Однако Ти слишком много знал. И даже до того, чего он не ведал, Амен-Оту могла бы докопаться через его сознание, - еще в самом начале они, «солнечная» четверка, соприкасались разумами и смешивали воспоминания! Нет, это недопустимо!..
Кроме того, Сетнахт весьма сомневался, что даже Амен-Оту смогла бы помочь умирающему. То, что творилось с бедолагой Ти, шло изнутри - это был спор его собственного сердца со смертью, который не терпел постороннего вмешательства...
Сетнахт ломал над этим голову до рассвета; он вовсе не ложился спать. Он даже обратился к Пенту - единственному из своих слуг, кому он мог по-настоящему довериться. Но они так ни до чего и не договорились.
Утро застало жреца в одиночестве за письменным столом. Кажется, он все-таки задремал; потому что вскинулся от скрипа двери. Он оставил ее незапертой...
Появился Вивиан. И вид его не предвещал ничего хорошего.
- Милорд, вам лучше пойти со мной.
Сетнахт тяжело поднялся... Египтянин подумал, что его ближайший помощник стал непростительно забываться, чувствуя свою власть; и следовало поставить Вивиана на место. Но теперь было не до этого.
Он все понял, выйдя в коридор. Запах снаружи стоял такой, что придется проветривать несколько дней... Перед дверью квартиры Ти в другом конце уже собралась кучка любопытствующих и испуганных обитателей общежития. Сетнахт, приблизившись, взмахом руки отстранил всех и достал из кармана связку ключей.
Отпирая дверь, он уже знал, что опоздал.
Ти лежал на полу в прихожей, у самого выхода; и вид его вызвал общий стон ужаса. Сетнахт замер, стараясь не дышать, и стиснул зубы.
«Началось», - подумал он. Сам не зная, что именно...
Он мог бы отдать скарабея обратно Амен-Оту!.. Но знал, что это будет бессмысленно. Этот божок показал себя совершенно независимым судией - или орудием высших сил.
Останки Ти наскоро закопали на старом городском кладбище: во второй раз могущественный князь Та-Кемет был погребен безымянным, словно никогда не существовал на свете. За две недели, прошедшие после похорон Ти, таким же жутким образом один за другим скончались еще трое. Это посеяло настоящую панику среди слуг Сетнахта. И сам он был близок к срыву. Один из умерших, на кого пала кара, действительно был таким же, как и Ти, развратником - но остальные казались ничем не хуже прочих!..
Шестеро сторонников Сетнахта переметнулись обратно к царице и взмолились о прощении. Они даже забыли, что помыслы Амен-Оту устремлены к смерти, а не к продлению земной жизни! Или теперь им было все равно... Только бы не сейчас, и не так!..
Однако число подданных Сетнахта за это время пополнилось еще восемью новичками.
Потом скарабей снова перестал светиться, и египтянин спрятал его в сейф, от греха подальше. Сетнахт получил передышку; и радовался этому, стараясь правильно истолковать столь грозное знамение.
Был канун Рождества.
Хью праздновал Рождество вместе с Кэмпами. Этель сидела за накрытым столом, глядя на брата в грустной задумчивости: и это настроение объяснялось не только ее «состоянием». Хью намеревался вернуться в Англию - уладить свои дела и рассчитать слуг, выплатив жалованье и то, что полагалось им согласно хозяйскому завещанию: чтобы Паркеры ушли на покой.
Ну а после он вернется в Америку. Насовсем.
Сперва Хью замахнулся на то, чтобы продать родительский дом; но уж этого Этель стерпеть не могла. Она заявила брату, что, хоть он и получил их дом в собственность, распоряжаться таким наследством в одиночку Хью не имеет морального права... И там еще столько вещей, оставшихся ей от матери, - дорогих сами по себе и как память! А вдруг Этель соберется приехать на родину с мужем и ребенком - с детьми, если ей суждено их иметь?..
Брат, конечно, уступил таким ее доводам. Однако доучиваться в университете отказался решительно.
