Ортан и Эш знали: сегодня их последний поход в библиотеку. Финальный штурм перед началом учебного цикла, и всё рассеется по привычным коридорам жизни. Не спать всю ночь, зная, что днём Ортана ждут лекции и изнурительная практика, было бы верхом иррациональности.
Оникс встретил их молчанием, не зная, как реагировать на их угрюмые лица. Они устроились в знакомом закутке, тоже не проронив ни слова.
— Не стоило лезть на ту крышу, — начал ронять слова Ортан. — Слишком открыто. Ещё и ближе к орбитальным очам.
— Я думала, тебе понравилось, — слабо попыталась пошутить Эш. — Солара, ветер, компания...
— Слишком мы расслабились, — проигнорировал её попытку Ортан, его голос был плоским и бесцветным. — А если бы на месте странной Исилы была любая другая Повелительница, мы бы сейчас не разговаривали. Мы бы вообще ничего не делали.
— Думаешь, она та самая Исила? — решила прибегнуть к отвлечению Эш.
— Да. Не думаю, что кто-то другой посмел бы быть настолько легкомысленным на её месте.
— Но ты же рассказывал, что Матриарх Исила сжигала библиотеки и уничтожала историю. Я представляла её иначе: больше зловещего смеха, меньше разговоров про любимые цвета.
— За тысячи лет она могла сходить с ума и собираться обратно тысячи раз. Значит, её текущая личность — случайность, — предположил Ортан. Затем, с неохотой, потому что она не упрощала, а усложняла, высказал другую версию: — Или... противоположность пропаганде не всегда правда. Иногда истина оказывается третьей, чуть похожей на все остальные стороной.
— Кстати, какую магию она использовала? — Эш, почувствовав слабину, развила успех по отвлечению и достала свой блокнот. — Я не могу даже подобрать определение. Не было ни жестов, ни слов, ни эфирной индикации...
— Я тоже не знаю, — признался Ортан. — Это какая-то чистая магия. Без намёка на красоту женской или простоту мужской. Просто абсолютная эффективность. Сдвиг пространства и прямая манипуляция эфиром, я бы предположил.
— Вот именно! — Эш пододвинулась ближе. Ее глаза горели огнём логики. — Исила — аномалия. А через аномалии происходят все великие научные прорывы! Если что-то не вписывается в формулу, значит, это часть другой формулы, которую мы ещё не нашли! Нужно посмотреть на картину в целом и, желательно, с другого угла.
Она сделала драматическую паузу, позволив повиснуть тишине в воздухе, нарушаемой лишь шорохом пергамента, который Оникс перекладывал где-то рядом, и движением стен.
«Картина в целом?» — мысленно повторил Ортан. — «Что вообще такое мужская и женская магии? Где одна ветвь дерева переходит в другую? Для самого дерева этот вопрос не имеет никакого значения. Исила жила до Раскола. И она использует всё. Просто потому, что не задумывается о разделении. Для неё его просто нет. Почему мы вообще верим, что магия разделена?», — тектонические плиты понимания в его голове с грохотом становились на правильное место. — «Потому что это не природный закон. Это политический акт».
«Живи», — прозвучало в его голове.
«И думай», — добавилось ещё.
Ортан поднял взгляд на Эш. Его дыхание и сердцебиение стали ровными. Эш уставилась на него и затаила дыхание. Даже Оникс прекратил своё бессмысленное копошение и поднял голову, его огромные янтарные глаза были прикованы к Ортану, словно он осознавал, что сейчас произнесут его губы.
— Нет мужской магии. Нет женской магии. Есть только человеческая магия, — сказал Ортан.
Реальность, тысячелетиями зиждившаяся на этом разделении, не выдержала тяжести этой истины: стены библиотеки взорвались, заставляя полки обрушиваться, а архитектуру библиотеки — застыть в шокированном параличе.
20. Урок
Среди фонтанов разорванного пергамента, в обрамлении рушащихся стен, запылённый лунный свет выхватил из мрака две гигантские фигуры на четвереньках.
