- Кому жизнь дорога, тот сделает, как велено. Кому добро свое жальче, на нем помирать станет. О детях подумайте! Что сердцу дороже вашему? Кровь их на сундуках с душегрейками, или улыбка счастливая на устах живых? Иль народ Бавлина и вовсе совести лишился, что жизнь за злато отдать готов? Так вы скажите, люди добрые, мы вам путь в чистилище поганое откроем, Дух Черный вас уж ждет с поклонением.
- Так ведь же нажито…
Начала было баба одна, другие кивать принялись, да опять гневом сверкнули очи синие:
- Я за дом твой, да гусей с коровою кровь свою лить не стану, - так ответила жрица старшая. – Я за жизнь твою меч подниму, за душу чистую, за землю родную да веру правую. За детей ваших на поле бранное выйду. А за хлам и пальцем о палец бить не буду. Гори они все огнем яростным! Дом новый отстроить можно, а жизнь-то кто вернет?! Никого неволить не стану. Кому жить хочется, тот меня послушает. Тот, кто останется, пусть сам судьбу свою решает. Пусть хоть сам на цепь вместо пса сядет, да на ратников Анвела тявкает, от тряпья да чести дочерей своих их отгоняет. Даю вам времени до заката, кто не явится, того звать не буду.
Сказала и в храм вернулась. А за матерью уж сын поспешает. Глаза серые, будто небо грозовое сделались, а за ним и Михай поспешает, в спину Эрин глядит упрямо. Обернулась она, руки на груди сложила и глядит насмешливо. Что стар, что мал – все вояки знатные.
- Почто гонишь, матушка? – Арнард насупился. – Как я тебя одну оставлю? Я – мужик, ты – баба слабая.
- Не перечь матери, - строго молвил Михай, да и отвесил затрещину внуку названному.
- Почто бьешь, дядька? – малец губы надул, затылок трет, жалеет.
- За грубость да за непослушание, - ответил первак бывший, а сам на жрицу с укором смотрит: - Почто прочь прогоняешь, Эрин? Иль доверия Михаю нет? Кто тебя от меча собой закроет?
- Как сам перечить, так можно, а мне так оплеухи отвешиваешь, - сопит Арн ежом колючим. – Я тоже, вон, защищать хочу, а меня с глаз спроваживают.
- Мал ты еще, защитничек, - отвечает Михай, да сынку княжеском прыти не занимать, за словом в карман не лазает:
- А ты пень старый, Михай. А всё одно в поле рвешься. Как дадут мечом, так труха и посыплется.
Тут уж не только вторую оплеуху словил, теперь и мамка за ухо дернула. Вскрикнул Арн, да назад попятился. На дядьку и мать глядит обиженно, нос рукавом утирает:
- Совсем дитятю замучили, - говорит малец жалостливо. – То бьете, то ругаете. То друг за дружкой, то скопом общим. Хорошо, дядька Стигнард дух, а то б втроем пыль выколачивали.
- А ты, сынок, поближе-то подойди, да на судьбу пожалуйся, - говорит мамка ласково, да только сын этой ласке не верит. Знает уж науку строгую, да и грех свой видит, да прощения просить не спешит. Опять носом шмыгает да глядит сердито:
- Вот был бы рядом батюшка, так бы меня не лупили. Не позволил бы родимый дитя свое за ухи дергать, да оплеухами сыпать. А вот него, вы и бесчинствуете, слов моих слушать не хотите.
А как сказал, так и опомнился. Тоской глаза Эрин затянуло, да всхлип протяжный из груди вырвался. Отвернулась от сына, прочь отошла. А Михай третью отмерил затрещину, головой покачал укоризненно. Нашел, чем мать бить. Ни на денечек ведь мужа не забыла, каждое утро за здравие его молится, да с именем его спать ложится. Не угасла в сердце любовь пламенная, не прошла тоска по другу сердечному. Один был у Эрин мужик, один и остался. И кто б вслед не глядел, да не говорил слова ласкового, никого больше не видела. Сыном одним жила, им и дышала.
Подошел Арн к матери, всем телом к ней прижался, руками обнял, да и зажмурился, слезы повинные останавливая.