«Вот уж это дудки, - заявил он, тряхнув своими знаменитыми золотыми волосами, отросшими как у богемы. - Я заберу документы, перееду сюда к вам и больше не буду разрываться... Да и кем я стал бы работать, если бы получил этот чертов диплом филолога? Учителем в средней школе?..»
Этель невольно фыркнула: она тоже не могла этого вообразить.
«Ты мог бы работать журналистом в уважаемой газете», - сказала она, не желая сдаваться.
«Нет, с этим покончено», - ответил Хью.
Он сказал Этель, что намерен серьезно заниматься художественной фотографией. Его вдохновил пример Неда - да и прежде у него выявился к этому талант. Хью Бертрам был «разносторонне одаренным» молодым человеком, так говорили многие; но только Этель все больше опасалась, что брат привыкнет разбрасываться, ни за одно дело не берясь как следует. И не всегда же ему будет двадцать лет!..
«В крайнем случае, я смогу копать картошку на ферме у родителей Неда, - отшутился Хью. - У них вечно не хватает рук».
В этом имелся свой резон... И Этель могла понять желание брата после всего, что с ними приключилось, держаться поближе к семье, не чувствуя себя отрезанным ломтем...
- Давай-ка ешь, - Гарри подтолкнул ее локтем, вырывая из задумчивости. - Ты ни кусочка еще не съела!
Она посмотрела на огромную дымящуюся индейку с апельсинами, морковью и пряностями... Спину до сих пор ломило после всех хлопот на кухне, в комнатах, с нарядами и гостями; хотя это торжество никак нельзя было назвать пышным. Кэмпы позвали только близких друзей. Но все эти люди оставались для Этель чужими - она, похоже, так и не сойдется со «старшим поколением со старыми ценностями»; и, разумеется, никто из этих благовоспитанных провинциалов не подозревал о беременности молодой хозяйки. Самые важные вещи всегда замалчиваются, остаются за рамками приличий; а общество занимает мишура...
Этель, прижав к губам салфетку, подавила рвотный позыв. Взяв нож и вилку и стараясь держаться прямее, она отрезала кусочек рождественской индейки, которой ей заботливо положил муж. У нее на лбу выступила испарина; какое-то время она высидит, а потом сошлется на головную боль и уйдет к себе... Как хорошо, что надевать корсет теперь требуется только по особым случаям!
Этель шепнула мужу, что ей нехорошо; и Гарри понял. Немного погодя она извинилась перед гостями и встала из-за стола. Ушла наверх в спальню, где с облегчением позволила Кэйтлин помочь себе избавиться от вечернего платья и корсета. Этель накинула пеньюар и прилегла, подсунув ладони под щеку. Потом мечтательно улыбнулась.
У нее было все хорошо, гораздо лучше, чем она могла надеяться еще совсем недавно... Она в точности не знала, что Гарри наплел родителям, - но прежде всего он сказал, что его возвратившаяся жена ждет ребенка; и миссис Оливия приняла невестку обратно с прохладцей, но без всяких расспросов, которые могли бы той повредить. Но иногда Этель ловила на себе взгляд свекрови, полный мрачной подозрительности... Оливия Кэмп была умной, тертой женщиной. Она, хотя и бывала в обществе, не оторвалась от своих корней, не позволяла задурить себе голову новомодным светским материализмом и знала, что деревенские суеверия и бабкины сказки содержат в себе больше правды, чем принято думать.
Вот и теперь миссис Кэмп порою задумывалась - не стала ли невестка «порченой», и что за дитя она носит под сердцем... Гарри, когда требовалось, мог лгать не хуже ее брата, и рассказал Спенсеру и Оливии убедительную легенду про каких-то старых друзей Бертрамов, у которых якобы осталась погостить Этель; но, весьма вероятно, мать не поверила его словам ни на грош. Однако такие вещи тоже не обсуждались вслух.
