Отец… Будучи малышом, Стефард с любовью произносил это слово и тянулся к большому и суровому бегемоту своими маленькими копытами. И ведь были же, были такие мгновения, когда Карлунд прогонял с большой морды суровое выражение и улыбался, а потом брал сына в свой крепкий, но по-отцовскому бережный захват. Тогда он действительно любил сына. А теперь те тёплые воспоминания затёрлись, подёрнулись непроглядной пеленой. И ожили в кошмарах, где Карлунд убивал себя самого — прежнего, любящего, понимающего. Это в яви подтверждало существование монстра, в которого превратился отец. И Стефард, бывший во сне ребёнком, с криком, очень похожим на вопль маленькой Мейрэт Медведковски, вскакивал.
Энейрин была обеспокоена его состоянием. Она словно нутром ощущала душевные метания друга и всегда находила слова, чтобы утешить его и успокоить. А Стефарду было страшно неудобно перед Энейрин, которую он будил своими воплями. Они делили одну каюту на двоих, но там была лишь одна кровать, которую Стефард без колебаний отдал медведице, а сам спал на полу. Разбуженная паническим криком друга, Энейрин поспешно вскочила с кровати и подбежала к колотящемуся в дрожи Стефарду.
— Стефард, Стефард, тише, это я, я здесь!
Она легонько похлопала бегемота по щекам обеими лапами, но Стефард не сразу вернулся в действительность. Он продолжал издавать бессвязные крики, пока не увидел перед собой бурую морду медведицы. Глаза её сверкали в темноте. И, как только он увидел её рядом, сразу почувствовал, как действительность невидимым щитом оградила его от кошмара. И этим щитом была для него Энейрин.
— Приди в себя, Стефард, — прошептала она и успокаивающе погладила его широкие плечи и шею.
Сделав несколько глубоких вдохов, Стефард понемногу пришёл в себя, и первыми его осознанными словами были:
— Прости меня… Опять я разбудил тебя.
Юноша всё ещё тяжело дышал, но когда лапы медведицы бережно взяли его широкое копыто, почувствовал, что чувство покоя благодарно ширится внутри потоком. Энейрин держала и гладила его лапу с сестринской лаской и заботой и что-то шептала — тихое и доброе. Стефард опустил голову и, чувствуя тёплые прикосновения мохнатых лап медведицы, вновь прошептал:
— Прости…
— Кошмары никогда не бывают чьей-то волей, Стефард, — проникновенно сказала Энейрин. — Ты слишком много переживаешь. Я понимаю, как тебе больно сейчас, но боль пройдёт.
Оба помолчали. Стефард, пытаясь не опускать нежное тепло Энейрин, тихонько положил копыто ей на плечо. Так они и просидели некоторое время, пытаясь через прикосновения передать друг другу то, что можно было сказать. Затем Стефард спросил:
— Ты знаешь, каково ощущать себя сыном чудовища, Энейрин?
— Я понимаю тебя, Стефард, — тихо ответила медведица. — Но ещё хуже, когда чудовище не только рядом с тобой. Страшнее, когда оно рвёт тебя когтями и беспощадно, с болью вторгается в твое тело и оказывается в тебе, когда его плоть словно обжигает. Когда оно мучит тебя, пытает, калечит душу…
Очень медленно Стефард повернул голову к Энейрин. Он сразу понял, о чём и о ком она говорит. Слова на слух были произнесены спокойно, без боли и переживаний. Но сейчас только Стефард мог понять чувства Энейрин и увидеть то, что скрывалось за хрупким заслоном слов. Боль. Тяжесть. Мучение. Опустошённость. Страх. Эти однородные чувства передались и Стефарду, но смешались с толикой стыда.
— Я совсем забыл о том, что пережила ты, — горько произнёс бегемот. — Прости меня, Энейрин. Тебе ведь было хуже, чем мне.
— Ты смелый юноша, Стефард, — сказала Энейрин. — И ты доказал, что не боишься ни отца, ни врагов. А мне до сих пор страшно.
