Так и идет по дворцу богатому, шаг за шагом делает. Знать придворная поклоны отвешивает, да Арнард сквозь них глядит, будто и не люди вокруг, а тени бесплотные. А как в глаза его заглянет кто, так в сторону и шарахается. Ой, и очи жуткие. Нет в них ни помысла, ни жизни, что светом наполнена. Так и шел бы дальше, да открылась дверь высокая, и голос сестрицы в спину позвал:
- Вернулся уж, братец единственный?
Обернулся князь, на Арнику взглядом пустым посмотрел да к ней и направился. Сестрица-то и охнула. В покои свои зашла, брата следом утянула. Обнять хотела, да Арн руки выставил, на сестру взглянул пытливо.
- Знала ль? – спросил только, она головой и поникла.
- Закрыл меня во дворце батюшка, велел к няньке не шастать, а сам гулять повадился. Куда ходил, догадки одни, сам мне не сказывал. А только вчера ко мне заявился, да сильно буйствовал. Говорил, что я потворщица, что позор рода нашего покрыла, обману способствовала. Ночь не спала, у деверей подслушивала. А как услыхала, что к батюшке человек пришел, так под дверь к нему и юркнула. Оттуда всё слышала. А как прознала, так сердце и обмерло. Сама бы к няньке отправилась, чтоб правды дознаться, да выпускать меня отцом не велено, вот и сижу сама, как узница. Девку свою отправила, она к Милолике-то и сбегала, весть страшную принесла. А как узнала я правду страшную, так гонца своего в деревню невесткину и отправила. Пусть и отец ее с матушкой знают, на то право их законное.
Слушает сестру князь пресветлый, головой кивает, да спросил только:
- Оберег мой переда ли Эринушке?
- В тот же день отдала, - кивает Арника.
Усмехнулся князь невесело, на стул тяжело опустился, да взялся за голову:
- Не спас Эринушку оберег княжеский. А любовь княжеская и вовсе сгубила… - и глаза на сестрицу поднял, а в глазах слезы стоят, что выплакать не успел: - Как жить-то теперь, сестрица?
Обняла княжна брата любимого.
- Всё еще сладится, быть тебе счастливу. И жена еще будет любимая, и деток дом полный. Ты только срок дай.
Вскинул взгляд на сестру Арнард, понять ее пытается. Чем утешила? Чем успокоить решила? Жена другая? Деток дом полный? Да какие ж детки, когда сгинула мать их, родить не успев?
- Ночь-то день сменяет, - продолжает утешать Арника, - вот и к тебе рассвет придет. Не вышла любовь первая, вторая получится…
Так и оттолкнул сестру князь пресветлый, в гневе со стула вскочил, слушать княжну не желает.
- О чем ты толкуешь, сестрица? Чем утешить решила? Еще не остыло тело Эринушки, а ты мне уж другую сватаешь? Детей обещаешь, да счастья корзину полную? Где сердце твое, сестра любимая, куда совесть дела?
- Так ведь утешить тебя пытаюсь…
- Не нужно мне твоего утешения!
Хотел уж прочь уйти, да Арника сзади вцепилась, остановила да и обежала вокруг, чтоб в глаза заглянуть.
- Ты чего удумал, князь пресветлый? Куда направился? Почто меч верный сжал? Или задумал ты дело черное? Кого за жену казнить намерился? Никак отцу родному смертью грозить станешь? Так не пущу я тебя, братец единственный, грех это, на отца-то оружие поднимать.
Хмурится Арнард, понять сестру пытается. Не хотел он сейчас и вовсе с кем-то встретится. Хотел в тиши да одиночестве остаться, с потерей своей свыкнуться, горе наружу выпустить. Зверем бы раненым в логове спрятался, да метался там, пока ярость его не утихнет. А там и решение бы принял, как быть ему дальше, какую расплату за смерть жены требовать, да не дала сестрица, остановила, об отце напомнила. Вот и вскипел гнев пресветлого, кровью горячей в голову ударил, да из пут своих уже и не выпустил.
Оттолкнул сестру Арнард, взглядом гневным опалил, да и выйти уж от нее собрался, да прилетел тут крик, будто волк под окном воет раненный:
- Что ж ты князь?! Что ты наделал, пресветлый?! Ты ж защитой ей быть обещал, а сам что же?!
