Больше меня искать никто не будет. По крайней мере, сегодня. А Лидия в лучшем случае станет искать меня завтра. Или вообще не станет. Я могу тянуть время, но едва ли профессор будет вести со мной богословский диспут всю ночь. Значит... Смерти я не боялся, а вот страшной участи стать безвольной игрушкой без памяти... Я не хочу, не хочу забывать отца Георга, что заменил мне отца; Эмиля, что подарил дружбу и защиту; Софи, ставшую почти сестрой; своих побратимов, деливших со мной тяжесть войны… Да я даже Лидию не хочу забывать... Я представил, как она расстроится, что профессор отобрал у нее любимую игрушку. Хотя нет, Лидия скорее разозлится. Сердце мучительно дрогнуло при мысли о ней.
- Вы даже не представляете, насколько сильной может быть вера. И моя вера сильнее вашего безумия и похоти. У вас ничего не получится, я ничего не забуду. Вам придется меня убить. И мне вас жаль, потому что вы даже не понимаете, что творите зло... прикрываясь благими намерениями…
- Знаете, что здесь? - профессор взболтал содержимое кувшина и приоткрыл крышку. Мне в нос ударил острый запах алкоголя, пряных трав и... опиума... Я тяжело сглотнул. Хватит ли у меня мужества откусить себе язык, чтобы покончить с собой? "Господи, молю тебя о смерти, не дай свершиться безумию..."
- Вы выпьете все до остатка, а после... после станете послушным ребенком...
Профессор погладил меня по щеке.
- Выпейте сами, будьте хорошим мальчиком...
Пиона заступила мне дорогу, подперев руки в бока.
- Пошла вон, - процедила я.
Девушка упрямо мотнула головой.
- Госпожа, пожалуйста, выпейте молоко и ложитесь. Антон сказал никуда вас не пускать.
Я шагнула вперед, заломив ей руку за спину и отпихнув с дороги. Но открыв дверь, я столкнулась с братом. Он стоял и молча смотрел на меня взглядом, полным укора. Если бы у меня была совесть, я бы наверное провалилась сквозь землю. Но я лишь сделала виноватый вид и пробормотала:
- Мне действительно надо уйти, Антон. Я быстро вернусь. Честно.
- Вернись в кровать, - устало сказал он. - И выпей молоко.
Я тяжело вздохнула. Записка от Отшельника, принесенная посыльным, сообщала, что бродяжку видели на старом кладбище, на окраине города. Я никак не могла упустить такую возможность поймать мальчишку, поэтому обняла брата и сказала:
- Ладно, молоко выпью. Но мне надо схватить воспитанника профессора, понимаешь? Он может сорваться и спалить еще кого-нибудь. Еще один приют или лечебницу... Я не хочу больше жертв... В моем доме и так уже мало места...
Антон досадливо отстранился от меня и резко сказал:
- Можно подумать, тебя это когда-то волновало. Хриз! Ну посмотри на себя, ты на ногах еле стоишь. Ты себя загнать хочешь? У тебя скоро опять будет приступ...
Я нахмурилась.
- Должен быть, да... - медленно проговорила я. - Вчера ночью была буря... Но... Демон, я не помню...
Мне было так плохо, что я лишь смутно помнила, как говорила красавчику, что делать в случае приступа. А потом... Я нахмурилась, осознав, что приступа у меня так и не случилось, потому что Кысей что-то сделал... Он полез расстегивать на мне платье, я с досадой еще тогда подумала, как некстати, что не смогу ответить ему, но он... Господи, он же начал молиться... Я расхохоталась, и Антон испуганно тронул меня за плечо.
- Не обращай внимания, - сквозь смех выдавила я. - Надо же, Кысей оказывается смог купировать приступ... Ох, не могу, праведник недоделанный...
- Правда? - с облегчением спросил Антон. - Слава Единому, а то я уже переживал... Ты хоть его поблагодарила?