- Ты прости меня, родимая. Опять язык мелет мельницей, наперед ума думает. Велишь уйти сквозь врата, так ведь и спорить не стану. Только за тебя мне боязно. Как же тебя, любимую мою без пригляда оставлю? Изведется же душенька, исстрадается. Как там матушка моя, что делает? Да живая ль еще? Не плачь, родимая. От страху я мелю и от дурости. Я ведь вырасту, умней стану, веришь ли, милая?
Обняла его Эрин, волосы взлохматила, да и улыбнулась сыну единственному:
- Верю, Арн, кому ж мне, как не тебе, кровинушка, верить? Отцу твоему верила, и в тебе сомневаться не стану. А за меня бояться не следует. Не простая мать твоя. Придет время, всё поведаю. Не убьет меня меч острый, да стрела быстрая не пронзит, коль сама не пожелаю. Есть у меня в том помощнички. А ты, коль взглянуть на меня захочешь, подойди к озеру, да попроси его. Вода-то черная и станет зеркалом. Глядишь, так и тебе спокойней будет. Да только в час битвы себя от глаз твоих скрою, чтоб не пугался зазря. А так, гляди на мать, любуйся.
- Простила ль, матушка?
- Простила, родненький. Да и не злилась я, горько только.
Тут и Михай к ним подошел, обнял обоих, и его мать с сыном обняли. Так и стоят втроем, друг к другу прижавшись. Давно уж одной семьей сделались, давно друг за друга горой стоят.
- И ты прости меня, Эрин, что перечить осмелился, - винится Михай. – Правда твоя, пресветлая, кто ж за меня народу опорой станет? Один из них толк в походной жизни знаю, один их пристроить могу да совет верный дать. Да и Арнарду пригляд твердый нужен. Бойче отца с матерью растет, от обоих удали набрался. Как откроешь врата, так и уйдем со всеми, чтоб душенька твоя была спокойна. А мы уж словом честным к богам взывать станем, просить тебе помощи.
- И меня, дядька, прости, - отозвался Арнард. – Не пень ты трухлявый, ого-го еще мужик, вон, как знатно оплеухами сыплешь, до сих пор в голове звон стоит, ум взбалтывает. Так, глядишь, и вовсе на место встанет, наперед языка думать будет.
Слушает их Эрин, от души улыбается.
- Тогда уж и вы оба меня простите, что одних отправляю. Да только куда ж уйти жрице старшей? Сестер не оставишь, храм без пригляду не бросишь. Я Ариде верность свою обещала, и слово мое крепкое. А как минует беда, так снова и свидимся.
- Твое слово крепкое, - сын отвечает. – Сказала – свидимся, так оно и будет.
- Так и будет, - эхом Михай откликнулся, а Стигнард кивнул, молча.
А как вечерняя зорька на землю шагнула, так врата незримые жрица страшная и раскрыла, народ подоспевший пропуская. И сельчане стоят уж в очереди, и горожане за ними, и из деревень окрестных. Кто телеги привел, скарбом полные, так их и бросили, только лошадей выпрягли. Эрин слову верная, только людей одних пропускает. Хоть и молят слезно, да как же позволишь, коль другим запретила. Вот и идут люди, слезы утирают.
- О детях думайте, да о жизни вашей, про хлам потом страдать станете.
Уж Круг Озерный даст беглецами пристанище, а больше и не надобно. Вот и шлет Эрин вслед свое благословение, да двух жриц вдогонку, чтоб защитой людям и Михаю подмогой были. Последним Арн с дядькой к вратам подошел. К матери на шею бросился, со всей силы прижался, лбом в грудь уткнулся. Стоит малец, слезы скрыть пытается.
- Ты береги себя, матушка. Жизни мне без тебя не надобно.
- Мне твоя жизнь надобна, - мать отвечает. – А чтоб ты жил, и я жить останусь.
Вскинул на нее глаза Арнард:
- Гляди ж теперь, обещала!
- Обещала, - отвечает Эрин.
Сына в щеки расцеловала, по волосам погладила, да Михая обняла:
- Береги сына, Михай, как душу свою береги. И себя береги, друг верный.
- Сберегу, княгинюшка, - шепчет ей первак бывший. – А ты на рожон-то попусту не лезь. Помни науку мою, всё, чего советовал. Мечом махать знатно можешь, только про голову не забывай. Без нее меч, что дубина грубая.
