьим островом был заключён, казалось бы, плодотворный союз. С ним образовался Союз Четырёх островов, и остров Вангатор, наряду с Белой Скалой, Ардаросом и Дроффаром, стал его частью. И Таллад решился на предательство и подлость, но его действия обернулись против него последствиями. Таллад был лишён всех званий и титулов и изгнан с Вангатора вместе с семьёй. В нищете и угасла его жизнь. Но потеря отца привела к тому, что в душе Карлунда возгорелась злоба и ненависть к роду Медведковски. Немало времени у него ушло на скитания по столь огромному миру, на то, чтобы якшаться с пиратами и прочими отвергнутыми. Орестия, Анималийская Империя, многочисленные острова, Корхантонский архипелаг, Ланкардия, город Порт-Санбу, жемчужина западной работорговли… Именно в Ланкардии и Порте-Санбу Карлунд нашёл себе мощных союзников, которые ради золота были способны на всё. Так и начался путь Карлунда к мести. И с каждым шагом по суше, с каждым взмахом гребцов вёслами, он был ближе к её осуществлению.
Всё это время Стефард находился рядом с отцом. Нельзя сказать, что он был доволен таким образом жизни скитальца, но и не одобрял стремления отца совершить такой акт мщения. Когда Стефард был младше на несколько лет, деда ему было жаль, но с годами мальчик понимал, что дед затевал что-то недоброе. Стефард рос, росло и его понимание. Как-то раз юноша, когда ему исполнилось пятнадцать лет, прямо высказал отцу это в глаза. Высказался — и поплатился сломанным зубом и несколькими ссадинами от ударов. С того момента Стефард ещё больше боялся отца, а тот не упускал случая указать сыну на его мягкотелость и нежелание отомстить за деда.
— Они лишили нас дома, теперь сами останутся без него! — злопыхал не раз Карлунд, особенно после того, как выпил две чаши эля.
— Неразумно это — нападать туда на одном корабле, отец, — возразил Стефард.
— Неразумно пытаться мешать мне! — взъярился задетый за больное Карлунд. — Если ты не со мной, я не посмотрю, что ты мой сын!
Корабль в распоряжении Карлунда был давно не один. С ним следовало пять кораблей пиратов, с которыми Карлунд успел связаться вскоре после изгнания с Вангатора, и семь больших дрек из Ланкардии. Награбленного за время пиратства хватило, чтобы нанять Райнальда и его наёмников, и осталось, чтобы привлечь на свою сторону больше сил. Но отец был слишком самоуверен и — нельзя отрицать — силён. Злоба и ненависть всегда придавали ему мощи, но часто затмевали его разум.
— Ланкардийские наёмники стойки и непоколебимы! — внушал Карлунд сыну. — Я это делаю, чтобы вернуть наш дом! И ради тебя, как ты не поймёшь!
Часто этими словами, произносимыми суровым тоном, Карлунд заканчивал свои яростные речи. Но Стефард давно был уверен, что отец старается не ради сына, а ради себя. Сможет ли он вернуться и доживать свой век на Вангаторе после мести?
— Вот он, Дроффар!
Карлунд стоял на самом носу ланкардийской дреки Райнальда и смотрел на расстилающийся в нескольких милях вдали огромный остров. Изломистая береговая линия его, с возвышающимися над ней горами, холмами и скалами, уверенно протянулась с востока на запад, теряясь в неизвестных далях. Заходящее солнце заливало оранжевыми потоками стихающее море и живописные панорамы Дроффара. Пасторальную картину заката и местности Карлунд окидывал взором зверя, вплотную подошедшего к своей цели и смотрящего на неё с вожделением. Но эта цель неминуемо будет окрашена в цвет крови, как был уверен Стефард.
— А здесь красиво, — мечтательно произнёс он, забыв, что находится рядом с отцом.
Но на этот раз Карлунд не осадил сына. Он только фыркнул и проворчал:
— Завтра здесь для меня будет красиво!
— Карлунд! — окликнули отца сзади. Неторопливой грузной походкой к Карлунду приближался Райнальд. Бегемот сделал вид, что не расслышал обращения, но Райнальд был настойчив — он подошёл к Карлунду вплотную.
— Мы будем ждать? — спросил он.