Этель перевернулась на спину и положила руку на живот, сосредоточенно прислушиваясь к себе. Ее только теперь одолели все «полагающиеся» недомогания: как будто до сих пор ребенок не дышал, затаившись в ее утробе и стараясь укрыться от недремлющего ока Сетнахта и его приспешников... Ее в плену не мучили, это правда - слава богу; однако все это не могло пройти бесследно. И она слышала не одну пугающую историю о будущих матерях, которые, чувствуя себя прекрасно, не подозревали у себя и детей никаких... патологий, пока не подходило время рожать!..
И едва ли хотя бы одна из этих женщин так тесно общалась с живыми мертвецами, как она. Впрочем, почти наверняка все ее предшественницы были знакомы с призрачным миром куда ближе, чем думали. Имеющие глаза да увидят! А беременные женщины, как издавна считалось в народе, находились в критическом, пограничном состоянии - готовясь выпустить в мир новую душу!
Этель сдвинула брови и снова повернулась на бок, натянув на плечи клетчатый плед. Она не запрещала себе «волнительных» мыслей напрямую, потому что от этого они только упорнее лезли в голову; просто старалась отвлекаться на что-нибудь другое. Молодая женщина устроилась поудобнее и незаметно задремала...
Очнулась она, ощутив на своей щеке дыхание мужа, отдававшее коньяком и сигарами; Гарри поцеловал ее.
- Спишь? - шепотом спросил он. - Как ты себя чувствуешь?
- Лучше, спасибо.
Она встала, чтобы умыться. Было совсем поздно; но когда Этель вернулась в разобранную постель, муж еще не спал. Он улыбнулся и похлопал по одеялу рядом с собой.
- Жалко, Тедди не смог приехать, - сказал Гарри. - У него там с опытами опять запарка, что-то не получается или как раз теперь начало получаться... Я его в последнее время вообще не вижу. Даже о том, что ты вернулась, я ему врал по телефону через пять штатов, - муж усмехнулся.
Этель кольнуло какое-то смутное подозрение.
- Порадуйся за брата, - улыбнувшись, сказала она вслух. - Он у тебя вроде бы открыл какое-то новое направление в металлургии? И ему хорошо платят из целевого фонда?
- Угу, - буркнул Гарри, взбив подушку. Кажется, он сам не слишком хорошо представлял, над чем сейчас трудится Теодор и каков его источник доходов. И обсуждать это ему не хотелось, во всяком случае, в рождественскую ночь.
- Давай будем спать, - сказал он.
Этель молча приподнялась и задула свечу. Электричество у них в спальне так и не провели... и теперь ей это нравилось. Прогресс шел вперед семимильными шагами, и хотелось побыть ближе к природе. Пусть даже для современного человека это все равно иллюзия...
Когда они легли, Этель еще немного поворочалась. Она чувствовала, что муж тоже не спит и о чем-то думает.
- Гарри, - шепотом сказала она.
- А?
- Если будет девочка... ты не возражаешь, если мы назовем ее...
- Амина, - закончил Гарри. Он усмехнулся. - Как же еще?
- «Амина Памела», - прошептала Этель. Это звучало слишком экзотически даже для американцев, которые обращались со своими именами куда вольготнее, чем на ее консервативной родине. Однако... к тому времени, как ее дочь подрастет, мир потрясут такие перемены, что «скверное нехристианское» имя покажется мелочью.
- Ты ведь знаешь, что ничего еще не кончилось, - сказала Этель шепотом.
Гарри улыбнулся и тронул ее за нос.
- Знаю, детка. Спи.
Они крепко уснули.
С утра Гарри встал раньше жены и помог матери проводить друзей, которые у них заночевали. Снаружи, еще со вчерашнего дня, мело не переставая. И белым днем не так-то легко проедешь...
Хью, конечно, тоже остался. Но уже с полудня засобирался «домой» - то есть в город, в пансион. Нед тоже проводил Рождество с семьей, но скоро должен был вернуться; молодой художник, хотя и называл сам себя «халтурщиком», уже имел постоянную клиентуру и, помимо рекламы, рисовал иллюстрации для журналов. Хью очень надеялся, что друг порекомендует его нужным людям. У него уже было что показать...