Подошел к окну Арнард да наружу и выглянул. Стоит под дворцом сын кузнецов, словно от ветра качается, да и кричит, на окна глядючи:
- Эринку мою забрал, мужем ей быть собирался, да месяца не прошло, а нет уже моей Эринушки, что ж ты, князь?! Погубил душу светлую! За что, князь?! Она ведь тебя одного любила, тайком на встречи бегала, молвы не боялась. А ты что же? И мне счастья не дал, и себе не отмерил! Где же ты, князь?! Покажись, соперник мой – погубитель! Князь!!!
Кричит Тилис, от горя надрывается, страха не помнит. Да бегут уж к нему стражи дворцовые, скрутить хотят. Как увидал их Арнард, так окно и распахнул:
- Не трогать!
А сам из покоев сестры прочь направился. Сбежал по лестнице белокаменной, да к кузнецу и вышел. Глядит на него, а у самого душа от боли заходится. Вот враг его, стоит, очами сверкает, рубаху на груди рвет:
- Что ж ты, князь наделал? Почто Эринушку сгубил? Ведь беречь обещался, мне Верет сказывал, а вот и нет уж моей ненаглядной. Недолго была счастлива, недолго в женах ходила. Моей бы стала, так и жила бы рядышком, солнцу улыбку дарила. А ты забрал на погибель…
Поник головой кузнец, всхлипнул горько, а после и вовсе на плиты каменные сел. А Арнард на него сверху смотрит, да сказать ему нечего. Прав Тилис, во всем прав. Жила б с ним Эринка, дожила бы до старости, а господское счастье коротким совсем оказалось. Вскинул лицо к небу князюшка, да и завыл отчаянно. Стонет Тилис, в волосы себе вцепился, сидит, качается. А рядом Арнард губы кусает, слезы не сдерживает. Были мужики соперниками, а теперь в горе едины стали. Теперь уж делить им нечего, несчастье обоим в полной мере досталось.
- Что творите вы, бесстыжие?
Старший князь из дворца вышел, очами грозными сверкает.
- Почто псами голодными воете? Мужика прочь прогнать, - велит Олард стражникам. – А ты во дворец ступай, нечего род наш при народе позорить.
Обернулся к отцу Арнард, слезы вмиг и просохли. Сузил очи серые, гневом наполнился, да Тиля собой и закрыл. Меч из ножен вытащил, да отцу в глаза посмотрел.
- Так позорить, князь пресветлый и нечего, - с усмешкой Оларду отвечает. – Нет у тебя ни рода, ни племени, спесь одна ядовитая. Первый ты и есть позорник пресветлый. Где честь твоя, Олард, рожденный в роду Эльгида? Пока сын твой по болтам плутал, пока с нежитью бился, да от колдунов черных землю родную чистил, едва жив остался, ты к жене его ходить повадился. Знаю я, что тебе от Эринки моей было надобно. Полюбовниц знатных тебе уж ненадобно, девку простую подавай. Иль пресытился телесами благородными, батюшка? За зазнобу мою голубку принял, поживиться на чужой любви хотел, да только зазноба женой оказалась, не по нраву пришлось князю гордому. Сгубил душу невинную, за честь бесчестный отомстил. Ты бы сам лучше реку скинулся, чтоб грехи свои смыть многократные. Не дано тебе любви истинной было, так ты чужую порушил. То тебя жрец волшбой венчал, а мой союз сами боги приняли, руны брачные на руках нарисовали. Я душой себе полюбить позволил, а ты вырвал ее, проклятый, да сапогами растоптал.
- Замолчи! – князь кричит. - Как смеешь ты, щенок, отцу речи поганые в лицо говорить?!
Возмутился князь, гневу сыновнему не поверил, да только не шутит Арн. Не осталось у него ни стыда, ни сострадания, боль одна жгучая, да тьма в груди, что душу собой заменила. Вот и рассмеялся он с издевкою:
- Так нет отца у меня! – так и выкрикнул. – Откуда родня у покойников? Не живой я, князь пресветлый, кто ж без души и сердца жить может? Только тело одно и осталось, а ему приказывать нечего.