— А ты как думал? — гневно рыкнул в ответ Карлунд. — Они живут в тёплое время года на берегу океана, в своём замке. До города три мили, днём они увидят корабли и отправят скоробегов в город. И примчится целое войско на защиту! Скоро ночь, мы высадимся незаметно.
— Если замок не в городе, он охраняется мощной стражей, — напомнил Райнальд.
— А то я не знаю! — рявкнул Карлунд, поворачиваясь ко льву. — У нас больше трёхсот бойцов, также гребцов и маэгхиров, полно оружия, думаешь, не хватит его на всех? Не справимся? Пираты так просто не сдаются, а твои воины сильны и выносливы. — Карлунд презрительно закончил, вновь обращая взор на берег: — Может, кроме тебя — ты же провалишься со своим весом в землю!
Райнальд, привыкший к постоянным насмешкам со стороны Карлунда, не обратил внимания на неприкрытое оскорбление. Стефард знал больное место своего отца — ко всем хищникам он относился предвзято, а насчёт Райнальда ошибался — тот, несмотря на почти медвежью фигуру, был прекрасным бойцом.
— А ты чего молчишь? — окликнул Карлунд сына. — Разве тебя это не касается?
Медленно отступив в сторону, Хильнард пропустил вперёд стражу с останками племянника и понуро плетущуюся за ними Сивельду. Во тьме Диона подошла к мужу и ласково тронула за локоть, после повела головой в сторону разверстого входа в склеп, приглашая следовать за опечаленной матерью. Поцеловав жену в щёку, Хильнард с глубоким вздохом вошёл внутрь прохода — солнечного луча, отходящего от зала-солнца. Чёрного луча чёрного солнца.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Хильнард оставил позади себя коридор и вошёл в приземистый склеп. Все стояли у самого входа в него. Сивельда вновь обливалась слезами, положив оба копыта на наглухо закрытый саркофаг с телом мужа. За её спиной высилась приготовленная для Теомарфа гробница, её тяжёлая крышка была прислонена к стене. Стражники опустили деревянный пласт с телом Теомарфа, но не наземь — они продолжали удерживать его на весу.
— Сивельда, — тихо позвал Хильнард пожилую носорожицу.
Мать медленно обернулась. Грустным взором Император указал на тело её сына, которого перед уходом мать должна поцеловать. Тяжело передвигая ноги, Сивельда приблизилась — третий раз за эти дни — к бездыханному Теомарфу и, склонившись, коснулась носом его холодного лба. Хильнард стоял дальше Сивельды, но чувствовал всё усиливающийся с течением времени запах разлагающегося трупа. Сивельда явно не придавала этому значения — перед ней ведь был её единственный сын.
— Мой родной… — чуть слышно прошептала Сивельда, вновь целуя навеки застывшую морду молодого носорога.
Хильнард перешёл к действиям. Велев четырём стражникам держать пласт, он сорвал с шеи перевязь и сам взял тело племянника за ноги. Двое стражников и Диона держали Теомарфа по бокам, а Сивельда и услужливо пришедший на помощь Капрем держали его голову и плечи. Тело уже не разгибалось — оно давно окоченело. С величайшей осторожностью, как будто Теомарф был из хрупкой глины, а не из ссыхающейся плоти, прощающиеся переложили тело внутрь глубокого саркофага. Хильнард заглянул внутрь. Его племянник лежал так же, как и в Соборе — с мечом в копытах, погибший могучий и отважный боец. Сивельда, чуть склонившись, оправляла плащ и смахивала с нагрудника несуществующую пыль. Видимо, хотела, чтобы её любимому сыну не было неудобств в загробной жизни…
Диона тихо заплакала, когда Хильнард приказал закрыть гробницу. Сам чувствуя на глазах слёзы — уже сбился со счёта, сколько раз за эти два дня, — он тепло обнял супругу. Так они и подошли вместе к саркофагу, где навсегда должен был остаться Теомарф.
С гулким стуком крышка плотно легла на огромный гроб, навечно отрезав Теомарфа от этого мира. Звук удара заставил сердце Хильнарда перевернуться и сжаться от боли… но чем была его боль по сравнению с материнским горем? Сивельда продолжала горько плакать, плечи её тряслись. Движимый желанием разделить с ней и так общее горе, Хильнард подошёл к ней и положил копыто на её широкую спину. Носорожица слегка вздрогнула, потом обратила взгляд на родственника-Императора.