- Слово твое каждое на сердце легло, там и осталось.
- Вот и не растеряй в пылу кровавом.
Опять сына к себе жрица прижала, глядит на него, а наглядеться не в силах. Отпустить Арна себя заставила, да и шагнула в сторону. А как Михай увел Арнарда, так врата и закрылись. Кто хотел, все от погибели спрятались. Кто остался, тому иль воевать, иль в подполе прятаться.
- Готовы ль, сестры?
Оглядела жриц своих Эрин. Стоят они, залюбуешься. Платья жреческие на штаны мужские сменили с кафтанами. Мечами опоясались, луки на спины закинули, а на груди око Заступницы отсветом зеленым вспыхивает. С дочерьми своими Матушка. Вот тебе и рать женская, а мужикам в удали не уступят. Улыбнулась им Эрин, да руки над головой взметнула:
- С нами Заступница!
- С нами, Матушка.
Шелестит рассвет листвой дерев высоких, серым телом меж крон проскальзывает. Сполз к земле по стволам шершавым, траву зеленую рукой пригладил, да расой, как слезами чистыми обрызгал. Ежатся ратники да жрецы со жрицами, холодок утренний под одежку забирается, тела жаркие студит. Не спите, люди добрые, глаза раскройте да вдаль дальнюю глядите зорко. Идет к вам полчище черное, войско страшное, злобу лютую в сердцах взрастившее.
А люди и не спят вовсе. Оружие уж наточены, стрелы бойкие по колчанам собраны, силками да ловушками земля усыпана. Готовы к встрече гостей незваных.
- Скоро уж? – друг дружку спрашивают.
- К Бавлину завсегда под стяг встать успеешь.
Шепчутся ратники, за рукояти мечей холодные держатся. Стеной крепкой стоять намерены, как корнями древесными за землю родную врастают. Чтоб не прошел враг проклятый по лесам да лугам зеленеющим, не топтал чтоб ногами своими поля хлебом засеянные. Не жег бы дома честные, не убивал людей праведных, не поганил храмы богов великих. Вот и ждут они часа нужного, когда пустят меч острый в дело правое, оросят землю свободную кровью черной.
А вокруг поле широкое, только проснуться надумало. Стоит тишь предутренняя, душу покоем ласкает. Поглядишь да вздохнешь умильно, вот оно чудо-чудное, тишь благодатная, богами ниспослана. Слушают ее ратники, слово громкого сказать не смеют, красой простой разок последний любуются.
Только кони одни фыркают, да звенят кольчугой, поверх тел накинутой. Бережет воин каждый друга верного, как себя самого защищает. Вот и стоят кони к войне готовые, в плетенья тонкие закованы. А в гривах-то шелковых не ленты вплетенные – обереги навязаны. У коней свой бог имеется – Горот-пастух небесный. Бавлин силу шлет ратникам, а брат его младший коней любимых стережет. И Даг веселый меж людей незримый прохаживается, удачу на спины, будто плащи вешает. А как пройдет мимо бог-счастливчик, так воин сам собой и улыбнется коротко. Вот и верят в победу ратники, сомненья прочь прогоняют.
А за полем стоят божьи прислужники, на глубокий овраг погладывают. А на дне его туман белый стелется, клубами сизыми наверх поднимается. Туман-то кверху рвется, да только не вырвется, чужой воле покорный. А на краю оврага самом застыла жрица старшая, а подле жрец Бавлина. Эрин в туман вглядывается, а жрец на нее смотрит. Молчат богов слуги, о своем думают, да не выдержал жрец бога главного, сестрицу за плечо тронул:
- Что, сестрица, делать думаешь?
Обернулась Эрин, на жреца с улыбкою взглянула да опять в туман взгляд направила.
- Подмогу тебе надобно.
Не унимается жрец, ответов хочет. Да только не спешит жрица тайной своей делиться, отмахивается:
- Есть у меня подмога сильная. Не за меня, за людей тревожься, от чар черных ограждай.
- Так прорвешься ли до ворога?
- Прорвусь я, братец, уверен будь.
- А коль одолеет?
- Стало быть, не такая я и всесильная.
- Ох, тревожно мне, Эрин.
- Ты в богов веруй, Аникий. Бавлину, Отцу нашему, поклоны бей без устали, да Ариде-матушке слова доброго сказать не забудь. На то мы и слуги их верные, чтобы душой в них веровать.