По изящным женским формам, выкованным из тусклого серебра, растекались множество завитков, особенно плотно на головах, где они складывались в подобие статичных причёсок. Одинаковые гладкие лица были величественными, до невозможности остроносыми и лишёнными эмоций. За спинами у них были сложены крылья, напоминающие наборы лезвий. В животах зияли пустоты, стянутые переплетением тонких прутьев, словно птичьи клетки посреди тела. Они были красивы, но красотой неживого совершенства.
— Это... — прошептала Эш, приваленная к полу обрушившейся стопкой книг.
— Нефилимы Законы, — выдохнул Оникс, выскакивая из-под завала. Из его меховой головы текла удивительно красная кровь, а вечная бодрость уже покинула его. Он, цепляясь своими пружинными конечностями за обломки, бросился к Эш, но Ортан опередил его. — Материализованные аксиомы этого мира. Вам лучше уходить, читатели. Сейчас.
— Имеет ли это теперь смысл? — фаталистично спросил Ортан, прижимая к себе дрожащую Эш.
Несмотря на человекоподобный облик, Законы двигались так, словно не понимали, как устроены живые тела с суставами. Их действия не напоминали ни человеческие, ни звериные, ни даже механические, как у неорганических гомункулов. Они функционировали как сама идея существа (или что-то такое же нематериальное), внезапно обретшая плоть — вне пространственных логик и с необъяснимой плавностью.
Ближайший нефилим почти лениво направил к ним свою ладонь. И в этот момент из-под разрушенной лестницы, под оглушительный визг собственной тревоги, выскочили трое Часовых. Их синие глаза пылали решимостью, а когти были направлены вперёд, на нарушителей стен библиотеки. Серебряная рука лишь дёрнулась в их сторону, и от Часовых осталось лишь размазанное мокрое пятно, как отражение человека в воде, вдруг потерявшее отражаемого.
— Бегите! — крикнул Оникс, и в его голосе впервые прозвучала не писклявая услужливость, а отчаянная команда. — И знайте, что ваша интенсивная функциональность дала и моей функциональности полноценно реализоваться!
Они послушались и бросились к ближайшему проёму, а Оникс распрямился, его конечности вытянулись, обвивая всё вокруг, пытаясь привлечь внимание Законов. И ему это удалось. На одно мгновение его огромные янтарные глаза засияли не отражённым, а своим собственным светом. Его смяли, как тряпичную куклу. Клочья рыжего меха и обломки хрящевых пружин разлетелись в стороны.
Гигантская ладонь опустилась сверху. Эш взлетела в воздух, её тело дёрнулось от неожиданности, оказавшись зажатым между огромных пальцев.
— Ортан! — успела она выдохнуть.
Нефилим поднёс её к своему безразличному лицу. И проглотил. Эш с испуганным вскриком провалилась в его клетку живота. Девушка тут же вскочила и вцепилась в серебряные прутья, а её драгоценный, распухший от знаний блокнот вывалился из кармана и рухнул в хаос разрушенной библиотеки.
Ортан бросился к ней, но другой Закон захватил его. Он почувствовал, как его тело проходит сквозь неведомую материю, и с глухим стуком рухнул в свою клетку. Не теряя времени, он попытался метнуть сгусток воли в прутья. Ничего. Магия внутри Закона не существовала. Он был отрезан от эфира, пойман в место, где действовали лишь законы грубой материи.
Их взгляды на мгновение встретились сквозь решётки. Эш держалась за прутья, её глаза были полны не только страха и немого вопроса. В этот момент её нефилим расправил свои лезвия, добивая остатки библиотеки. Ортан почувствовал, как крылья движутся за его спиной. Библиотека осталась внизу, когда они взмыли в прореху ночи. Ортан сильно ударился о пол-живот, ощущая чудовищное ускорение.
«Всё кончено», — понял он, сдавившись и пытаясь хоть как-то дышать.
«Живи», — не согласилась с ним память о Вии.
Ортан чувствовал, как давление рвёт лёгкие, а ветер, пытаясь до него добраться сквозь прутья, заострялся и свистел, как клинки. Адреналин, истерическая сила и животная ярость заполнили его, сжигая другие эмоции. Он схватил серебряные нити своей тюрьмы и начал давить, толкать, рвать прутья. Не магия, а физическая мощь в синергии с чистой волей, которая не нуждалась в эфире. Мышцы вздулись, сухожилия натянулись до предела, кровь закипела в венах, а кости захрустели под нагрузкой. Но он был силён. Силён и без магических усилений. Он был мужчиной!