- Я ему такое спасибо скажу, мало не покажется, - процедила я, хватая стакан и залпом опрокидывая в себя ненавистное молоко. - Какая гадость... Просила же, хотя бы без пенки! Этот идиот всего лишь... - я прикусила язык, сообразив, что не стоит тревожить брата. Инквизитор всего лишь отстрочил приговор, приступ всего равно случится... Но точно не сегодня и возможно даже не завтра.
Извозчик отказался отвезти меня к старому кладбищу, которое почему-то пользовалось у местных дурной славой. Поэтому я попросила высадить меня за два квартала, решив проделать оставшийся путь пешком.
Толкнув противно скрипнувшие ворота, я очутилась на кладбище. Меня тошнило от молока, ныли укусы на ноге, а затылок пульсировал от боли. Я с неожиданной злостью пнула первый попавшийся на глаза могильный камень, позавидовав вечному покою спящего под ним.
- Алекс! - крикнула я, решив не церемониться. - Я знаю, что ты здесь.
На кладбище царила мертвая тишина, не нарушаемая даже шелестом листвы. Я недовольно хмыкнула и бессильно опустилась на могильную плиту, давая отдых уставшей ноге. Прикрыв глаза, я еще раз вспомнила первые ощущения от встречи с Алексом. Дикая неудержимая ярость, в которой не было ничего человеческого... Словно сама стихия... Стремящаяся разрушить все на своем пути, стереть с лица земли... Огонь? Или вода? Да какая разница, в сущности, если я все равно сейчас ничего не вспомню про огонь. А вот про клятое море столько песен сложено, что... Я стала тихо напевать, повышая голос от строчки к строчке...
Море не ведает сна и покоя,
Море наполнено тьмою и болью...
Возле меня в порыве невесть откуда взявшегося ветра взметнулись опавшие листья. Но я даже бровью не повела, упрямо продолжая петь.
Пусть волны ревут и пенятся,
Пусть бесы под небом мечутся,
Пусть в бездну падают пути,
И глохнет вера в вечности...
Белобрысый мальчишка появился возле полуразрушенного склепа и жадно уставился на меня.
Морю покорны усталые души,
Море само покоряется лучшим,
Там впереди, сквозь тяжелые тучи,
В мир пробивается новый рассвет...
* Дорога домой - Группа Арктида
Я оборвала песню, не доведя ее до конца. Тонкая изломанная фигура мальчишки дрогнула, отлепляясь от слившегося с ней мрамора, и сделала шаг ко мне.
- Еще, - хрипло сказал он.
- Подойди ближе, - спокойно ответила я, сжимая за спиной рукоять кинжала. Можно попробовать метнуть его прямо сейчас и решить все сразу. Но у красавчика такая нездоровая тяга к судебным заседаниям и торжеству справедливости, что ради него я захотела схватить колдуна живым.
Мне в лицо вдруг дохнуло жаром, а земля под ногами оплавилась. Оглушительный раскат грома, казалось, прогремел у меня в голове. В воздухе запахло чистой ошеломляющей свежестью. Глаза мальчишки сверкали ненавистью, он был готов испепелить меня за любое неосторожное движение. Я разжала ладонь за спиной, и кинжал негромко звякнул о могильную плиту. Алекс сделал еще шаг ко мне и повторил:
- Пой. Еще. Хочу. Про море, - его речь была рваной и нечеткой, словно слова были для него чужыми.
Я уставилась ему в глаза и захлебнулась болью его разума. Обычно, чтобы сойти с ума вместе с колдуном и выманить его демона, надо было постараться. Здесь все было иначе. Сам мальчишка казался другим. Человек переходит грань дозволенного собственным разумом и становится колдуном, проваливаясь в бездну, в одночасье теряя все человеческое. Но Алекс никогда и не был человеком. Его разум изначально родился бездной, замкнутой на себе. Он жил в собственном мире, но был грубо выдернут из него... На меня обрушились его ощущения и воспоминания. Чужое дыхание у себя на шее, жадные руки, шарящие по ставшему деревянным телу, соленый привкус чужой крови от прокушенного до кости пальца, и пульсирующая боль... Боль, разрывающая и выворачивающая нутро, боль, застывающая в бесконечности, и тут же возрождающаяся, снова и снова...