- Так и верю я, Эринушка. Да задумки твоей уразуметь никак не могу.
- А ты не думай, братец, ты делай, как уговорено. Как исчезну, так силу призванную в дело пустишь, защитишь воинов наших. Сестрицы помогать тебе станут, а без головы меченой и рать поганая не столь прыткая будет.
Поглядел на туман белесый жрец Бавлина, да щеку потер с сомнением.
- И как тебе одной с ним справиться? Через нас идти собиралась, силушку богов великих в оберег свой скопить. А теперь вот одна вознамерилась. Хоть и жрица ты старшая, а всё одно баба обычная.
- Есть мне помощники верные, они не выдадут, - так Эрин ответила, а большего говорить Аникию не стала.
- Твое дело, сестрице, - кивает жрец. – Делай, как намерилась, а мы свое дело исправно творить будем.
На том жрец и отошел от Эрин, часа указанного ждать принялся. А она у оврага стоять осталась, в дымку сизую снова смотрит. А туман-то клубами вьется, незримые руки к жрице протягивает, выпустить на волю просит. Да только рано еще, вот и сдерживает его Эрин строгая, тишину слушает. Но вот всколыхнулся туман, будто в птичье тело свернулся. Вскинула голову жрица старшая, на небо глянула.
- Вот и ты, помощничек верный.
Летит по небу ворон черный, землю зорко разглядывает. Близко уж рать чужая, коль отпустил птицу Меченый. Вскинула руку Эрин, да пальцем ворона и поманила. Каркнул Михай громко, облетел вокруг жрицы старшей, да на руку ей послушной птахой уселся.
- Что ж ты, птица вольная, делу злому служить удумал?
Слушает ворон голос ласковый, с лапы на лапу перешагивает, в глаза синие смотрит.
- Не серчай, ворон черный, да только отпускать тебя я не стану. Без тебя хозяин твой теперь обойдется.
Взмахнул крыльями Михай, да взлететь не успел. Поднялся туман со дна овражьего, да и оплел путами сизыми птицу мудрую. Каркает подручник воина меченого, на волю просится, да нет у него силушки, чтоб из плена колдовского вырваться. Так и утянул туман за собою ворона. А Эрин снова призывает волшбу озерную. Подхватила в ладонь дымку сизую, да и слепила из нее ворона другого. А как руки с ним подняла, так чернотой перья и налились. Достала из колчана стрелу острую, да в птицу и воткнула.
- Ты лети посланник мой к воину Меченому. А как увидишь его, так к ногам и падай замертво. Пусть гнев огненный ему глаза застит. Пусть мчится он скорее ветра быстрого. Пусть месть ему заместо разума станет. Чтоб ни о чем ином не думалось. На то ему мое проклятие и заговор. – А как взлетел ворон раненый, так руки и опустила.
Подошла Эрин к жрецу Бавлина, да обняла его по-родственному. Он всё и понял.
- Сбереги себя, жрица старшая, от ранений да от гибели. Живая назад возвращайся, а мы за тебя богов молить станем.
Улыбнулась ему Эрин мудрая:
- Матушка с Отцом и без молитв всё видят. Не тревожь их молитвами лишними. Коль на то воля Матушки, назад вернусь вскорости, а коль рассудит иначе, стало быть, так и надобно. А ты о братьях да сестрах заботься, да воинов наших береги. Проси у богов великих стойкости. Она и божьим прислужникам и ратникам сгодится.
- Что еще заветом оставить хочешь?
- Лишь о сыне любимом просить стану. Коли сгину я посередь поля бранного, будь ему опорой с Михаем. Пусть богам нашим верит без сомнения, да о матушке своей вспоминает.
А как завет свой оставила, так к оврагу назад и вернулась.
- С тобой Отец наш, сестрица, - Аникий шепчет, а остальные жрецы головы с почтением склонили.
- Помоги им, Матушка, - Эрин сказала, да руки птицей раскинула.
Взметнулся туман сизый, обнял жрицу, будто мать родимую, да и пополз, куда Эрин велел. Смотрят жрецы, а нет уж сестрицы старшей, так дымкой и рассеялась.
- Что за диво такое?
- Коли Матушка дозволила, стало быть, и нам дивиться нечему, - на том и успокоились.