Ортан издал первобытный крик, в котором слились голоса всех его мужских предков. Металл ответил на его крик невыносимым скрежетом, и на миг законы материи уступили законам воли. Прутья согнулись и раздвинулись достаточно, чтобы протиснуться.
Он выпал из клетки и тяжело приземлился на наклонную крышу здания, но мягкий мох смягчил падение и не дал скатиться в пропасть. Его Закон не заметил побега, уверенный, что без доступа к магии люди — ничто.
Ортан тяжело дышал, обливаясь потом. С трудом поднявшись на колени, он оперся на дрожащие руки и посмотрел вверх. Два серебряных силуэта стремительно и безвозвратно скользили по лунным лучам к самому сердцу города, к чёрной, остроконечной башне Канцелярии.
«Почему они пришли?» — размышлял Ортан. — «Это точно не из-за его слов о единстве магии. Нефилимы пришли физически, разрушив библиотеку, не телепортировались. А ни один физический объект не обладает такими скоростями реакции и движения. Его слова просто не успели бы донестись по воздуху до них на небо, а нефилимы прошили бы кантон насквозь на огромной скорости. Да и сама фраза не представляла опасности для Канцелярии: что он мог с ней сделать? Кричать на улицах, как сумасшедший? Мир бы просто отвернулся, пожав плечами. Идеи не рушат империи и не посылают нефилимов. Это делают люди.
Исила могла. Но что ей Законы? Она, судя по всему, сама — ходячее нарушение всех законов. Оставалась Тулила». Он вспомнил её глаза: безмятежные, внимательные, почти мягкие, но суровые. И тот едва заметный момент, когда она смотрела не на него, а в него, будто оценивая степень завершённости формулы. «А формулы нужно ломать, чтобы увидеть, как они работают. Она хотела посмотреть, как далеко он зайдёт, и решила, что достаточно».
Патруль гомункулов вышел ему навстречу, выведя Ортана из оцепенения глубоких рассуждений. Он шёл, не разбирая шагов. Коридоры Шрама тянулись бесконечной кишкой, освещённой линейной синевой. Стены дышали знакомым теплом цепь-заклинаний, и теперь он видел их примитивную структуру. Его тело пульсировало болью в такт шагам, что не могло его не радовать. Боль была хоть каким-то заземлением и тактильным индикатором бытия.
Он лишь смутно помнил, как сюда попал: раскидал Големов у входа и разворотил Сфинкса чем-то вроде гигантских воздушных плетей Ильдары, рождённых из его ярости. Сейчас Големы остановились и просто смотрели на него своими светящимися сенсорами, даже не пытаясь украсить их тревожным алым. Странно, учитывая учинённые им разрушения. У Ортана возникло лишь одно объяснение: гомункулы детектируют уровни магии. Возможно, они настроены не атаковать тех, кто применяет магию высшего порядка. Ибо мало в мире вещей бессмысленней атаки на высшего, даже для не-гомункула.
«Я достиг уровня высшей магии», — подумал он с большей отстранённостью, чем все его предшественники, новые высшие. — «Тётя дала мне основу предвысших знаний. А Эш-Файя... Эш добавила недостающие элементы своими бесконечными «почему» и парадоксальными выводами. Она была для меня не меньшим катализатором, чем я для неё». Мысль о ней пронзила его острее любой физической боли. «Но почему библиотечные гомункулы напали на нефилимов? Сбой или...»
Коридор привёл его в Яму. В её центре, словно загнанный зверь, нервными шагами рисовал круг Ярон. Увидев Ортана, его лицо удивилось.
— Ярон? — бесстрастно произнёс Ортан.
— Как тебя не забрали, жироход? — спросил Ярон. Разочарование сочилось из него, как жир из жареного жирохода.
— Ты призвал Закон, — сказал Ортан, не тратя время на риторику. — Ты знал, что мы покидаем Шрам. Моя ошибка. Не стоило недооценивать твои способности или способности твоего теневика, Самара.