А народ-то вокруг собирается, князей слушает, рты пораскрыли, во все глаза глядят. Выходит, и у пресветлых неладно бывает, выходит, и за стенами высокими живут несчастливо. Вот тебе и богов посланники. Тут и сестрица к брату с отцом пробилась, даже матушка из склепа своего нос высунула.
- Как не совестно, - укоряет страдалица, - вам о Стигнарде плакать надобно, а вы ор устроили, скорбеть мешаете.
- Вот и вторая покойница, - усмехнулся Арнард криво да на мать указал. – Погрязла в горе своем, матушка, о других позабыла. Очнись, мать, двух сыновей уж нет у тебя! Да тебе и дела нет до младшего, его жизнь за старшего легко бы выменяла. Так возрадуйся, пресветлая, утонул сынок твой, ночью сегодня на дне реки пропал. А впрочем, и тебя уж нет, со Стигнардом в болоте сгинула, а меня с женой в реку отец родной скинул, уморил без жалости. Остались князь-блудник первый, да дочь его двуличная, что Эринку мою душой приняла, а не успел след на земле остыть ее, уже за другую сватать готова, счастья обещает.
- Почто обижаешь, братец? Да почто на нас кричишь? Жену твою уже не вернуть, жить дальше надобно. Ты и сам поймешь, как горе остывать станет, сам слов своих устыдишься. Зло наш батюшка сделал, да у него своя на то правда имеется…
- Да на что мне правда такая?! Жил Арнард – весельчак и гуляка, да полюбить осмелился, против воли людской пошел с богов благословения. Да ведь князю боги-то не указ, он повыше них сидит, видать, коли решенье их оспорить осмелился. Да и боги ваши мне ненадобны. Что за благословение такое, коли дать его дали, а счастья сберечь не помогли?
- Опомнись, братец! Князь ты наследный…
- Нет у отца твоего боле наследников! Был последний, да ему сердце вынули. Только ты не бойся, княжна пресветлая, новых народит. Жену надоевшую в скит к жрице отправит, себе жену молодую возьмет, нарожает еще себе наследников. Уж это-то отец твой умеет. Услаждаться не с мечом по болотам бегать. А мне посередь гадюк делать нечего. Нет у меня боле сродников! Ни отца нет, ни матери, да и сестра вряд ли осталась. А коли рода нет, так и от дома свободен. И в богов ваших боле не верую!
Сказал, будто проклял всех. Меч в ножны вложил, да прочь зашагал. Смотрит вслед сыну князь, дышит тяжко. Да вдруг за грудь схватился и на землю сполз. Закатились очи княжеские, не выдержало сердце пресветлого слов сына младшего.
- Арн! – кричит Арника. – Обернись, братец. Плохо батюшке!
Обернулся Арнард да рукой и махнул:
- Князю князево, пусть его участь боги ваши решают.
Идет Арнард, от дворца удаляется, а с каждым шагом его в груди ком снежный разрастается. Победила огонь стужа лютая, куском льда сердце живое заковала. Был веселый князь молодой, да ушел мертвец бездушный…
Идет по миру весна, как девка румяная, подбоченившись. Капелью звонкой смеется, руками белыми снег с деревьев стряхивает, облака серые разгоняет, солнышко теплое за собой пальчиком манит. Эй, встречайте, люди добрые, вот она я, красавица, сама к вам в гости поспешаю. Хватит спать, лежебоки! Медведей растолкала, шаловливая, зайца за уши дернула, лед речной ножкой разбила, студеной воде дорогу дала. Довольно уж сидеть в унынии!
А люди-то и радуются, шапки с голов стягивают, тулупы теплые да шубы скидывают, Весне до земли кланяются. Уж и травка первая проклюнулась, почки липкие бухнуть стали, то ль не счастье? Схлынула стужа унылая, ветра да метели с собой забрала. Ходят девки глазастые, на парней поглядывают, улыбки таят. А уж парни-то, грудь вперед выпятят, кулаки упрут в боки, на девок глядя, ухмыляются. Мужики да бабы усмехаются, на молодость горячую любуются. Старики и те к солнышку доброму тянутся.