Стефард вопросительно поднял на неё взгляд.
— Я не маленькая девочка, понимаю, что может последовать после… этого, — замялась на миг Энейрин. Ей было тяжело вспоминать о мучениях, которым подвергал её Эфинарт, но говорила она, в присутствии Стефарда, уже не робея. — Страшно представить, чем может обернуться семя врага внутри…
В темноте Стефард видел, что медведица чуть подрагивала, произнося эти слова. Немного тряслись её плечи, что ощущала лапа Стефарда, лежащая на них. Не зная, как ещё утешить близкое ему одиночество, юноша придвинулся к Энейрин и как можно ласковее обнял её. Медведица уткнулась носом в его грудь, но на этот раз она не плакала. И Стефард понял, что она нашла того, кому сможет довериться после всех событий.
— Не думай об этом выродке, — тихо и решительно велел он. — Просто забудь. Он мёртв, больше он тебя никогда не потревожит. Не бойся никого и ничего. Страх — кандалы ещё хуже рабства. Я не дам никому тебя обидеть. Ведь в конечном счёте это ты меня спасла, помнишь?
Энейрин издала в грудь Стефарду тихий смешок и подняла голову.
— А об этом забудь ты, — сказала она. — Меня спас только ты, Стефард. И я никогда этого не забуду.
Стефард улыбнулся — впервые за долгое время — и бережно погладил медведицу по макушке. Ему нравилось ощущать её тепло, её пушистый мех, нравилось смотреть в красивые глаза с ярким блеском цветущей юности. Пока сердце в мощной груди бегемота отстукивало свои удары, время неслось мимо них обоих, обтекая их, словно гигантская река остров. Прошло совсем немного времени. Воображение Стефарда ясно представляло себе Энейрин — счастливую и не тревожимую ничем.
Так пусть она сейчас будет такой. Сейчас и на долгие годы.
Стефард, закрыв глаза, с любовью и нежностью коснулся широким носом мохнатой щеки медведицы. Он ощущал тёплый и чарующий запах её меха, прижимая её к себе — чувствовал бешеный танец её сердца. Следом Энейрин обняла мощную шею бегемота, а он почувствовал, как по телу пробежала приятная дрожь. Таким волнующим, лёгким и трепетным было прикосновение тёплых и нежных больших медвежьих лап! Эти лапы Стефарду хотелось держать всегда, ощущать пряный запах её меха — тоже. Пушистая морда медведицы ласково тёрлась о шею Стефарда, он ощущал неизъяснимый прилив сладкого возбуждения и растекающееся по груди тепло. Он так и не хотел отпускать её, так и хотел тонуть в её объятиях, наслаждаться её теплом и прикосновениями. Всем телом Энейрин прижималась к Стефарду, а он со всей лаской и любовью, на которую способен, обнимал спасённую им одинокую и добрую медведицу.
Она больше не одинокая. Здесь она под моей защитой. Я буду с ней не только здесь, я уберегу её от любых бед, несмотря ни на что.
Прошло ещё три дня. Всё это время Стефард и Энейрин не разлучались, не отходили друг от друга ни на шаг. Даже на палубу выходили вместе, держась за лапы. Они ловили косые взгляды пиратов, но почти все они здесь опасались Стефарда и не решались говорить что-то ему в глаза. Энейрин любила подолгу смотреть на океан, на его бескрайнее, простирающееся на сотни миль во все стороны лазурное полотно. Стефард часто перехватывал взгляд медведицы и видел, как глаза её подёргивались глухой печалью, когда она смотрела за корму, на весь пройденный за эти дни путь от Дроффара. Там осталась её прежняя жизнь, там резко сломалась её судьба. А Стефард, смотря в ту же сторону, что и возлюбленная, пытался вспомнить скалистый остров Вангатор, который он немного помнил — ведь ещё ребёнком ему пришлось уплыть оттуда, страшась гнева Алкмеона Медведковски.