Разочарование Ярона уступило место обиде. Глубокой, детской и долго копившейся.
— Да! Знаешь, Ортан... это нечестно. Нечестно! Всё это! — Его голос дрожал. — Все на тебя смотрят, все о тебе говорят. Особенно эта зазарка! И Тулила... Тулила смотрит на тебя всерьёз, она ни разу тебя даже не ударила! А меня? Меня никто не воспринимает всерьёз! НИКТО! Как будто я... я шут! Увеселитель! Дурак!
— А ты и есть шут и дурак, — без всякой злобы констатировал Ортан.
Этот факт взорвал Ярона сильнее любого боевого заклинания.
— А ШУТ БЫ ТАК СДЕЛАЛ?! — взревел он, и его рёв потряс стены Ямы.
Мышцы Ярона жутко вздулись лиловыми буграми, разрывая его верхнюю одежду. Кожа лопалась под натиском внутреннего давления, покрываясь кровавыми трещинами. Вены почернели, вздулись и стали похожи на стальные тросы. Истинный адепт «мужской» магии явил себя.
— ДУРАК СПОСОБЕН НА ТАКОЕ?! — голос Ярона исказился до неузнаваемости, став почти демоническим.
Гротескный громила превратился в размытое от скорости пятно, закрутившееся вихрем вокруг Ортана.
— ПРИЗВАЛ БЫ ДУРАК ЗАКОН ПРОТИВ СВОЕГО ВРАГА!?
Воздух завыл. Вибрация шла по полу, костям, воздуху. Металлические стены начали сминаться там, где тело Ярона задевало их мимоходом. Цепь-заклинания на них искрились и потухали, не выдерживая деформаций. Плёнка над головой лопнула с хлопком, и в Яму хлынул настоящий свет Солары. В этом припадке неконтролируемой ярости Ярон обладал силой, способной прорваться из Шрама.
— ПРЕВЗОШЁЛ БЫ ДУРАК ПРЕДЕЛЫ УСИЛЕНИЯ!?
Ортан оставался невозмутимым. Он стоял, как скала в центре цунами. Когда пятно ярости приблизилось, он просто ударил. Движение его руки было простым и неотвратимым, как падение камня. Удар сверху вниз. Вместо увеличения он, наоборот, сосредоточил и сузил силу. Вся она, а также понимание магии, эмоции, усталость и ясность, дарованная болью и потерей, сконцентрировались в одной точке — кулаке Ортана, сжатом до бесконечной плотности.
Грохот был оглушительным. Ярон с хрипом впечатался в пол, оставив в металле глубокую вмятину и расходящиеся от эпицентра волны, словно наполовину утонул мокром воске. Его раздутое тело начало стремительно усыхать, возвращаясь к размерам, куда более жалким, чем его обычная форма.
Ортан наклонился к нему и двумя пальцами проверил пульс на шее. Ярон потерял те крупицы, что можно было назвать сознанием, но был жив. Его окровавленное лицо застыло в шоке, рот был открыт в беззвучном крике, а глаза закатились.
— Хватит с тебя, Ярон, — тихо произнёс Ортан, выпрямляясь. — Урок окончен, ученик.
Но тишина не продлилась долго.
— Правду говорят, что если хочешь провалить дело, то поручи его мужчине, — донёсся из тьмы коридора властный женский голос.
21. Тула
— Ты его надоумила, — сказал Ортан, не утруждая себя вопросительной интонацией.
— А кто ещё? Не сам же он придумал такой изящный план, — ответила Ильдара, выступая из тени, словно тьма рождала её очертания. — Этот скот даже своё имя не вспомнит без подсказки.
Она всё ещё носила закрытое платье, а хромота лишь намекалась в её походке, и череп хладосерда теперь служил ей скорее аксессуаром, чем опорой. Ильдара встала напротив Ортана, и в её взгляде, как обычно, сквозило презрение.
— Так... — начал он, не до конца понимая, что ему делать с этой начатой фразой. К счастью, Ильдара перебила его.
— Фалтесский хряк никогда не сможет увидеть звёзды. Так устроена его голова и шея, а вернее — её отсутствие. Рождаются они такими. Из-за физиологии обречёнными упираться мордой в грязь.