А уж ребятня-то веселая, что галчата бойкие по лужам носятся, друг на друга водой брызгают, хохочут, заливаются. А пес-то дворовый вокруг них так и прыгает, хвостом виляет от радости. Ох, потеха знатная! На заборе кот сидит, глаза важно щурит, ему прыгать не положено, что твой князь собой гордится. А уж птицы расчирикались, Весне-матушке песни поют хвалебные. Жизнь-то опять наладилась!
Отделился от ребятни малец бойкий, кота важного приметил. Шапку теплую, что мамка надеть велела, прочь откинул, волосами тряхнул, да к коту подобрался. А волосы-то ореха цветом спелого, а глаза дымкой серой кажутся. Ох, и пригож малец ликом чистым, да шаловливый больно, непоседливый. Вот и коту теперь достанется, не будет на заборах рассиживать, важностью своей хвастать.
Потянулся парнишка, хотел кота за лапу поймать, да тот возьми и спрыгни, а шалун за доску старую зацепился, так с забором-то вместе на землю и упал. Бежит из дома хозяин сердитый, трясет кулаками, плетей дать грозится. Да не боится его малец, мамка-то пострашнее будет. Как за ухо ухватится, так потом и горит ухо, как огонь красное.
Только вспомнить успел, а уж она к сыну-то поспешает, очами синими сверкает грозно. Охнул парнишка, шапку схватил да прочь кинулся, а вслед уж мамкин крик несется:
- Арн! А ну стой, поросенок вертлявый!
- Ну, вот еще, - ворчит малец по-тихому. – Дурака другого сыщи, а мне ухи дороги. Эти сорвешь, других уж не вырастет.
Да и юркнул мышонком меж домами соседскими. А матушка-то следом шагает, ухмыляется, спуску давать не хочет. Хоть и любит сына, а всё ж за проступок и награда полагается, вот и идет мамка строгая, Арна выглядывает. А как след озорника простыл, так и остановилась, руки вскинула. А с ладоней свет зеленый полился, в ком собрался, да псом и обернулся. Бежит по улице пес зеленый, народу на радость. Вот и стоят, глазеют да посмеиваются. Не в первый уж раз шалуна пес волшебный ищет, да каждый раз потехой поиск оборачивается.
А малец-то на забор соседский лезет, в сарае чужом схорониться хочет. Да только, как на забор забрался да назад поглядел, так псу кулаком-то и погрозил.
- У-у-у, тоска зеленая!
Спрыгнул на двор чужой, к сараюшке кинулся. Дверь за собой закрыл да к ней спиной прижался. Сам-то дышит тяжко, успел набегаться. Только ведь хоть полжизни бегай, а от мамки не укроешься, враз найдет да всё одно воздаст за шалости. Чай, не баба какая родительница – жрица старшая, первая у богини помощница. А как заругает мамка, так защитники-то и слепнут будто. Ни дух сродника, ни оберег батькин супротив нее не откликнутся. А дядька-дух еще и усмехаться станет да пальцем племяшу угрожать. Такой уж он дядька Стигнард, от любой беды закроет, а против мамки не попрет. Повернулся Арнард младший, а и точно, стоит дух, посмеивается, на попытку спасения глядючи. Погрозил и ему кулаком парнишка, да губы-то обиженно и надул - сродник еще называется. А дядька головой качает, а всё одно веселится. И грози ты ему, хоть, как мельница ветряная, ручищами махай, да что ему, духу, сделается? Не улетит, не развеется, накрепко рядом держаться станет, кровью родной привязанный.
Шмыгнул носом парнишка, да кулаком его утер, после к двери развернулся, подглядеть собрался, да так на зад свой и шлепнулся. Торчит из двери голова зеленая, зубастой пастью ухмыляется. Нашел сыскарь волшебный, опять работу выполнил. А малец на него с полу сердито смотрит, руки на груди сложил да головой помотал.
- Не выйду я, - говорит Арнард, - так мамке и докладывай.
Да псу-то что? Не для разговоров послан. Дверь-то зеленью вспыхнула да и истаяла, проход открывая. Ухватил пес мальца за ногу, за собой и поволок, а как из сарая вытащил, так дверь на место и встала, будто и не трогали. Визжит парнишка, за что ни попадя хватается, второй ногой пса мамкиного по морде колотит, да только тому удары эти, что укусы комариные, даже не кривится.
- Сам пойду! – кричит малец, шапкой размахивая.