А пока туман стылый по земле стелется, летит ворон наколдованный к рати царя Анвела, выглядывает воина Меченого, чтоб наказ, ему данный, как должно выполнить.
- Так ведь же нажито…
Начала было баба одна, другие кивать принялись, да опять гневом сверкнули очи синие:
- Я за дом твой, да гусей с коровою кровь свою лить не стану, - так ответила жрица старшая. – Я за жизнь твою меч подниму, за душу чистую, за землю родную да веру правую. За детей ваших на поле бранное выйду. А за хлам и пальцем о палец бить не буду. Гори они все огнем яростным! Дом новый отстроить можно, а жизнь-то кто вернет?! Никого неволить не стану. Кому жить хочется, тот меня послушает. Тот, кто останется, пусть сам судьбу свою решает. Пусть хоть сам на цепь вместо пса сядет, да на ратников Анвела тявкает, от тряпья да чести дочерей своих их отгоняет. Даю вам времени до заката, кто не явится, того звать не буду.
Сказала и в храм вернулась. А за матерью уж сын поспешает. Глаза серые, будто небо грозовое сделались, а за ним и Михай поспешает, в спину Эрин глядит упрямо. Обернулась она, руки на груди сложила и глядит насмешливо. Что стар, что мал – все вояки знатные.
- Почто гонишь, матушка? – Арнард насупился. – Как я тебя одну оставлю? Я – мужик, ты – баба слабая.
- Не перечь матери, - строго молвил Михай, да и отвесил затрещину внуку названному.
- Почто бьешь, дядька? – малец губы надул, затылок трет, жалеет.
- За грубость да за непослушание, - ответил первак бывший, а сам на жрицу с укором смотрит: - Почто прочь прогоняешь, Эрин? Иль доверия Михаю нет? Кто тебя от меча собой закроет?
- Как сам перечить, так можно, а мне так оплеухи отвешиваешь, - сопит Арн ежом колючим. – Я тоже, вон, защищать хочу, а меня с глаз спроваживают.
- Мал ты еще, защитничек, - отвечает Михай, да сынку княжеском прыти не занимать, за словом в карман не лазает:
- А ты пень старый, Михай. А всё одно в поле рвешься. Как дадут мечом, так труха и посыплется.
Тут уж не только вторую оплеуху словил, теперь и мамка за ухо дернула. Вскрикнул Арн, да назад попятился. На дядьку и мать глядит обиженно, нос рукавом утирает:
- Совсем дитятю замучили, - говорит малец жалостливо. – То бьете, то ругаете. То друг за дружкой, то скопом общим. Хорошо, дядька Стигнард дух, а то б втроем пыль выколачивали.
- А ты, сынок, поближе-то подойди, да на судьбу пожалуйся, - говорит мамка ласково, да только сын этой ласке не верит. Знает уж науку строгую, да и грех свой видит, да прощения просить не спешит. Опять носом шмыгает да глядит сердито:
- Вот был бы рядом батюшка, так бы меня не лупили. Не позволил бы родимый дитя свое за ухи дергать, да оплеухами сыпать. А вот него, вы и бесчинствуете, слов моих слушать не хотите.
А как сказал, так и опомнился. Тоской глаза Эрин затянуло, да всхлип протяжный из груди вырвался. Отвернулась от сына, прочь отошла. А Михай третью отмерил затрещину, головой покачал укоризненно. Нашел, чем мать бить. Ни на денечек ведь мужа не забыла, каждое утро за здравие его молится, да с именем его спать ложится. Не угасла в сердце любовь пламенная, не прошла тоска по другу сердечному. Один был у Эрин мужик, один и остался. И кто б вслед не глядел, да не говорил слова ласкового, никого больше не видела. Сыном одним жила, им и дышала.
Подошел Арн к матери, всем телом к ней прижался, руками обнял, да и зажмурился, слезы повинные останавливая.
- Ты прости меня, родимая. Опять язык мелет мельницей, наперед ума думает. Велишь уйти сквозь врата, так ведь и спорить не стану. Только за тебя мне боязно. Как же тебя, любимую мою без пригляда оставлю? Изведется же душенька, исстрадается. Как там матушка моя, что делает? Да живая ль еще? Не плачь, родимая. От страху я мелю и от дурости. Я ведь вырасту, умней стану, веришь ли, милая?