— Вы не оставите меня, повелитель? — хриплым шёпотом спросила она.
— Конечно, Сивельда, — поспешно кивнул Хильнард и со всей заботой и теплотой обнял её.
В неровном свете двух или трёх факелов блестели на мордах двух носорожиц слёзы. Хильнард опустил взор на крышку. Он сейчас стоял в изголовье саркофага, и ему казалось, что даже сквозь крышку Теомарф видит его.
— Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, Теомарф, — едва слышно прошелестел Хильнард. — Ты и твой отец… мне отчаянно будет не хватать вас…
Он слышал, как что-то прощальное произнесла Диона. И сразу захотелось ему уйти. Но не хотелось оставлять Сивельду одну.
— Я скоро вернусь, — словно подслушав мысли в голове Хильнарда, сказала Сивельда.
Когда с Теомарфом простились все, кто пришёл с ним, Хильнард пошёл к выходу. Но как будто его кто-то толкнул в спину. Император обернулся. Крупная фигура Сивельды, сгорбившись, стояла в изголовье саркофага. Мать гладила его шершавую крышку. Видимо, уже понимала, что любимый сын встретился с отцом. Сейчас и навсегда.
Десять лет назад. Островная Твердыня. Стефард. I
Чувство голода яростно терзало его большую часть пути, но много сытной пищи он потреблять не мог. Недавно внутри его желудка оказалась простая, но вкусная еда. И, когда качка усилилась, вновь желудок рванулся вместе с едой к горлу. Стефард еле успел добежать до деревянного борта корабля и извергнуть неприятную массу в солёные воды моря. Юноша глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя и побороть новый приступ тошноты, но ему это мало удалось. Внутри по-прежнему будто ворочались змеи, и через несколько мгновений молодой бегемот вновь скрючился над бортом, ощущая, как к морде от потуг прихлынула жарким напором кровь, а глаза заслезились.
Сквозь плеск льющейся в море рвоты Стефард услышал глухой смех и шепотки. Он выпрямился, потирая живот и переводя дыхание, и вытер пасть. Прохладный морской ветер дул ему в морду и мокрые глаза, выбивая из них капли. Стефард обернулся. Издалека двое зверей перебрасывались друг с другом короткими фразами, один из них, молоденький койот, беззастенчиво тыкал лапой в Стефарда. Им морская болезнь была нипочём, на ногах они держались твёрдо и никаких проблем с едой не имели. Слов их Стефард не разобрал, но насмешливый тон говорил сам за себя.
— Снова на том же месте! — раздался рядом знакомый голос.
Стефард потряс головой и обернулся. Справа, рядом с мачтой, стоял источник голоса — плотный, слишком плотный для своего вида лев в короткой полотняной рубахе, тёмно-серых бриджах из парусины и украшенном узорами поясе с коротким мечом. Широкая и пухлая морда зверя казалась ещё шире в ухмылке, полы рубахи и густую бежевую гриву трепал налетающий ветер.
— Плохо, да, мордастый? — спросил Райнальд, не стирая с морды издевательской усмешки. — Может, койку тебе здесь поставить, чтобы не бежал далеко?
Не таясь, он басисто и раскатисто засмеялся. Стефард, лишь с презрением окинув льва и его подрагивающий от смеха толстый бочкообразный живот, не ответил на издёвку.
— Жрать вам надо меньше во время плавания! — продолжал фыркать Райнальд, любовно поглаживая пояс с оружием. Ножны и рукоять меча блестели в солнечных лучах драгоценными камнями.
— Кто бы говорил про еду! — с отвращением отмахнулся от льва Стефард, который был намного крупнее. Желудок вновь взметнулся вверх, и под смех Райнальда бегемот вновь перегнулся через борт в пароксизме тошноты.
— Иди ляг лучше! — раздался за спиной знакомый голос.
Родной голос, но в нём не слышалось сочувствия и заботы. Скорее, пренебрежение. На звук знакомых тяжёлых шагов Стефард нехотя повернулся. Слова срывались с пасти матёрого бегемота, более высокого и плотного, чем Стефард. К нему подошёл его отец, Карлунд. Сын безразлично заглянул в отцовские серо-болотного цвета глаза.