«Хватит думать об этом! — одёрнул себя Стефард. — Оставь это в прошлом и отпусти, как ветер над океаном…»
Но не так легко было забыть кровавую расправу, учинённую над огромной и могущественной семьёй правителя. Стефард по прошествии этих дней ловил себя на том, что ему не так больно вспоминать об этом, ведь рядом с ним был источник его хорошего расположения и причина всё более часто появляющейся на его широкой морде улыбки. Энейрин. Сейчас она прочно заняла его мысли и чувства, она стала солнцем, освещающим горизонт его жизни и разгоняющим мрак прошлых событий. Бесхитростная и открытая медведица, казалось, несла в себе целый мир, яркий и неописуемый, во всех его красках. И она сама становилась его миром, когда он обнимал её и целовал, когда заглядывал ей в глаза. За сердце юношу всегда хватал юный блеск её очаровательных глаз, их невинное выражение, ещё не утратившее наивной детской простоты и открытости. И рядом с Энейрин все заботы и невзгоды улетали, словно птицы в дальние края… И в юношеской своей горячности Стефард уже строил планы после высадки на континент, к которому они всё приближались и приближались. Он не забывал, что Энейрин — пленница Карлунда и ланкардийцев, и не сомневался, что они решили её судьбу. Но после всех событий в ответе за себя и Энейрин был только Стефард. Он молил Небесного Стража, чтобы тот, оставшийся равнодушным к смерти стольких хороших зверей, уберёг Энейрин от новых испытаний.
Стефард и Энейрин всегда любили стоять у правого борта, повернувшись спиной к другим кораблям. Стефарду не хотелось смотреть на большую ланкардийкую дреку, на которой плыл отец. «И о нём не думай!» — тряхнул головой бегемот. Энейрин стояла перед ним, повернувшись широкой спиной. Стефард с любовью обнял её поперёк живота и положил подбородок на плечо.
— Что будет, когда мы причалим к берегу? — тихо спросила она, и голос её вплёлся в плеск волн, ударяющихся о борт корабля. В голосе её звучал явственный испуг — и Энейрин тоже помнила о своём положении.
— Не бойся, — решительно ответил ей Стефард и, слегка наклонившись, ткнулся носом в её тёплую макушку. Медведица была ниже его больше чем на голову. — Я не позволю отдать тебя в рабство.
Помолчав немного, Энейрин сказала:
— Твой отец — ещё большее чудовище, чем был Эфинарт. Он намного опаснее!
— Я и его смогу остановить, если он решится навредить тебе, — отрезал Стефард. — И защитить тебя я смогу. Мне всё равно, сколько с отцом будет его пиратов или ланкардийцев с их гривастым толстяком!
Энейрин повернулась к нему. Вновь на миг отдавшись теплу и сиянию её глаз, Стефард положил копыта ей на плечи.
— Я люблю тебя, Энейрин, — с чувством сказал он. — Это — главное. Я думаю о тебе и уверен во всём хорошем.
— Стефард, — грустно улыбнулась медведица. — Ты такой юный и простодушный… И сильный, конечно, но что ты сможешь сделать против трёх с лишним сотен пиратов и ланкардийцев? Тогда уж твой отец тебя точно не пощадит!
Стефард приблизил к себе Энейрин.
— Я же сказал тебе. Я… — он коснулся носом её правой щеки. — Тебя… — он поцеловал её в левую щёку. — Люблю. — Третье прикосновение пришлось ей между глаз. — У меня никого не было роднее и ближе, чем ты, милая. И Карлунд мне не указ. Ни он, ни его дорогая шлюха-воин Райнальд из Ланкардии!
Стефард уже через несколько дней после того, как покарал Эфинарта, не называл Карлунда отцом. Только по имени, что лишь подтверждало для Стефарда окончательный разрыв с ним. За прошедшие на этом корабле дни он неохотно говорил с Энейрин об отце, прекрасно поняв, что очень плохо его знал. Мать Стефард мало помнил, лишь по словам Карлунда — он нередко повторял, как он любил свою жену до того, как она погибла из-за истории с хищниками. Теперь Стефард понимал, почему отец пришёл в такое бешенство, когда сын пытался в отчаянии защитить последних Медведковски и когда спас Энейрин. Ответ ведь был на самом виду — Карлунд презирал и ненавидел хищников. Даже в отношении к Райнальду проскальзывали нотки неприязни, хотя перед ним, как Стефард с удовольствием замечал, Карлунд робел.