Обняла его Эрин, волосы взлохматила, да и улыбнулась сыну единственному:
- Верю, Арн, кому ж мне, как не тебе, кровинушка, верить? Отцу твоему верила, и в тебе сомневаться не стану. А за меня бояться не следует. Не простая мать твоя. Придет время, всё поведаю. Не убьет меня меч острый, да стрела быстрая не пронзит, коль сама не пожелаю. Есть у меня в том помощнички. А ты, коль взглянуть на меня захочешь, подойди к озеру, да попроси его. Вода-то черная и станет зеркалом. Глядишь, так и тебе спокойней будет. Да только в час битвы себя от глаз твоих скрою, чтоб не пугался зазря. А так, гляди на мать, любуйся.
- Простила ль, матушка?
- Простила, родненький. Да и не злилась я, горько только.
Тут и Михай к ним подошел, обнял обоих, и его мать с сыном обняли. Так и стоят втроем, друг к другу прижавшись. Давно уж одной семьей сделались, давно друг за друга горой стоят.
- И ты прости меня, Эрин, что перечить осмелился, - винится Михай. – Правда твоя, пресветлая, кто ж за меня народу опорой станет? Один из них толк в походной жизни знаю, один их пристроить могу да совет верный дать. Да и Арнарду пригляд твердый нужен. Бойче отца с матерью растет, от обоих удали набрался. Как откроешь врата, так и уйдем со всеми, чтоб душенька твоя была спокойна. А мы уж словом честным к богам взывать станем, просить тебе помощи.
- И меня, дядька, прости, - отозвался Арнард. – Не пень ты трухлявый, ого-го еще мужик, вон, как знатно оплеухами сыплешь, до сих пор в голове звон стоит, ум взбалтывает. Так, глядишь, и вовсе на место встанет, наперед языка думать будет.
Слушает их Эрин, от души улыбается.
- Тогда уж и вы оба меня простите, что одних отправляю. Да только куда ж уйти жрице старшей? Сестер не оставишь, храм без пригляду не бросишь. Я Ариде верность свою обещала, и слово мое крепкое. А как минует беда, так снова и свидимся.
- Твое слово крепкое, - сын отвечает. – Сказала – свидимся, так оно и будет.
- Так и будет, - эхом Михай откликнулся, а Стигнард кивнул, молча.
А как вечерняя зорька на землю шагнула, так врата незримые жрица страшная и раскрыла, народ подоспевший пропуская. И сельчане стоят уж в очереди, и горожане за ними, и из деревень окрестных. Кто телеги привел, скарбом полные, так их и бросили, только лошадей выпрягли. Эрин слову верная, только людей одних пропускает. Хоть и молят слезно, да как же позволишь, коль другим запретила. Вот и идут люди, слезы утирают.
- О детях думайте, да о жизни вашей, про хлам потом страдать станете.
Уж Круг Озерный даст беглецами пристанище, а больше и не надобно. Вот и шлет Эрин вслед свое благословение, да двух жриц вдогонку, чтоб защитой людям и Михаю подмогой были. Последним Арн с дядькой к вратам подошел. К матери на шею бросился, со всей силы прижался, лбом в грудь уткнулся. Стоит малец, слезы скрыть пытается.
- Ты береги себя, матушка. Жизни мне без тебя не надобно.
- Мне твоя жизнь надобна, - мать отвечает. – А чтоб ты жил, и я жить останусь.
Вскинул на нее глаза Арнард:
- Гляди ж теперь, обещала!
- Обещала, - отвечает Эрин.
Сына в щеки расцеловала, по волосам погладила, да Михая обняла:
- Береги сына, Михай, как душу свою береги. И себя береги, друг верный.
- Сберегу, княгинюшка, - шепчет ей первак бывший. – А ты на рожон-то попусту не лезь. Помни науку мою, всё, чего советовал. Мечом махать знатно можешь, только про голову не забывай. Без нее меч, что дубина грубая.
- Слово твое каждое на сердце легло, там и осталось.
- Вот и не растеряй в пылу кровавом.