Этель не удерживала брата; но еще раз поговорила с ним начистоту.
- Ты собрался возвращаться в Англию прямо сейчас?
- Ну... да, - неуверенно ответил Хью. - А что?
- Морем, конечно?
Хью кивнул.
Этель тяжело вздохнула.
- Если ты так настроен бросать учебу, полагаю, уже не имеет значения, когда ты там объявишься, месяцем раньше или позже... Паркеры не пропадут, дай им телеграмму или лучше напиши. А мне ты сейчас нужен.
Хью понимающе сощурился.
- И не только тебе, да, сестричка? Ждешь развязки всей драмы? А ты не думала... - тут он понизил голос, - что при нашей жизни это может не кончиться вообще?.. Что мы попали в кабалу и освободимся только одним путем?..
Этель побледнела.
- Ты это серьезно?
Хью кивнул.
- Во всяком случае, надо быть к этому готовыми. Сетнахт... да и она сама... это головы у гидры.
Он пригладил неприлично торчавшие золотистые вихры.
- Я, конечно, задержусь, раз ты так просишь. Но нам надо учиться жить дальше, повидав и пощупав такую изнанку обычной жизни. Самим по себе, пусть и с оглядкой.
Царица мертвых плакала, больно кусая пальцы, чтобы сдержать слезы. Фокс смотрел на нее с мрачным сочувствием. Ему самому было немногим легче.
Сегодня скончался Меранх. Через неделю после того, как в Солт-Лейк-Сити умер князь Ти!
Амина вызвала Фокса не потому, что он мог как-то помочь, даже с похоронами, - хоронить было почти нечего... Меранх рассыпался черным прахом, стоя с госпожой в зимнем саду, на неярком солнце, которого не боялась даже она. И дело было определенно не в солнце.
Перед самым христианским Рождеством Меранх безошибочно почувствовал, что Ти, который сообщил ему адрес штаб-квартиры «темных», погиб очень скверной смертью. Его развращенная душа сама себя подрыла и источила - но это произошло давно; а последней каплей стала именно встреча с Меранхом, который заронил в сердце князя неразрешимые сомнения в самом себе. Князь Ти всегда предпочитал винить в своих бедах других; и вот теперь, в роковые часы, его злоба умножилась многократно, и он обратил всю ее против Меранха, - потому что маленький слуга Сетнахта стал для него первым зеркалом, которое отразило его без прикрас!
«Он тянет меня за собой, - сказал Меранх госпоже. - Где бы он ни был».
Амина ничего не успела ответить... и Меранх не успел испугаться, или исподволь приготовился к такому концу. Он осел на землю кучкой золы, и его повелительнице осталось только собрать останки в горсть... Она закажет для него самую дорогую урну с поминальной надписью и поставит ее в своей спальне, на каминную полку!..
Но эти заботы ничем не помогут ее верному и любимому слуге... Самое страшное было то, что Амина теперь уже вполне представляла, что может ждать Меранха за порогом «второй смерти».
- Каждый из нас, находясь здесь, готовит для себя обитель там, - мрачно сказала египтянка, повернувшись к своему советнику. - И Ти уже приготовил себе обиталище, куда ни за что не вступил бы добровольно... Но один большой грешник может утянуть за собой множество тех, кто связан с ним: Ти оказался никчемным сам по себе, но превосходным орудием демона. Если Ти суждено уничтожиться совсем, он неистово возжаждет, чтобы с ним уничтожен был его враг. Если он попадет в свой собственный ад, он непременно пожелает утащить туда и своего погубителя!.. Может быть, в этот самый миг...
- Но ведь Ти не дано это решать! - взволнованно перебил ее Фокс.
Амина засмеялась сквозь злые слезы.
- Мы с вами уже убедились, что неупокоенным душам дано много больше воли, чем мы думали... И падать куда легче, чем подниматься, - во всех смыслах... Причастен ли к этому Бог христиан или мусульман, не могу сказать.
Она утерла ладонью правую щеку, но левая осталась мокрой.