— Что бы ни было, я буду с тобой, — заверил любимую Стефард и, обняв, прижал Энейрин к себе.
Едва Стефард ступил на причал города Порт-Санбу, как ливень, заслонивший чёрный ночной горизонт, окончился. Небо заволокли тяжёлые тучи задолго до того, как город завиднелся издали. Стефарду это место не понравилось, в такую погоду и особенно в позднее время Порт-Санбу казался мрачным. Расположившийся на большом и высоком острове между окончаниями двух огромных острых мысов, вдающихся глубоко в океан, он напоминал цельный замок, высеченный из камня. Стефард с корабля без всяких эмоций смотрел, стоя под дождём, на скалистую громадину и морской причал у её подножия. Сейчас, когда бегемот наконец оказался на твёрдой и не качающейся в ритм волнам поверхности, из сумрачной хмари лишь слегка побрызгивали холодные капли, а когда Стефард был на корабле, небеса вовсю заходились в холодном плаче. Стефард потряс мокрой головой и накрыл своим плащом Энейрин, которая шла рядом с ним. Но вместе они прошли лишь несколько шагов по мокрым доскам, как раздался зычный и властный оклик Карлунда, заставивший Стефарда с неохотой обернуться:
— Стефард! Иди сюда! И ты тоже, прислуга! — Копыто ткнуло в сторону Энейрин.
Медведица, вздрогнув, крепче стиснула локоть Стефарда.
— Не бойся, — тихо сказал юноша. — Держись меня.
Сохраняя на морде спокойствие, Стефард подошёл к отцу. Но внутри у Стефарда всё сжалось — после пережитого от Карлунда можно было ожидать всего. Энейрин нехотя шла за ним. Карлунд, как только сын предстал перед ним, властно воззрился на него, а медведицу словно не замечал.
— Меня здесь знают, так что не думай сорвать продажу своими выходками! — приказал он.
— Что, решил в очередной раз угрожать мне чьей-то смертью? — угрюмо фыркнул Стефард.
— Здесь уже не я решаю, а он! — Карлунд указал за спину, на толстого Райнальда, затем ткнул Стефарда в грудь кулаком. — Если скажешь хоть слово против меня, то… считай, я тебя предупредил!
— Я тебя тоже предупреждаю — если тронешь хотя бы шерстинку на Энейрин… — прорычал Стефард, но отец оставил его слова без внимания. Счёл их пустыми угрозами.
Со своей дреки спускался Райнальд в сопровождении Альрека и Ренгеля. Ланкардийцы под своей стражей вели пленённых Мейрэт и два десятка дроффарцев с других кораблей. К загоревшимся десяткам огней на причале и на двух кораблях приближалось ещё шесть или семь языков пламени. Прибывших уже шли встречать знакомые Карлунду звери — представитель работорговли Южных земель Анималийской империи, большой паланкин с которым несли четыре мощных тигра. Позади них следовали три вооружённых носорога, а за ними маячили в темноте громадные фигуры двух слонов. Оба что-то тащили за собой. Райнальд приказал своим ланкардийцам зажечь факелы, и стало ещё светлее. Огни осветили испуганные морды пленников, маленькая сестра Акарнана со страхом оглядывалась по сторонам, бешено вертя головой. Карлунд медленно двинулся навстречу пришедшему, когда тигры развернулись и поставили паланкин на деревянный помост причала. Один из тигров осторожно открыл двери, а второй откинул со стены паланкина широкую доску. Она была закреплена так, чтобы потом принять положение, параллельное земле. Открывший двери тигр схватил что-то в охапку и поставил на эту доску. И Стефард понял, для чего она предназначалась. Чтобы стоящий на ней был выше многих, так как его в темноте можно было и не разглядеть.