Опять сына к себе жрица прижала, глядит на него, а наглядеться не в силах. Отпустить Арна себя заставила, да и шагнула в сторону. А как Михай увел Арнарда, так врата и закрылись. Кто хотел, все от погибели спрятались. Кто остался, тому иль воевать, иль в подполе прятаться.
- Готовы ль, сестры?
Оглядела жриц своих Эрин. Стоят они, залюбуешься. Платья жреческие на штаны мужские сменили с кафтанами. Мечами опоясались, луки на спины закинули, а на груди око Заступницы отсветом зеленым вспыхивает. С дочерьми своими Матушка. Вот тебе и рать женская, а мужикам в удали не уступят. Улыбнулась им Эрин, да руки над головой взметнула:
- С нами Заступница!
- С нами, Матушка.
Глава 4
Шелестит рассвет листвой дерев высоких, серым телом меж крон проскальзывает. Сполз к земле по стволам шершавым, траву зеленую рукой пригладил, да расой, как слезами чистыми обрызгал. Ежатся ратники да жрецы со жрицами, холодок утренний под одежку забирается, тела жаркие студит. Не спите, люди добрые, глаза раскройте да вдаль дальнюю глядите зорко. Идет к вам полчище черное, войско страшное, злобу лютую в сердцах взрастившее.
А люди и не спят вовсе. Оружие уж наточены, стрелы бойкие по колчанам собраны, силками да ловушками земля усыпана. Готовы к встрече гостей незваных.
- Скоро уж? – друг дружку спрашивают.
- К Бавлину завсегда под стяг встать успеешь.
Шепчутся ратники, за рукояти мечей холодные держатся. Стеной крепкой стоять намерены, как корнями древесными за землю родную врастают. Чтоб не прошел враг проклятый по лесам да лугам зеленеющим, не топтал чтоб ногами своими поля хлебом засеянные. Не жег бы дома честные, не убивал людей праведных, не поганил храмы богов великих. Вот и ждут они часа нужного, когда пустят меч острый в дело правое, оросят землю свободную кровью черной.
А вокруг поле широкое, только проснуться надумало. Стоит тишь предутренняя, душу покоем ласкает. Поглядишь да вздохнешь умильно, вот оно чудо-чудное, тишь благодатная, богами ниспослана. Слушают ее ратники, слово громкого сказать не смеют, красой простой разок последний любуются.
Только кони одни фыркают, да звенят кольчугой, поверх тел накинутой. Бережет воин каждый друга верного, как себя самого защищает. Вот и стоят кони к войне готовые, в плетенья тонкие закованы. А в гривах-то шелковых не ленты вплетенные – обереги навязаны. У коней свой бог имеется – Горот-пастух небесный. Бавлин силу шлет ратникам, а брат его младший коней любимых стережет. И Даг веселый меж людей незримый прохаживается, удачу на спины, будто плащи вешает. А как пройдет мимо бог-счастливчик, так воин сам собой и улыбнется коротко. Вот и верят в победу ратники, сомненья прочь прогоняют.
А за полем стоят божьи прислужники, на глубокий овраг погладывают. А на дне его туман белый стелется, клубами сизыми наверх поднимается. Туман-то кверху рвется, да только не вырвется, чужой воле покорный. А на краю оврага самом застыла жрица старшая, а подле жрец Бавлина. Эрин в туман вглядывается, а жрец на нее смотрит. Молчат богов слуги, о своем думают, да не выдержал жрец бога главного, сестрицу за плечо тронул:
- Что, сестрица, делать думаешь?
Обернулась Эрин, на жреца с улыбкою взглянула да опять в туман взгляд направила.
- Подмогу тебе надобно.
Не унимается жрец, ответов хочет. Да только не спешит жрица тайной своей делиться, отмахивается:
- Есть у меня подмога сильная. Не за меня, за людей тревожься, от чар черных ограждай.
- Так прорвешься ли до ворога?
- Прорвусь я, братец, уверен будь.
- А коль одолеет?
- Стало быть, не такая я и всесильная.
- Ох, тревожно мне, Эрин.
- Ты в богов веруй, Аникий. Бавлину, Отцу нашему, поклоны бей без устали, да Ариде-матушке слова доброго сказать не забудь. На то мы и слуги их верные, чтобы душой в них веровать.
- Так и верю я, Эринушка. Да задумки твоей уразуметь никак не могу.