- «Да живет твое величество вечно...» Таково было наше пожелание каждому фараону, который воссиял на троне. Но лишь теперь я начинаю постигать, что это значит. Это поистине ужасно.
Кроме того, Сетнахт весьма сомневался, что даже Амен-Оту смогла бы помочь умирающему. То, что творилось с бедолагой Ти, шло изнутри - это был спор его собственного сердца со смертью, который не терпел постороннего вмешательства...
Сетнахт ломал над этим голову до рассвета; он вовсе не ложился спать. Он даже обратился к Пенту - единственному из своих слуг, кому он мог по-настоящему довериться. Но они так ни до чего и не договорились.
Утро застало жреца в одиночестве за письменным столом. Кажется, он все-таки задремал; потому что вскинулся от скрипа двери. Он оставил ее незапертой...
Появился Вивиан. И вид его не предвещал ничего хорошего.
- Милорд, вам лучше пойти со мной.
Сетнахт тяжело поднялся... Египтянин подумал, что его ближайший помощник стал непростительно забываться, чувствуя свою власть; и следовало поставить Вивиана на место. Но теперь было не до этого.
Он все понял, выйдя в коридор. Запах снаружи стоял такой, что придется проветривать несколько дней... Перед дверью квартиры Ти в другом конце уже собралась кучка любопытствующих и испуганных обитателей общежития. Сетнахт, приблизившись, взмахом руки отстранил всех и достал из кармана связку ключей.
Отпирая дверь, он уже знал, что опоздал.
Ти лежал на полу в прихожей, у самого выхода; и вид его вызвал общий стон ужаса. Сетнахт замер, стараясь не дышать, и стиснул зубы.
«Началось», - подумал он. Сам не зная, что именно...
Он мог бы отдать скарабея обратно Амен-Оту!.. Но знал, что это будет бессмысленно. Этот божок показал себя совершенно независимым судией - или орудием высших сил.
Останки Ти наскоро закопали на старом городском кладбище: во второй раз могущественный князь Та-Кемет был погребен безымянным, словно никогда не существовал на свете. За две недели, прошедшие после похорон Ти, таким же жутким образом один за другим скончались еще трое. Это посеяло настоящую панику среди слуг Сетнахта. И сам он был близок к срыву. Один из умерших, на кого пала кара, действительно был таким же, как и Ти, развратником - но остальные казались ничем не хуже прочих!..
Шестеро сторонников Сетнахта переметнулись обратно к царице и взмолились о прощении. Они даже забыли, что помыслы Амен-Оту устремлены к смерти, а не к продлению земной жизни! Или теперь им было все равно... Только бы не сейчас, и не так!..
Однако число подданных Сетнахта за это время пополнилось еще восемью новичками.
Потом скарабей снова перестал светиться, и египтянин спрятал его в сейф, от греха подальше. Сетнахт получил передышку; и радовался этому, стараясь правильно истолковать столь грозное знамение.
Был канун Рождества.
Глава 9
Хью праздновал Рождество вместе с Кэмпами. Этель сидела за накрытым столом, глядя на брата в грустной задумчивости: и это настроение объяснялось не только ее «состоянием». Хью намеревался вернуться в Англию - уладить свои дела и рассчитать слуг, выплатив жалованье и то, что полагалось им согласно хозяйскому завещанию: чтобы Паркеры ушли на покой.
Ну а после он вернется в Америку. Насовсем.
Сперва Хью замахнулся на то, чтобы продать родительский дом; но уж этого Этель стерпеть не могла. Она заявила брату, что, хоть он и получил их дом в собственность, распоряжаться таким наследством в одиночку Хью не имеет морального права... И там еще столько вещей, оставшихся ей от матери, - дорогих сами по себе и как память! А вдруг Этель соберется приехать на родину с мужем и ребенком - с детьми, если ей суждено их иметь?..
Брат, конечно, уступил таким ее доводам. Однако доучиваться в университете отказался решительно.
«Вот уж это дудки, - заявил он, тряхнув своими знаменитыми золотыми волосами, отросшими как у богемы. - Я заберу документы, перееду сюда к вам и больше не буду разрываться... Да и кем я стал бы работать, если бы получил этот чертов диплом филолога? Учителем в средней школе?..»