На искусственном возвышении стоял маленький тёмный соболь. Стефард изумился до предела. Он представлял себе в качестве столь властного торговца рабами матёрого и крупного зверя, больше — бегемота или буйвола. Или, на крайний случай, волка. Но соболь?
Энейрин была обеспокоена его состоянием. Она словно нутром ощущала душевные метания друга и всегда находила слова, чтобы утешить его и успокоить. А Стефарду было страшно неудобно перед Энейрин, которую он будил своими воплями. Они делили одну каюту на двоих, но там была лишь одна кровать, которую Стефард без колебаний отдал медведице, а сам спал на полу. Разбуженная паническим криком друга, Энейрин поспешно вскочила с кровати и подбежала к колотящемуся в дрожи Стефарду.
— Стефард, Стефард, тише, это я, я здесь!
Она легонько похлопала бегемота по щекам обеими лапами, но Стефард не сразу вернулся в действительность. Он продолжал издавать бессвязные крики, пока не увидел перед собой бурую морду медведицы. Глаза её сверкали в темноте. И, как только он увидел её рядом, сразу почувствовал, как действительность невидимым щитом оградила его от кошмара. И этим щитом была для него Энейрин.
— Приди в себя, Стефард, — прошептала она и успокаивающе погладила его широкие плечи и шею.
Сделав несколько глубоких вдохов, Стефард понемногу пришёл в себя, и первыми его осознанными словами были:
— Прости меня… Опять я разбудил тебя.
Юноша всё ещё тяжело дышал, но когда лапы медведицы бережно взяли его широкое копыто, почувствовал, что чувство покоя благодарно ширится внутри потоком. Энейрин держала и гладила его лапу с сестринской лаской и заботой и что-то шептала — тихое и доброе. Стефард опустил голову и, чувствуя тёплые прикосновения мохнатых лап медведицы, вновь прошептал:
— Прости…
— Кошмары никогда не бывают чьей-то волей, Стефард, — проникновенно сказала Энейрин. — Ты слишком много переживаешь. Я понимаю, как тебе больно сейчас, но боль пройдёт.
Оба помолчали. Стефард, пытаясь не опускать нежное тепло Энейрин, тихонько положил копыто ей на плечо. Так они и просидели некоторое время, пытаясь через прикосновения передать друг другу то, что можно было сказать. Затем Стефард спросил:
— Ты знаешь, каково ощущать себя сыном чудовища, Энейрин?
— Я понимаю тебя, Стефард, — тихо ответила медведица. — Но ещё хуже, когда чудовище не только рядом с тобой. Страшнее, когда оно рвёт тебя когтями и беспощадно, с болью вторгается в твое тело и оказывается в тебе, когда его плоть словно обжигает. Когда оно мучит тебя, пытает, калечит душу…
Очень медленно Стефард повернул голову к Энейрин. Он сразу понял, о чём и о ком она говорит. Слова на слух были произнесены спокойно, без боли и переживаний. Но сейчас только Стефард мог понять чувства Энейрин и увидеть то, что скрывалось за хрупким заслоном слов. Боль. Тяжесть. Мучение. Опустошённость. Страх. Эти однородные чувства передались и Стефарду, но смешались с толикой стыда.
— Я совсем забыл о том, что пережила ты, — горько произнёс бегемот. — Прости меня, Энейрин. Тебе ведь было хуже, чем мне.
— Ты смелый юноша, Стефард, — сказала Энейрин. — И ты доказал, что не боишься ни отца, ни врагов. А мне до сих пор страшно.
Стефард вопросительно поднял на неё взгляд.