— Я же говорил — не ешь много. И вот видишь, к чему опять привело! — недовольствовал Карлунд. — Нам плыть ещё обратно!
— Я не виноват, что у меня снова приступ, — возразил Стефард.
— Значит, просто пей воду или эль, этого всего в избытке, — повёл вытянутой и широкой мордой бегемот и решительно повернулся к сыну спиной. И сквозь зубы пробурчал: — Что ж ты у меня мягкотелый такой растёшь…
— Зачем нам плыть через весь океан в такую даль, отец? — спросил расстроенный пренебрежительным отношением отца Стефард. — Ради чего?
Только этих слов было достаточно для того, чтобы Карлунд рассвирепел, как доисторический хищник. Его могучие толстые плечи напряглись, и он повернулся, оскалившийся. Звонко стуча по палубе мощными ногами, он приблизился к Стефарду.
— Не выводи меня из себя, мальчишка! — прорычал Карлунд, ткнув его копытом в грудь. В нос Стефарду ударил запах выпитого эля и двойной порции ягодного салата по-вангаторски, причём первый запах ощущался сильнее. — Я тебе не раз приказывал забыть эти слова! Этот вопрос под запретом с самого дня отплытия. А ты чего смехом заливаешься, утробистый? — неожиданно взревел Карлунд, быстро заглянув через плечо. Стефард обернулся. Райнальд позади всё еще пересмеивался. — Я тебе плачу не за смех! Иди и приказывай своим, чтобы рыбу ловили!
Стефард заметил мельком деланно-равнодушное выражения морды Райнальда, когда тот оборвал смех. Лев грузно повернулся и вразвалку пошёл к корме корабля, подрагивая мощным задом и лениво помахивая длинным хвостом. Из частых его разговоров со своими ланкардийцами Стефард слышал, что и сам Райнальд не слишком уважал Карлунда. Когда лев удалился, Карлунд крепко сжал плечо сына.
— Я сказал — не успокоюсь, пока не поквитаюсь с Алкмеоном! — хрипло рычал он. — Ты понял меня? Это из-за него мы скитаемся по океанам и по чужим городам и островам бродимся! Он лишил нас дома, этот хищник! Напомнить тебе о хищниках? И твоей матери?
— Не надо, — угрюмо покачал головой Стефард.
— Тогда держи язык за зубами, иначе высажу на первом попавшемся острове! — пригрозил Карлунд и, гулко топая, удалился.
После этого разговора сердце Стефарда неоднократно сжималось от предчувствия неизбежного пролития крови. В этом плане он хорошо знал своего отца. Карлунд после гибели жены почти всегда был несдержанным и порой буйным, но после того, как он из гордого звания сына правителя превратился в изгоя, его характер стал попросту злобным. Дед Стефарда, правитель Вангатора, одного из островов Островной Твердыни, замыслил неприятное дело — из корыстных побуждений хотел сильно навредить своему союзнику. По влиянию и могуществу дальновидный Алкмеон Медведковски превосходил более скромного Таллада Бига, с чьим островом был заключён, казалось бы, плодотворный союз. С ним образовался Союз Четырёх островов, и остров Вангатор, наряду с Белой Скалой, Ардаросом и Дроффаром, стал его частью. И Таллад решился на предательство и подлость, но его действия обернулись против него последствиями. Таллад был лишён всех званий и титулов и изгнан с Вангатора вместе с семьёй. В нищете и угасла его жизнь. Но потеря отца привела к тому, что в душе Карлунда возгорелась злоба и ненависть к роду Медведковски. Немало времени у него ушло на скитания по столь огромному миру, на то, чтобы якшаться с пиратами и прочими отвергнутыми. Орестия, Анималийская Империя, многочисленные острова, Корхантонский архипелаг, Ланкардия, город Порт-Санбу, жемчужина западной работорговли… Именно в Ланкардии и Порте-Санбу Карлунд нашёл себе мощных союзников, которые ради золота были способны на всё. Так и начался путь Карлунда к мести. И с каждым шагом по суше, с каждым взмахом гребцов вёслами, он был ближе к её осуществлению.