Я закрыла голову руками и закричала, пытаясь отгородить собственный разум от вывернутой наизнанку бездны, что смотрела на меня глазами Алекса. Искаженное похотью лицо профессора, его приторно-ласковый шепот и вкус хмельного напитка, что дурманил застывший разум, заставляя его вновь и вновь пожирать самого себя...
- Профессор... Он тебя... Что он с тобой сделал? - прохрипела я, раздирая себе горло ногтями.
Алекс вдруг отшатнулся от меня, его лицо исказилось обидой, он сжался в комок, обняв руками коленки, и стал мерно раскачиваться, что-то бормоча под нос. Чужое безумие нехотя выплюнуло меня. Я нащупала рукой кинжал и сжала его рукоять, понимая, что сейчас могу спокойно перерезать мальчишке горло. Он замкнулся в собственном мире, но... Его ощущения, ставшие моими на страшный миг, были настолько осязаемыми, что я чувствовала не только слабость в коленях, но и все остальное. Словно это над моим телом поглумился старый извращенец, прикрываясь заботливыми лживыми словами, словно это меня он насиловал, ласково целуя, словно это мне под шепот волн калечил не только тело, но и душу, раз за разом... Я стиснула кулаки. Мальчишка был безумен, но именно профессор вторгся в его разум и вывернул его наизнанку, превратив в колдуна. Колдуна, которого не отправишь обратно в бездну, потому что он сам был ею...
Я подошла к нему на негнущихся ногах и прохрипела:
- Пошли со мной, Алекс.
Дотронуться до его плеча я не решила, зная, насколько болезненны чужие прикосновения после пережитого.
- Я отведу тебя к морю. Оно... бесконечное. Оно примет твою боль. Пошли. Вставай.
Мальчишка поднял голову и взглянул на меня. Его глаза были небесно-голубыми, такими светлыми и чистыми, как небо после грозы, и я на секунду зажмурилась. Впервые в жизни я не знала, что делать. Я ненавидела колдунов и не принимала для них никаких оправданий. Колдовство должно быть уничтожено, и моя рука никогда не дрожала, обрывая их жизни. Жалости к Алексу я тоже не испытывала, хотя меня до сих пор подташнивало от пережитого им и разделенного со мной. Этот мальчишка был просто иным. Его бездна вышла за пределы его сознания, влияя не только на реальность людей рядом с ним, но и на стихии. Он сам был обезумевшей стихией, сорвавшейся с поводка. Да разве можно ненавидеть бурю, что ломает деревья? Или море, что несет беспомощный корабль прямо на острые рифы? Хотя нет, ненавидеть можно, только наказать или остановить нельзя. Странное ощущение, что безумие Алекса не остановится с его смертью, окрепло и заставило меня настойчиво повторить:
- Я отведу тебя к старому маяку. Там никто не живет. Тебе никто не будет мешать. Там будешь только ты. И море. Пошли.
- Пой, - упрямо повторил мальчишка, и его глаза сверкнули алмазами слез.
- Хорошо.
Я все-таки рискнула дотронуться до его плеча, напевая первую пришедшую на ум песенку про море, потом взяла его за руку и повела прочь. Меня больше не пугала необходимость преодолеть полгорода, ни разу не сфальшивив в мелодии, как и не тревожила боль в ноге или негромкое потрескивание грозовых разрядов в сгустившемся воздухе. Я лишь скрипела зубами, вспоминая влюбленные взгляды профессора в сторону красавчика. Моего красавчика. Удавлю...