Пес его и выпустил, да только Арн идти не подумал, так и дал стрекача, да только себе хуже сделал. Отловил его пес волшебный, в три раза выше стал, да и схватил мальца за шиворот, как щенка шкодливого к хозяйке понес.
- Вернулся уж, братец единственный?
Обернулся князь, на Арнику взглядом пустым посмотрел да к ней и направился. Сестрица-то и охнула. В покои свои зашла, брата следом утянула. Обнять хотела, да Арн руки выставил, на сестру взглянул пытливо.
- Знала ль? – спросил только, она головой и поникла.
- Закрыл меня во дворце батюшка, велел к няньке не шастать, а сам гулять повадился. Куда ходил, догадки одни, сам мне не сказывал. А только вчера ко мне заявился, да сильно буйствовал. Говорил, что я потворщица, что позор рода нашего покрыла, обману способствовала. Ночь не спала, у деверей подслушивала. А как услыхала, что к батюшке человек пришел, так под дверь к нему и юркнула. Оттуда всё слышала. А как прознала, так сердце и обмерло. Сама бы к няньке отправилась, чтоб правды дознаться, да выпускать меня отцом не велено, вот и сижу сама, как узница. Девку свою отправила, она к Милолике-то и сбегала, весть страшную принесла. А как узнала я правду страшную, так гонца своего в деревню невесткину и отправила. Пусть и отец ее с матушкой знают, на то право их законное.
Слушает сестру князь пресветлый, головой кивает, да спросил только:
- Оберег мой переда ли Эринушке?
- В тот же день отдала, - кивает Арника.
Усмехнулся князь невесело, на стул тяжело опустился, да взялся за голову:
- Не спас Эринушку оберег княжеский. А любовь княжеская и вовсе сгубила… - и глаза на сестрицу поднял, а в глазах слезы стоят, что выплакать не успел: - Как жить-то теперь, сестрица?
Обняла княжна брата любимого.
- Всё еще сладится, быть тебе счастливу. И жена еще будет любимая, и деток дом полный. Ты только срок дай.
Вскинул взгляд на сестру Арнард, понять ее пытается. Чем утешила? Чем успокоить решила? Жена другая? Деток дом полный? Да какие ж детки, когда сгинула мать их, родить не успев?
- Ночь-то день сменяет, - продолжает утешать Арника, - вот и к тебе рассвет придет. Не вышла любовь первая, вторая получится…
Так и оттолкнул сестру князь пресветлый, в гневе со стула вскочил, слушать княжну не желает.
- О чем ты толкуешь, сестрица? Чем утешить решила? Еще не остыло тело Эринушки, а ты мне уж другую сватаешь? Детей обещаешь, да счастья корзину полную? Где сердце твое, сестра любимая, куда совесть дела?
- Так ведь утешить тебя пытаюсь…
- Не нужно мне твоего утешения!
Хотел уж прочь уйти, да Арника сзади вцепилась, остановила да и обежала вокруг, чтоб в глаза заглянуть.
- Ты чего удумал, князь пресветлый? Куда направился? Почто меч верный сжал? Или задумал ты дело черное? Кого за жену казнить намерился? Никак отцу родному смертью грозить станешь? Так не пущу я тебя, братец единственный, грех это, на отца-то оружие поднимать.
Хмурится Арнард, понять сестру пытается. Не хотел он сейчас и вовсе с кем-то встретится. Хотел в тиши да одиночестве остаться, с потерей своей свыкнуться, горе наружу выпустить. Зверем бы раненым в логове спрятался, да метался там, пока ярость его не утихнет. А там и решение бы принял, как быть ему дальше, какую расплату за смерть жены требовать, да не дала сестрица, остановила, об отце напомнила. Вот и вскипел гнев пресветлого, кровью горячей в голову ударил, да из пут своих уже и не выпустил.
Оттолкнул сестру Арнард, взглядом гневным опалил, да и выйти уж от нее собрался, да прилетел тут крик, будто волк под окном воет раненный:
- Что ж ты князь?! Что ты наделал, пресветлый?! Ты ж защитой ей быть обещал, а сам что же?!