Этель невольно фыркнула: она тоже не могла этого вообразить.
«Ты мог бы работать журналистом в уважаемой газете», - сказала она, не желая сдаваться.
«Нет, с этим покончено», - ответил Хью.
Он сказал Этель, что намерен серьезно заниматься художественной фотографией. Его вдохновил пример Неда - да и прежде у него выявился к этому талант. Хью Бертрам был «разносторонне одаренным» молодым человеком, так говорили многие; но только Этель все больше опасалась, что брат привыкнет разбрасываться, ни за одно дело не берясь как следует. И не всегда же ему будет двадцать лет!..
«В крайнем случае, я смогу копать картошку на ферме у родителей Неда, - отшутился Хью. - У них вечно не хватает рук».
В этом имелся свой резон... И Этель могла понять желание брата после всего, что с ними приключилось, держаться поближе к семье, не чувствуя себя отрезанным ломтем...
- Давай-ка ешь, - Гарри подтолкнул ее локтем, вырывая из задумчивости. - Ты ни кусочка еще не съела!
Она посмотрела на огромную дымящуюся индейку с апельсинами, морковью и пряностями... Спину до сих пор ломило после всех хлопот на кухне, в комнатах, с нарядами и гостями; хотя это торжество никак нельзя было назвать пышным. Кэмпы позвали только близких друзей. Но все эти люди оставались для Этель чужими - она, похоже, так и не сойдется со «старшим поколением со старыми ценностями»; и, разумеется, никто из этих благовоспитанных провинциалов не подозревал о беременности молодой хозяйки. Самые важные вещи всегда замалчиваются, остаются за рамками приличий; а общество занимает мишура...
Этель, прижав к губам салфетку, подавила рвотный позыв. Взяв нож и вилку и стараясь держаться прямее, она отрезала кусочек рождественской индейки, которой ей заботливо положил муж. У нее на лбу выступила испарина; какое-то время она высидит, а потом сошлется на головную боль и уйдет к себе... Как хорошо, что надевать корсет теперь требуется только по особым случаям!
Этель шепнула мужу, что ей нехорошо; и Гарри понял. Немного погодя она извинилась перед гостями и встала из-за стола. Ушла наверх в спальню, где с облегчением позволила Кэйтлин помочь себе избавиться от вечернего платья и корсета. Этель накинула пеньюар и прилегла, подсунув ладони под щеку. Потом мечтательно улыбнулась.
У нее было все хорошо, гораздо лучше, чем она могла надеяться еще совсем недавно... Она в точности не знала, что Гарри наплел родителям, - но прежде всего он сказал, что его возвратившаяся жена ждет ребенка; и миссис Оливия приняла невестку обратно с прохладцей, но без всяких расспросов, которые могли бы той повредить. Но иногда Этель ловила на себе взгляд свекрови, полный мрачной подозрительности... Оливия Кэмп была умной, тертой женщиной. Она, хотя и бывала в обществе, не оторвалась от своих корней, не позволяла задурить себе голову новомодным светским материализмом и знала, что деревенские суеверия и бабкины сказки содержат в себе больше правды, чем принято думать.
Вот и теперь миссис Кэмп порою задумывалась - не стала ли невестка «порченой», и что за дитя она носит под сердцем... Гарри, когда требовалось, мог лгать не хуже ее брата, и рассказал Спенсеру и Оливии убедительную легенду про каких-то старых друзей Бертрамов, у которых якобы осталась погостить Этель; но, весьма вероятно, мать не поверила его словам ни на грош. Однако такие вещи тоже не обсуждались вслух.
Этель перевернулась на спину и положила руку на живот, сосредоточенно прислушиваясь к себе. Ее только теперь одолели все «полагающиеся» недомогания: как будто до сих пор ребенок не дышал, затаившись в ее утробе и стараясь укрыться от недремлющего ока Сетнахта и его приспешников... Ее в плену не мучили, это правда - слава богу; однако все это не могло пройти бесследно. И она слышала не одну пугающую историю о будущих матерях, которые, чувствуя себя прекрасно, не подозревали у себя и детей никаких... патологий, пока не подходило время рожать!..