Всё это время Стефард находился рядом с отцом. Нельзя сказать, что он был доволен таким образом жизни скитальца, но и не одобрял стремления отца совершить такой акт мщения. Когда Стефард был младше на несколько лет, деда ему было жаль, но с годами мальчик понимал, что дед затевал что-то недоброе. Стефард рос, росло и его понимание. Как-то раз юноша, когда ему исполнилось пятнадцать лет, прямо высказал отцу это в глаза. Высказался — и поплатился сломанным зубом и несколькими ссадинами от ударов. С того момента Стефард ещё больше боялся отца, а тот не упускал случая указать сыну на его мягкотелость и нежелание отомстить за деда.
— Они лишили нас дома, теперь сами останутся без него! — злопыхал не раз Карлунд, особенно после того, как выпил две чаши эля.
— Неразумно это — нападать туда на одном корабле, отец, — возразил Стефард.
— Неразумно пытаться мешать мне! — взъярился задетый за больное Карлунд. — Если ты не со мной, я не посмотрю, что ты мой сын!
Корабль в распоряжении Карлунда был давно не один. С ним следовало пять кораблей пиратов, с которыми Карлунд успел связаться вскоре после изгнания с Вангатора, и семь больших дрек из Ланкардии. Награбленного за время пиратства хватило, чтобы нанять Райнальда и его наёмников, и осталось, чтобы привлечь на свою сторону больше сил. Но отец был слишком самоуверен и — нельзя отрицать — силён. Злоба и ненависть всегда придавали ему мощи, но часто затмевали его разум.
— Ланкардийские наёмники стойки и непоколебимы! — внушал Карлунд сыну. — Я это делаю, чтобы вернуть наш дом! И ради тебя, как ты не поймёшь!
Часто этими словами, произносимыми суровым тоном, Карлунд заканчивал свои яростные речи. Но Стефард давно был уверен, что отец старается не ради сына, а ради себя. Сможет ли он вернуться и доживать свой век на Вангаторе после мести?
***
— Вот он, Дроффар!
Карлунд стоял на самом носу ланкардийской дреки Райнальда и смотрел на расстилающийся в нескольких милях вдали огромный остров. Изломистая береговая линия его, с возвышающимися над ней горами, холмами и скалами, уверенно протянулась с востока на запад, теряясь в неизвестных далях. Заходящее солнце заливало оранжевыми потоками стихающее море и живописные панорамы Дроффара. Пасторальную картину заката и местности Карлунд окидывал взором зверя, вплотную подошедшего к своей цели и смотрящего на неё с вожделением. Но эта цель неминуемо будет окрашена в цвет крови, как был уверен Стефард.
— А здесь красиво, — мечтательно произнёс он, забыв, что находится рядом с отцом.
Но на этот раз Карлунд не осадил сына. Он только фыркнул и проворчал:
— Завтра здесь для меня будет красиво!
— Карлунд! — окликнули отца сзади. Неторопливой грузной походкой к Карлунду приближался Райнальд. Бегемот сделал вид, что не расслышал обращения, но Райнальд был настойчив — он подошёл к Карлунду вплотную.
— Мы будем ждать? — спросил он.
— А ты как думал? — гневно рыкнул в ответ Карлунд. — Они живут в тёплое время года на берегу океана, в своём замке. До города три мили, днём они увидят корабли и отправят скоробегов в город. И примчится целое войско на защиту! Скоро ночь, мы высадимся незаметно.
— Если замок не в городе, он охраняется мощной стражей, — напомнил Райнальд.
— А то я не знаю! — рявкнул Карлунд, поворачиваясь ко льву. — У нас больше трёхсот бойцов, также гребцов и маэгхиров, полно оружия, думаешь, не хватит его на всех? Не справимся? Пираты так просто не сдаются, а твои воины сильны и выносливы. — Карлунд презрительно закончил, вновь обращая взор на берег: — Может, кроме тебя — ты же провалишься со своим весом в землю!
Райнальд, привыкший к постоянным насмешкам со стороны Карлунда, не обратил внимания на неприкрытое оскорбление. Стефард знал больное место своего отца — ко всем хищникам он относился предвзято, а насчёт Райнальда ошибался — тот, несмотря на почти медвежью фигуру, был прекрасным бойцом.
— А ты чего молчишь? — окликнул Карлунд сына. — Разве тебя это не касается?