Подошел к окну Арнард да наружу и выглянул. Стоит под дворцом сын кузнецов, словно от ветра качается, да и кричит, на окна глядючи:
- Эринку мою забрал, мужем ей быть собирался, да месяца не прошло, а нет уже моей Эринушки, что ж ты, князь?! Погубил душу светлую! За что, князь?! Она ведь тебя одного любила, тайком на встречи бегала, молвы не боялась. А ты что же? И мне счастья не дал, и себе не отмерил! Где же ты, князь?! Покажись, соперник мой – погубитель! Князь!!!
Кричит Тилис, от горя надрывается, страха не помнит. Да бегут уж к нему стражи дворцовые, скрутить хотят. Как увидал их Арнард, так окно и распахнул:
- Не трогать!
А сам из покоев сестры прочь направился. Сбежал по лестнице белокаменной, да к кузнецу и вышел. Глядит на него, а у самого душа от боли заходится. Вот враг его, стоит, очами сверкает, рубаху на груди рвет:
- Что ж ты, князь наделал? Почто Эринушку сгубил? Ведь беречь обещался, мне Верет сказывал, а вот и нет уж моей ненаглядной. Недолго была счастлива, недолго в женах ходила. Моей бы стала, так и жила бы рядышком, солнцу улыбку дарила. А ты забрал на погибель…
Поник головой кузнец, всхлипнул горько, а после и вовсе на плиты каменные сел. А Арнард на него сверху смотрит, да сказать ему нечего. Прав Тилис, во всем прав. Жила б с ним Эринка, дожила бы до старости, а господское счастье коротким совсем оказалось. Вскинул лицо к небу князюшка, да и завыл отчаянно. Стонет Тилис, в волосы себе вцепился, сидит, качается. А рядом Арнард губы кусает, слезы не сдерживает. Были мужики соперниками, а теперь в горе едины стали. Теперь уж делить им нечего, несчастье обоим в полной мере досталось.
- Что творите вы, бесстыжие?
Старший князь из дворца вышел, очами грозными сверкает.
- Почто псами голодными воете? Мужика прочь прогнать, - велит Олард стражникам. – А ты во дворец ступай, нечего род наш при народе позорить.
Обернулся к отцу Арнард, слезы вмиг и просохли. Сузил очи серые, гневом наполнился, да Тиля собой и закрыл. Меч из ножен вытащил, да отцу в глаза посмотрел.
- Так позорить, князь пресветлый и нечего, - с усмешкой Оларду отвечает. – Нет у тебя ни рода, ни племени, спесь одна ядовитая. Первый ты и есть позорник пресветлый. Где честь твоя, Олард, рожденный в роду Эльгида? Пока сын твой по болтам плутал, пока с нежитью бился, да от колдунов черных землю родную чистил, едва жив остался, ты к жене его ходить повадился. Знаю я, что тебе от Эринки моей было надобно. Полюбовниц знатных тебе уж ненадобно, девку простую подавай. Иль пресытился телесами благородными, батюшка? За зазнобу мою голубку принял, поживиться на чужой любви хотел, да только зазноба женой оказалась, не по нраву пришлось князю гордому. Сгубил душу невинную, за честь бесчестный отомстил. Ты бы сам лучше реку скинулся, чтоб грехи свои смыть многократные. Не дано тебе любви истинной было, так ты чужую порушил. То тебя жрец волшбой венчал, а мой союз сами боги приняли, руны брачные на руках нарисовали. Я душой себе полюбить позволил, а ты вырвал ее, проклятый, да сапогами растоптал.
- Замолчи! – князь кричит. - Как смеешь ты, щенок, отцу речи поганые в лицо говорить?!
Возмутился князь, гневу сыновнему не поверил, да только не шутит Арн. Не осталось у него ни стыда, ни сострадания, боль одна жгучая, да тьма в груди, что душу собой заменила. Вот и рассмеялся он с издевкою:
- Так нет отца у меня! – так и выкрикнул. – Откуда родня у покойников? Не живой я, князь пресветлый, кто ж без души и сердца жить может? Только тело одно и осталось, а ему приказывать нечего.
А народ-то вокруг собирается, князей слушает, рты пораскрыли, во все глаза глядят. Выходит, и у пресветлых неладно бывает, выходит, и за стенами высокими живут несчастливо. Вот тебе и богов посланники. Тут и сестрица к брату с отцом пробилась, даже матушка из склепа своего нос высунула.