И едва ли хотя бы одна из этих женщин так тесно общалась с живыми мертвецами, как она. Впрочем, почти наверняка все ее предшественницы были знакомы с призрачным миром куда ближе, чем думали. Имеющие глаза да увидят! А беременные женщины, как издавна считалось в народе, находились в критическом, пограничном состоянии - готовясь выпустить в мир новую душу!
Этель сдвинула брови и снова повернулась на бок, натянув на плечи клетчатый плед. Она не запрещала себе «волнительных» мыслей напрямую, потому что от этого они только упорнее лезли в голову; просто старалась отвлекаться на что-нибудь другое. Молодая женщина устроилась поудобнее и незаметно задремала...
Очнулась она, ощутив на своей щеке дыхание мужа, отдававшее коньяком и сигарами; Гарри поцеловал ее.
- Спишь? - шепотом спросил он. - Как ты себя чувствуешь?
- Лучше, спасибо.
Она встала, чтобы умыться. Было совсем поздно; но когда Этель вернулась в разобранную постель, муж еще не спал. Он улыбнулся и похлопал по одеялу рядом с собой.
- Жалко, Тедди не смог приехать, - сказал Гарри. - У него там с опытами опять запарка, что-то не получается или как раз теперь начало получаться... Я его в последнее время вообще не вижу. Даже о том, что ты вернулась, я ему врал по телефону через пять штатов, - муж усмехнулся.
Этель кольнуло какое-то смутное подозрение.
- Порадуйся за брата, - улыбнувшись, сказала она вслух. - Он у тебя вроде бы открыл какое-то новое направление в металлургии? И ему хорошо платят из целевого фонда?
- Угу, - буркнул Гарри, взбив подушку. Кажется, он сам не слишком хорошо представлял, над чем сейчас трудится Теодор и каков его источник доходов. И обсуждать это ему не хотелось, во всяком случае, в рождественскую ночь.
- Давай будем спать, - сказал он.
Этель молча приподнялась и задула свечу. Электричество у них в спальне так и не провели... и теперь ей это нравилось. Прогресс шел вперед семимильными шагами, и хотелось побыть ближе к природе. Пусть даже для современного человека это все равно иллюзия...
Когда они легли, Этель еще немного поворочалась. Она чувствовала, что муж тоже не спит и о чем-то думает.
- Гарри, - шепотом сказала она.
- А?
- Если будет девочка... ты не возражаешь, если мы назовем ее...
- Амина, - закончил Гарри. Он усмехнулся. - Как же еще?
- «Амина Памела», - прошептала Этель. Это звучало слишком экзотически даже для американцев, которые обращались со своими именами куда вольготнее, чем на ее консервативной родине. Однако... к тому времени, как ее дочь подрастет, мир потрясут такие перемены, что «скверное нехристианское» имя покажется мелочью.
- Ты ведь знаешь, что ничего еще не кончилось, - сказала Этель шепотом.
Гарри улыбнулся и тронул ее за нос.
- Знаю, детка. Спи.
Они крепко уснули.
С утра Гарри встал раньше жены и помог матери проводить друзей, которые у них заночевали. Снаружи, еще со вчерашнего дня, мело не переставая. И белым днем не так-то легко проедешь...
Хью, конечно, тоже остался. Но уже с полудня засобирался «домой» - то есть в город, в пансион. Нед тоже проводил Рождество с семьей, но скоро должен был вернуться; молодой художник, хотя и называл сам себя «халтурщиком», уже имел постоянную клиентуру и, помимо рекламы, рисовал иллюстрации для журналов. Хью очень надеялся, что друг порекомендует его нужным людям. У него уже было что показать...
Этель не удерживала брата; но еще раз поговорила с ним начистоту.
- Ты собрался возвращаться в Англию прямо сейчас?