- А ты не думай, братец, ты делай, как уговорено. Как исчезну, так силу призванную в дело пустишь, защитишь воинов наших. Сестрицы помогать тебе станут, а без головы меченой и рать поганая не столь прыткая будет.
Поглядел на туман белесый жрец Бавлина, да щеку потер с сомнением.
- И как тебе одной с ним справиться? Через нас идти собиралась, силушку богов великих в оберег свой скопить. А теперь вот одна вознамерилась. Хоть и жрица ты старшая, а всё одно баба обычная.
- Есть мне помощники верные, они не выдадут, - так Эрин ответила, а большего говорить Аникию не стала.
- Твое дело, сестрице, - кивает жрец. – Делай, как намерилась, а мы свое дело исправно творить будем.
На том жрец и отошел от Эрин, часа указанного ждать принялся. А она у оврага стоять осталась, в дымку сизую снова смотрит. А туман-то клубами вьется, незримые руки к жрице протягивает, выпустить на волю просит. Да только рано еще, вот и сдерживает его Эрин строгая, тишину слушает. Но вот всколыхнулся туман, будто в птичье тело свернулся. Вскинула голову жрица старшая, на небо глянула.
- Вот и ты, помощничек верный.
Летит по небу ворон черный, землю зорко разглядывает. Близко уж рать чужая, коль отпустил птицу Меченый. Вскинула руку Эрин, да пальцем ворона и поманила. Каркнул Михай громко, облетел вокруг жрицы старшей, да на руку ей послушной птахой уселся.
- Что ж ты, птица вольная, делу злому служить удумал?
Слушает ворон голос ласковый, с лапы на лапу перешагивает, в глаза синие смотрит.
- Не серчай, ворон черный, да только отпускать тебя я не стану. Без тебя хозяин твой теперь обойдется.
Взмахнул крыльями Михай, да взлететь не успел. Поднялся туман со дна овражьего, да и оплел путами сизыми птицу мудрую. Каркает подручник воина меченого, на волю просится, да нет у него силушки, чтоб из плена колдовского вырваться. Так и утянул туман за собою ворона. А Эрин снова призывает волшбу озерную. Подхватила в ладонь дымку сизую, да и слепила из нее ворона другого. А как руки с ним подняла, так чернотой перья и налились. Достала из колчана стрелу острую, да в птицу и воткнула.
- Ты лети посланник мой к воину Меченому. А как увидишь его, так к ногам и падай замертво. Пусть гнев огненный ему глаза застит. Пусть мчится он скорее ветра быстрого. Пусть месть ему заместо разума станет. Чтоб ни о чем ином не думалось. На то ему мое проклятие и заговор. – А как взлетел ворон раненый, так руки и опустила.
Подошла Эрин к жрецу Бавлина, да обняла его по-родственному. Он всё и понял.
- Сбереги себя, жрица старшая, от ранений да от гибели. Живая назад возвращайся, а мы за тебя богов молить станем.
Улыбнулась ему Эрин мудрая:
- Матушка с Отцом и без молитв всё видят. Не тревожь их молитвами лишними. Коль на то воля Матушки, назад вернусь вскорости, а коль рассудит иначе, стало быть, так и надобно. А ты о братьях да сестрах заботься, да воинов наших береги. Проси у богов великих стойкости. Она и божьим прислужникам и ратникам сгодится.
- Что еще заветом оставить хочешь?
- Лишь о сыне любимом просить стану. Коли сгину я посередь поля бранного, будь ему опорой с Михаем. Пусть богам нашим верит без сомнения, да о матушке своей вспоминает.
А как завет свой оставила, так к оврагу назад и вернулась.
- С тобой Отец наш, сестрица, - Аникий шепчет, а остальные жрецы головы с почтением склонили.
- Помоги им, Матушка, - Эрин сказала, да руки птицей раскинула.
Взметнулся туман сизый, обнял жрицу, будто мать родимую, да и пополз, куда Эрин велел. Смотрят жрецы, а нет уж сестрицы старшей, так дымкой и рассеялась.
- Что за диво такое?
- Коли Матушка дозволила, стало быть, и нам дивиться нечему, - на том и успокоились.
А пока туман стылый по земле стелется, летит ворон наколдованный к рати царя Анвела, выглядывает воина Меченого, чтоб наказ, ему данный, как должно выполнить.