К маяку вела узкая дорожка, извиваясь причудливым серпантином в скале, нависшей над морем. Старый маяк был давно заброшен, и время славно потрудилось над его разрушением. Но зато он был далеко от города и не пользовался популярностью, даже среди местных оборванцев. Я нехотя отпустила плечо Алекса и кивнула на белеющий в темноте контур маяка.
- Будь там. С обрыва видно море. Пой. Ты запомнил слова песни?
Мальчишка кивнул, жадно вглядываясь в морской горизонт.
- Еду тебе принесут. Жди меня. Я приду завтра. Буду тебе петь.
Он меня уже не слушал, рванув в зияющий провал руин. Я постояла еще немного, чувствуя, как остатки яда в теле разъедают внутренности. Надо было торопиться, уже почти стемнело. Сквозь тучи робко выглянула луна, стыдливо залив маяк призрачным светом. Худенькая фигура с растрепанными на ветру светлыми вихрами скрючилась на обрыве и негромко завывала. Я прислушалась и хмыкнула. Никуда Алекс отсюда не денется. А завтра я решу, что с ним делать. Но прежде... Мой оскал стал еще шире, а пальцы сомкнулись на рукояти кинжала. Убью паскуду.
Я спускалась со скалы, торопясь быстрей найти экипаж. Дурное предчувствие туманило разум. Мерзавец не посмеет. Ведь Кысей - инквизитор, а не беспомощный больной мальчишка. Тот даже пожаловаться никому не мог. А Кысей молчать не будет, позволь только профессор себе лишнего. Ведь не посмеет же? Я уговаривала себя, что старый извращенец просто сорвался, не удержав себя в штанах при виде юного личика и беспомощных голубых глаз. Но тут неожиданно осознала, отчего Камилли исключили из сана. Я споткнулась о камень и чуть не полетела, запутавшись в длинных юбках. Мужеложство Святым Престолом не прощалось, в отличие от мелких интрижек или похождений в бордель. Значит, Алекс у профессора не первый. И не единственный. Меня пробил озноб, когда я вспомнила безумный взгляд Луки. И он тоже? Но как?.. А Фарид?.. Да полноте! Не стал бы Фарид, выживший на арене и сумевший отвоевать себе свободу, терпеть насилие от профессора. Если только... Мне вспомнился хмельной вкус на губах, и я подобрала юбку, припустив с холма уже бегом.
- Куда прикажете ехать, госпожа? - равнодушно спросил меня извозчик, не смутившийся моего запыхавшегося вида.
Я прислонилась разгоряченным лбом к дверце экипажа, пытаясь восстановить дыхание. Легкие горели огнем. Ехать к инквизитору домой? А если его там нет? Если он в управе или у отца Георга? Или у отца Валуа? Я стукнула кулаком. Старые лицемеры! Они ведь наверняка были в курсе грязного прошлого профессора. Почему не предупредили этого молодого идиота? Или сказали ему, а он просто постеснялся рассказать мне? Я с сожалением отмела вспыхнувшую надежду. Если бы Кысей знал правду о профессоре, он бы мялся, краснел и заикался, говоря про него. Нет, он точно ничего не знал. Куда же ехать? Я не знала, где может быть красавчик, но я точно знала, где его быть не должно.
- В Академию, - приказала я извозчику.