- Ну... да, - неуверенно ответил Хью. - А что?
- Морем, конечно?
Хью кивнул.
Этель тяжело вздохнула.
- Если ты так настроен бросать учебу, полагаю, уже не имеет значения, когда ты там объявишься, месяцем раньше или позже... Паркеры не пропадут, дай им телеграмму или лучше напиши. А мне ты сейчас нужен.
Хью понимающе сощурился.
- И не только тебе, да, сестричка? Ждешь развязки всей драмы? А ты не думала... - тут он понизил голос, - что при нашей жизни это может не кончиться вообще?.. Что мы попали в кабалу и освободимся только одним путем?..
Этель побледнела.
- Ты это серьезно?
Хью кивнул.
- Во всяком случае, надо быть к этому готовыми. Сетнахт... да и она сама... это головы у гидры.
Он пригладил неприлично торчавшие золотистые вихры.
- Я, конечно, задержусь, раз ты так просишь. Но нам надо учиться жить дальше, повидав и пощупав такую изнанку обычной жизни. Самим по себе, пусть и с оглядкой.
Царица мертвых плакала, больно кусая пальцы, чтобы сдержать слезы. Фокс смотрел на нее с мрачным сочувствием. Ему самому было немногим легче.
Сегодня скончался Меранх. Через неделю после того, как в Солт-Лейк-Сити умер князь Ти!
Амина вызвала Фокса не потому, что он мог как-то помочь, даже с похоронами, - хоронить было почти нечего... Меранх рассыпался черным прахом, стоя с госпожой в зимнем саду, на неярком солнце, которого не боялась даже она. И дело было определенно не в солнце.
Перед самым христианским Рождеством Меранх безошибочно почувствовал, что Ти, который сообщил ему адрес штаб-квартиры «темных», погиб очень скверной смертью. Его развращенная душа сама себя подрыла и источила - но это произошло давно; а последней каплей стала именно встреча с Меранхом, который заронил в сердце князя неразрешимые сомнения в самом себе. Князь Ти всегда предпочитал винить в своих бедах других; и вот теперь, в роковые часы, его злоба умножилась многократно, и он обратил всю ее против Меранха, - потому что маленький слуга Сетнахта стал для него первым зеркалом, которое отразило его без прикрас!
«Он тянет меня за собой, - сказал Меранх госпоже. - Где бы он ни был».
Амина ничего не успела ответить... и Меранх не успел испугаться, или исподволь приготовился к такому концу. Он осел на землю кучкой золы, и его повелительнице осталось только собрать останки в горсть... Она закажет для него самую дорогую урну с поминальной надписью и поставит ее в своей спальне, на каминную полку!..
Но эти заботы ничем не помогут ее верному и любимому слуге... Самое страшное было то, что Амина теперь уже вполне представляла, что может ждать Меранха за порогом «второй смерти».
- Каждый из нас, находясь здесь, готовит для себя обитель там, - мрачно сказала египтянка, повернувшись к своему советнику. - И Ти уже приготовил себе обиталище, куда ни за что не вступил бы добровольно... Но один большой грешник может утянуть за собой множество тех, кто связан с ним: Ти оказался никчемным сам по себе, но превосходным орудием демона. Если Ти суждено уничтожиться совсем, он неистово возжаждет, чтобы с ним уничтожен был его враг. Если он попадет в свой собственный ад, он непременно пожелает утащить туда и своего погубителя!.. Может быть, в этот самый миг...
- Но ведь Ти не дано это решать! - взволнованно перебил ее Фокс.
Амина засмеялась сквозь злые слезы.
- Мы с вами уже убедились, что неупокоенным душам дано много больше воли, чем мы думали... И падать куда легче, чем подниматься, - во всех смыслах... Причастен ли к этому Бог христиан или мусульман, не могу сказать.
Она утерла ладонью правую щеку, но левая осталась мокрой.
- «Да живет твое величество вечно...» Таково было наше пожелание каждому фараону, который воссиял на троне. Но лишь теперь я начинаю постигать, что это значит. Это поистине ужасно.