- Как не совестно, - укоряет страдалица, - вам о Стигнарде плакать надобно, а вы ор устроили, скорбеть мешаете.
- Вот и вторая покойница, - усмехнулся Арнард криво да на мать указал. – Погрязла в горе своем, матушка, о других позабыла. Очнись, мать, двух сыновей уж нет у тебя! Да тебе и дела нет до младшего, его жизнь за старшего легко бы выменяла. Так возрадуйся, пресветлая, утонул сынок твой, ночью сегодня на дне реки пропал. А впрочем, и тебя уж нет, со Стигнардом в болоте сгинула, а меня с женой в реку отец родной скинул, уморил без жалости. Остались князь-блудник первый, да дочь его двуличная, что Эринку мою душой приняла, а не успел след на земле остыть ее, уже за другую сватать готова, счастья обещает.
- Почто обижаешь, братец? Да почто на нас кричишь? Жену твою уже не вернуть, жить дальше надобно. Ты и сам поймешь, как горе остывать станет, сам слов своих устыдишься. Зло наш батюшка сделал, да у него своя на то правда имеется…
- Да на что мне правда такая?! Жил Арнард – весельчак и гуляка, да полюбить осмелился, против воли людской пошел с богов благословения. Да ведь князю боги-то не указ, он повыше них сидит, видать, коли решенье их оспорить осмелился. Да и боги ваши мне ненадобны. Что за благословение такое, коли дать его дали, а счастья сберечь не помогли?
- Опомнись, братец! Князь ты наследный…
- Нет у отца твоего боле наследников! Был последний, да ему сердце вынули. Только ты не бойся, княжна пресветлая, новых народит. Жену надоевшую в скит к жрице отправит, себе жену молодую возьмет, нарожает еще себе наследников. Уж это-то отец твой умеет. Услаждаться не с мечом по болотам бегать. А мне посередь гадюк делать нечего. Нет у меня боле сродников! Ни отца нет, ни матери, да и сестра вряд ли осталась. А коли рода нет, так и от дома свободен. И в богов ваших боле не верую!
Сказал, будто проклял всех. Меч в ножны вложил, да прочь зашагал. Смотрит вслед сыну князь, дышит тяжко. Да вдруг за грудь схватился и на землю сполз. Закатились очи княжеские, не выдержало сердце пресветлого слов сына младшего.
- Арн! – кричит Арника. – Обернись, братец. Плохо батюшке!
Обернулся Арнард да рукой и махнул:
- Князю князево, пусть его участь боги ваши решают.
Идет Арнард, от дворца удаляется, а с каждым шагом его в груди ком снежный разрастается. Победила огонь стужа лютая, куском льда сердце живое заковала. Был веселый князь молодой, да ушел мертвец бездушный…
Часть вторая. Глава 1
Идет по миру весна, как девка румяная, подбоченившись. Капелью звонкой смеется, руками белыми снег с деревьев стряхивает, облака серые разгоняет, солнышко теплое за собой пальчиком манит. Эй, встречайте, люди добрые, вот она я, красавица, сама к вам в гости поспешаю. Хватит спать, лежебоки! Медведей растолкала, шаловливая, зайца за уши дернула, лед речной ножкой разбила, студеной воде дорогу дала. Довольно уж сидеть в унынии!
А люди-то и радуются, шапки с голов стягивают, тулупы теплые да шубы скидывают, Весне до земли кланяются. Уж и травка первая проклюнулась, почки липкие бухнуть стали, то ль не счастье? Схлынула стужа унылая, ветра да метели с собой забрала. Ходят девки глазастые, на парней поглядывают, улыбки таят. А уж парни-то, грудь вперед выпятят, кулаки упрут в боки, на девок глядя, ухмыляются. Мужики да бабы усмехаются, на молодость горячую любуются. Старики и те к солнышку доброму тянутся.
А уж ребятня-то веселая, что галчата бойкие по лужам носятся, друг на друга водой брызгают, хохочут, заливаются. А пес-то дворовый вокруг них так и прыгает, хвостом виляет от радости. Ох, потеха знатная! На заборе кот сидит, глаза важно щурит, ему прыгать не положено, что твой князь собой гордится. А уж птицы расчирикались, Весне-матушке песни поют хвалебные. Жизнь-то опять наладилась!