Меня встретили удручающе темные окна профессорского дома. Я щедро расплатилась с извозчиком и отпустила экипаж, попросив передать Антону записку. Сегодня я собиралась задержаться, а волновать брата не хотелось. Кроме того, не мешало заранее позаботиться об алиби, оно мне понадобится... Я забарабанила в дверь, уговаривая себя, что старый извращенец просто спит. Сейчас он откроет дверь... И я захлопну ее навсегда за обитателями этого дома, из которого они никогда уже не выйдут. Пальцы жадно сжались на рукояти кинжала. Но ответом была лишь тишина. Где может шляться эта паскуда? Я в отчаянии опустилась на крыльцо, пытаясь собраться с мыслями. Ехать к красавчику домой? Я чувствовала неумолимый ток времени, ускользающего сквозь пальцы. За Кысеем ходит тройка братьев, а еще мой человек. Едва ли профессор был в состоянии что-то противопоставить им. Но он может напоить красавчика и тогда... Да в конце концов! Холодный разум подсказывал, что ничего страшного не произойдет, даже если профессор снасильничает Кысея... Мне же легче будет, если с инквизитора слетит весь пафос его клятого целибата... Но от одной лишь мысли, что профессор прикоснется к нему, глаза застила кровавая пелена бешенства. Никто не смеет посягать на мое...
Я вскочила на ноги, глубоко вздохнула и разбила свой разум вдребезги. Это было всегда мучительно больно и страшно, но иного способа призвать мару я не знала. Осколки моего сознания сложились в Макса, который стоял напротив. От него тянуло гарью, болью и свежестью ушедшей грозы.
- Вы даже не представляете, насколько сильной может быть вера. И моя вера сильнее вашего безумия и похоти. У вас ничего не получится, я ничего не забуду. Вам придется меня убить. И мне вас жаль, потому что вы даже не понимаете, что творите зло... прикрываясь благими намерениями…
- Знаете, что здесь? - профессор взболтал содержимое кувшина и приоткрыл крышку. Мне в нос ударил острый запах алкоголя, пряных трав и... опиума... Я тяжело сглотнул. Хватит ли у меня мужества откусить себе язык, чтобы покончить с собой? "Господи, молю тебя о смерти, не дай свершиться безумию..."
- Вы выпьете все до остатка, а после... после станете послушным ребенком...
Профессор погладил меня по щеке.
- Выпейте сами, будьте хорошим мальчиком...
Глава 9 - Хризокола
Пиона заступила мне дорогу, подперев руки в бока.
- Пошла вон, - процедила я.
Девушка упрямо мотнула головой.
- Госпожа, пожалуйста, выпейте молоко и ложитесь. Антон сказал никуда вас не пускать.
Я шагнула вперед, заломив ей руку за спину и отпихнув с дороги. Но открыв дверь, я столкнулась с братом. Он стоял и молча смотрел на меня взглядом, полным укора. Если бы у меня была совесть, я бы наверное провалилась сквозь землю. Но я лишь сделала виноватый вид и пробормотала:
- Мне действительно надо уйти, Антон. Я быстро вернусь. Честно.
- Вернись в кровать, - устало сказал он. - И выпей молоко.
Я тяжело вздохнула. Записка от Отшельника, принесенная посыльным, сообщала, что бродяжку видели на старом кладбище, на окраине города. Я никак не могла упустить такую возможность поймать мальчишку, поэтому обняла брата и сказала:
- Ладно, молоко выпью. Но мне надо схватить воспитанника профессора, понимаешь? Он может сорваться и спалить еще кого-нибудь. Еще один приют или лечебницу... Я не хочу больше жертв... В моем доме и так уже мало места...
Антон досадливо отстранился от меня и резко сказал:
- Можно подумать, тебя это когда-то волновало. Хриз! Ну посмотри на себя, ты на ногах еле стоишь. Ты себя загнать хочешь? У тебя скоро опять будет приступ...
Я нахмурилась.
- Должен быть, да... - медленно проговорила я. - Вчера ночью была буря... Но... Демон, я не помню...
Мне было так плохо, что я лишь смутно помнила, как говорила красавчику, что делать в случае приступа. А потом... Я нахмурилась, осознав, что приступа у меня так и не случилось, потому что Кысей что-то сделал... Он полез расстегивать на мне платье, я с досадой еще тогда подумала, как некстати, что не смогу ответить ему, но он... Господи, он же начал молиться... Я расхохоталась, и Антон испуганно тронул меня за плечо.