— Я не маленькая девочка, понимаю, что может последовать после… этого, — замялась на миг Энейрин. Ей было тяжело вспоминать о мучениях, которым подвергал её Эфинарт, но говорила она, в присутствии Стефарда, уже не робея. — Страшно представить, чем может обернуться семя врага внутри…
В темноте Стефард видел, что медведица чуть подрагивала, произнося эти слова. Немного тряслись её плечи, что ощущала лапа Стефарда, лежащая на них. Не зная, как ещё утешить близкое ему одиночество, юноша придвинулся к Энейрин и как можно ласковее обнял её. Медведица уткнулась носом в его грудь, но на этот раз она не плакала. И Стефард понял, что она нашла того, кому сможет довериться после всех событий.
— Не думай об этом выродке, — тихо и решительно велел он. — Просто забудь. Он мёртв, больше он тебя никогда не потревожит. Не бойся никого и ничего. Страх — кандалы ещё хуже рабства. Я не дам никому тебя обидеть. Ведь в конечном счёте это ты меня спасла, помнишь?
Энейрин издала в грудь Стефарду тихий смешок и подняла голову.
— А об этом забудь ты, — сказала она. — Меня спас только ты, Стефард. И я никогда этого не забуду.
Стефард улыбнулся — впервые за долгое время — и бережно погладил медведицу по макушке. Ему нравилось ощущать её тепло, её пушистый мех, нравилось смотреть в красивые глаза с ярким блеском цветущей юности. Пока сердце в мощной груди бегемота отстукивало свои удары, время неслось мимо них обоих, обтекая их, словно гигантская река остров. Прошло совсем немного времени. Воображение Стефарда ясно представляло себе Энейрин — счастливую и не тревожимую ничем.
Так пусть она сейчас будет такой. Сейчас и на долгие годы.
Стефард, закрыв глаза, с любовью и нежностью коснулся широким носом мохнатой щеки медведицы. Он ощущал тёплый и чарующий запах её меха, прижимая её к себе — чувствовал бешеный танец её сердца. Следом Энейрин обняла мощную шею бегемота, а он почувствовал, как по телу пробежала приятная дрожь. Таким волнующим, лёгким и трепетным было прикосновение тёплых и нежных больших медвежьих лап! Эти лапы Стефарду хотелось держать всегда, ощущать пряный запах её меха — тоже. Пушистая морда медведицы ласково тёрлась о шею Стефарда, он ощущал неизъяснимый прилив сладкого возбуждения и растекающееся по груди тепло. Он так и не хотел отпускать её, так и хотел тонуть в её объятиях, наслаждаться её теплом и прикосновениями. Всем телом Энейрин прижималась к Стефарду, а он со всей лаской и любовью, на которую способен, обнимал спасённую им одинокую и добрую медведицу.
Она больше не одинокая. Здесь она под моей защитой. Я буду с ней не только здесь, я уберегу её от любых бед, несмотря ни на что.
***
Прошло ещё три дня. Всё это время Стефард и Энейрин не разлучались, не отходили друг от друга ни на шаг. Даже на палубу выходили вместе, держась за лапы. Они ловили косые взгляды пиратов, но почти все они здесь опасались Стефарда и не решались говорить что-то ему в глаза. Энейрин любила подолгу смотреть на океан, на его бескрайнее, простирающееся на сотни миль во все стороны лазурное полотно. Стефард часто перехватывал взгляд медведицы и видел, как глаза её подёргивались глухой печалью, когда она смотрела за корму, на весь пройденный за эти дни путь от Дроффара. Там осталась её прежняя жизнь, там резко сломалась её судьба. А Стефард, смотря в ту же сторону, что и возлюбленная, пытался вспомнить скалистый остров Вангатор, который он немного помнил — ведь ещё ребёнком ему пришлось уплыть оттуда, страшась гнева Алкмеона Медведковски.