Отделился от ребятни малец бойкий, кота важного приметил. Шапку теплую, что мамка надеть велела, прочь откинул, волосами тряхнул, да к коту подобрался. А волосы-то ореха цветом спелого, а глаза дымкой серой кажутся. Ох, и пригож малец ликом чистым, да шаловливый больно, непоседливый. Вот и коту теперь достанется, не будет на заборах рассиживать, важностью своей хвастать.
Потянулся парнишка, хотел кота за лапу поймать, да тот возьми и спрыгни, а шалун за доску старую зацепился, так с забором-то вместе на землю и упал. Бежит из дома хозяин сердитый, трясет кулаками, плетей дать грозится. Да не боится его малец, мамка-то пострашнее будет. Как за ухо ухватится, так потом и горит ухо, как огонь красное.
Только вспомнить успел, а уж она к сыну-то поспешает, очами синими сверкает грозно. Охнул парнишка, шапку схватил да прочь кинулся, а вслед уж мамкин крик несется:
- Арн! А ну стой, поросенок вертлявый!
- Ну, вот еще, - ворчит малец по-тихому. – Дурака другого сыщи, а мне ухи дороги. Эти сорвешь, других уж не вырастет.
Да и юркнул мышонком меж домами соседскими. А матушка-то следом шагает, ухмыляется, спуску давать не хочет. Хоть и любит сына, а всё ж за проступок и награда полагается, вот и идет мамка строгая, Арна выглядывает. А как след озорника простыл, так и остановилась, руки вскинула. А с ладоней свет зеленый полился, в ком собрался, да псом и обернулся. Бежит по улице пес зеленый, народу на радость. Вот и стоят, глазеют да посмеиваются. Не в первый уж раз шалуна пес волшебный ищет, да каждый раз потехой поиск оборачивается.
А малец-то на забор соседский лезет, в сарае чужом схорониться хочет. Да только, как на забор забрался да назад поглядел, так псу кулаком-то и погрозил.
- У-у-у, тоска зеленая!
Спрыгнул на двор чужой, к сараюшке кинулся. Дверь за собой закрыл да к ней спиной прижался. Сам-то дышит тяжко, успел набегаться. Только ведь хоть полжизни бегай, а от мамки не укроешься, враз найдет да всё одно воздаст за шалости. Чай, не баба какая родительница – жрица старшая, первая у богини помощница. А как заругает мамка, так защитники-то и слепнут будто. Ни дух сродника, ни оберег батькин супротив нее не откликнутся. А дядька-дух еще и усмехаться станет да пальцем племяшу угрожать. Такой уж он дядька Стигнард, от любой беды закроет, а против мамки не попрет. Повернулся Арнард младший, а и точно, стоит дух, посмеивается, на попытку спасения глядючи. Погрозил и ему кулаком парнишка, да губы-то обиженно и надул - сродник еще называется. А дядька головой качает, а всё одно веселится. И грози ты ему, хоть, как мельница ветряная, ручищами махай, да что ему, духу, сделается? Не улетит, не развеется, накрепко рядом держаться станет, кровью родной привязанный.
Шмыгнул носом парнишка, да кулаком его утер, после к двери развернулся, подглядеть собрался, да так на зад свой и шлепнулся. Торчит из двери голова зеленая, зубастой пастью ухмыляется. Нашел сыскарь волшебный, опять работу выполнил. А малец на него с полу сердито смотрит, руки на груди сложил да головой помотал.
- Не выйду я, - говорит Арнард, - так мамке и докладывай.
Да псу-то что? Не для разговоров послан. Дверь-то зеленью вспыхнула да и истаяла, проход открывая. Ухватил пес мальца за ногу, за собой и поволок, а как из сарая вытащил, так дверь на место и встала, будто и не трогали. Визжит парнишка, за что ни попадя хватается, второй ногой пса мамкиного по морде колотит, да только тому удары эти, что укусы комариные, даже не кривится.
- Сам пойду! – кричит малец, шапкой размахивая.
Пес его и выпустил, да только Арн идти не подумал, так и дал стрекача, да только себе хуже сделал. Отловил его пес волшебный, в три раза выше стал, да и схватил мальца за шиворот, как щенка шкодливого к хозяйке понес.