«Хватит думать об этом! — одёрнул себя Стефард. — Оставь это в прошлом и отпусти, как ветер над океаном…»
Но не так легко было забыть кровавую расправу, учинённую над огромной и могущественной семьёй правителя. Стефард по прошествии этих дней ловил себя на том, что ему не так больно вспоминать об этом, ведь рядом с ним был источник его хорошего расположения и причина всё более часто появляющейся на его широкой морде улыбки. Энейрин. Сейчас она прочно заняла его мысли и чувства, она стала солнцем, освещающим горизонт его жизни и разгоняющим мрак прошлых событий. Бесхитростная и открытая медведица, казалось, несла в себе целый мир, яркий и неописуемый, во всех его красках. И она сама становилась его миром, когда он обнимал её и целовал, когда заглядывал ей в глаза. За сердце юношу всегда хватал юный блеск её очаровательных глаз, их невинное выражение, ещё не утратившее наивной детской простоты и открытости. И рядом с Энейрин все заботы и невзгоды улетали, словно птицы в дальние края… И в юношеской своей горячности Стефард уже строил планы после высадки на континент, к которому они всё приближались и приближались. Он не забывал, что Энейрин — пленница Карлунда и ланкардийцев, и не сомневался, что они решили её судьбу. Но после всех событий в ответе за себя и Энейрин был только Стефард. Он молил Небесного Стража, чтобы тот, оставшийся равнодушным к смерти стольких хороших зверей, уберёг Энейрин от новых испытаний.
Стефард и Энейрин всегда любили стоять у правого борта, повернувшись спиной к другим кораблям. Стефарду не хотелось смотреть на большую ланкардийкую дреку, на которой плыл отец. «И о нём не думай!» — тряхнул головой бегемот. Энейрин стояла перед ним, повернувшись широкой спиной. Стефард с любовью обнял её поперёк живота и положил подбородок на плечо.
— Что будет, когда мы причалим к берегу? — тихо спросила она, и голос её вплёлся в плеск волн, ударяющихся о борт корабля. В голосе её звучал явственный испуг — и Энейрин тоже помнила о своём положении.
— Не бойся, — решительно ответил ей Стефард и, слегка наклонившись, ткнулся носом в её тёплую макушку. Медведица была ниже его больше чем на голову. — Я не позволю отдать тебя в рабство.
Помолчав немного, Энейрин сказала:
— Твой отец — ещё большее чудовище, чем был Эфинарт. Он намного опаснее!
— Я и его смогу остановить, если он решится навредить тебе, — отрезал Стефард. — И защитить тебя я смогу. Мне всё равно, сколько с отцом будет его пиратов или ланкардийцев с их гривастым толстяком!
Энейрин повернулась к нему. Вновь на миг отдавшись теплу и сиянию её глаз, Стефард положил копыта ей на плечи.
— Я люблю тебя, Энейрин, — с чувством сказал он. — Это — главное. Я думаю о тебе и уверен во всём хорошем.
— Стефард, — грустно улыбнулась медведица. — Ты такой юный и простодушный… И сильный, конечно, но что ты сможешь сделать против трёх с лишним сотен пиратов и ланкардийцев? Тогда уж твой отец тебя точно не пощадит!
Стефард приблизил к себе Энейрин.
— Я же сказал тебе. Я… — он коснулся носом её правой щеки. — Тебя… — он поцеловал её в левую щёку. — Люблю. — Третье прикосновение пришлось ей между глаз. — У меня никого не было роднее и ближе, чем ты, милая. И Карлунд мне не указ. Ни он, ни его дорогая шлюха-воин Райнальд из Ланкардии!
Стефард уже через несколько дней после того, как покарал Эфинарта, не называл Карлунда отцом. Только по имени, что лишь подтверждало для Стефарда окончательный разрыв с ним. За прошедшие на этом корабле дни он неохотно говорил с Энейрин об отце, прекрасно поняв, что очень плохо его знал. Мать Стефард мало помнил, лишь по словам Карлунда — он нередко повторял, как он любил свою жену до того, как она погибла из-за истории с хищниками. Теперь Стефард понимал, почему отец пришёл в такое бешенство, когда сын пытался в отчаянии защитить последних Медведковски и когда спас Энейрин. Ответ ведь был на самом виду — Карлунд презирал и ненавидел хищников. Даже в отношении к Райнальду проскальзывали нотки неприязни, хотя перед ним, как Стефард с удовольствием замечал, Карлунд робел.
— Что бы ни было, я буду с тобой, — заверил любимую Стефард и, обняв, прижал Энейрин к себе.
***
Едва Стефард ступил на причал города Порт-Санбу, как ливень, заслонивший чёрный ночной горизонт, окончился. Небо заволокли тяжёлые тучи задолго до того, как город завиднелся издали. Стефарду это место не понравилось, в такую погоду и особенно в позднее время Порт-Санбу казался мрачным. Расположившийся на большом и высоком острове между окончаниями двух огромных острых мысов, вдающихся глубоко в океан, он напоминал цельный замок, высеченный из камня. Стефард с корабля без всяких эмоций смотрел, стоя под дождём, на скалистую громадину и морской причал у её подножия. Сейчас, когда бегемот наконец оказался на твёрдой и не качающейся в ритм волнам поверхности, из сумрачной хмари лишь слегка побрызгивали холодные капли, а когда Стефард был на корабле, небеса вовсю заходились в холодном плаче. Стефард потряс мокрой головой и накрыл своим плащом Энейрин, которая шла рядом с ним. Но вместе они прошли лишь несколько шагов по мокрым доскам, как раздался зычный и властный оклик Карлунда, заставивший Стефарда с неохотой обернуться:
— Стефард! Иди сюда! И ты тоже, прислуга! — Копыто ткнуло в сторону Энейрин.
Медведица, вздрогнув, крепче стиснула локоть Стефарда.
— Не бойся, — тихо сказал юноша. — Держись меня.
Сохраняя на морде спокойствие, Стефард подошёл к отцу. Но внутри у Стефарда всё сжалось — после пережитого от Карлунда можно было ожидать всего. Энейрин нехотя шла за ним. Карлунд, как только сын предстал перед ним, властно воззрился на него, а медведицу словно не замечал.
— Меня здесь знают, так что не думай сорвать продажу своими выходками! — приказал он.
— Что, решил в очередной раз угрожать мне чьей-то смертью? — угрюмо фыркнул Стефард.
— Здесь уже не я решаю, а он! — Карлунд указал за спину, на толстого Райнальда, затем ткнул Стефарда в грудь кулаком. — Если скажешь хоть слово против меня, то… считай, я тебя предупредил!
— Я тебя тоже предупреждаю — если тронешь хотя бы шерстинку на Энейрин… — прорычал Стефард, но отец оставил его слова без внимания. Счёл их пустыми угрозами.
Со своей дреки спускался Райнальд в сопровождении Альрека и Ренгеля. Ланкардийцы под своей стражей вели пленённых Мейрэт и два десятка дроффарцев с других кораблей. К загоревшимся десяткам огней на причале и на двух кораблях приближалось ещё шесть или семь языков пламени. Прибывших уже шли встречать знакомые Карлунду звери — представитель работорговли Южных земель Анималийской империи, большой паланкин с которым несли четыре мощных тигра. Позади них следовали три вооружённых носорога, а за ними маячили в темноте громадные фигуры двух слонов. Оба что-то тащили за собой. Райнальд приказал своим ланкардийцам зажечь факелы, и стало ещё светлее. Огни осветили испуганные морды пленников, маленькая сестра Акарнана со страхом оглядывалась по сторонам, бешено вертя головой. Карлунд медленно двинулся навстречу пришедшему, когда тигры развернулись и поставили паланкин на деревянный помост причала. Один из тигров осторожно открыл двери, а второй откинул со стены паланкина широкую доску. Она была закреплена так, чтобы потом принять положение, параллельное земле. Открывший двери тигр схватил что-то в охапку и поставил на эту доску. И Стефард понял, для чего она предназначалась. Чтобы стоящий на ней был выше многих, так как его в темноте можно было и не разглядеть.
На искусственном возвышении стоял маленький тёмный соболь. Стефард изумился до предела. Он представлял себе в качестве столь властного торговца рабами матёрого и крупного зверя, больше — бегемота или буйвола. Или, на крайний случай, волка. Но соболь?