- Не обращай внимания, - сквозь смех выдавила я. - Надо же, Кысей оказывается смог купировать приступ... Ох, не могу, праведник недоделанный...
- Правда? - с облегчением спросил Антон. - Слава Единому, а то я уже переживал... Ты хоть его поблагодарила?
- Я ему такое спасибо скажу, мало не покажется, - процедила я, хватая стакан и залпом опрокидывая в себя ненавистное молоко. - Какая гадость... Просила же, хотя бы без пенки! Этот идиот всего лишь... - я прикусила язык, сообразив, что не стоит тревожить брата. Инквизитор всего лишь отстрочил приговор, приступ всего равно случится... Но точно не сегодня и возможно даже не завтра.
Извозчик отказался отвезти меня к старому кладбищу, которое почему-то пользовалось у местных дурной славой. Поэтому я попросила высадить меня за два квартала, решив проделать оставшийся путь пешком.
Толкнув противно скрипнувшие ворота, я очутилась на кладбище. Меня тошнило от молока, ныли укусы на ноге, а затылок пульсировал от боли. Я с неожиданной злостью пнула первый попавшийся на глаза могильный камень, позавидовав вечному покою спящего под ним.
- Алекс! - крикнула я, решив не церемониться. - Я знаю, что ты здесь.
На кладбище царила мертвая тишина, не нарушаемая даже шелестом листвы. Я недовольно хмыкнула и бессильно опустилась на могильную плиту, давая отдых уставшей ноге. Прикрыв глаза, я еще раз вспомнила первые ощущения от встречи с Алексом. Дикая неудержимая ярость, в которой не было ничего человеческого... Словно сама стихия... Стремящаяся разрушить все на своем пути, стереть с лица земли... Огонь? Или вода? Да какая разница, в сущности, если я все равно сейчас ничего не вспомню про огонь. А вот про клятое море столько песен сложено, что... Я стала тихо напевать, повышая голос от строчки к строчке...
Море не ведает сна и покоя,
Море наполнено тьмою и болью...
Возле меня в порыве невесть откуда взявшегося ветра взметнулись опавшие листья. Но я даже бровью не повела, упрямо продолжая петь.
Пусть волны ревут и пенятся,
Пусть бесы под небом мечутся,
Пусть в бездну падают пути,
И глохнет вера в вечности...
Белобрысый мальчишка появился возле полуразрушенного склепа и жадно уставился на меня.
Морю покорны усталые души,
Море само покоряется лучшим,
Там впереди, сквозь тяжелые тучи,
В мир пробивается новый рассвет...
* Дорога домой - Группа Арктида
Я оборвала песню, не доведя ее до конца. Тонкая изломанная фигура мальчишки дрогнула, отлепляясь от слившегося с ней мрамора, и сделала шаг ко мне.
- Еще, - хрипло сказал он.
- Подойди ближе, - спокойно ответила я, сжимая за спиной рукоять кинжала. Можно попробовать метнуть его прямо сейчас и решить все сразу. Но у красавчика такая нездоровая тяга к судебным заседаниям и торжеству справедливости, что ради него я захотела схватить колдуна живым.
Мне в лицо вдруг дохнуло жаром, а земля под ногами оплавилась. Оглушительный раскат грома, казалось, прогремел у меня в голове. В воздухе запахло чистой ошеломляющей свежестью. Глаза мальчишки сверкали ненавистью, он был готов испепелить меня за любое неосторожное движение. Я разжала ладонь за спиной, и кинжал негромко звякнул о могильную плиту. Алекс сделал еще шаг ко мне и повторил:
- Пой. Еще. Хочу. Про море, - его речь была рваной и нечеткой, словно слова были для него чужыми.
Я уставилась ему в глаза и захлебнулась болью его разума. Обычно, чтобы сойти с ума вместе с колдуном и выманить его демона, надо было постараться. Здесь все было иначе. Сам мальчишка казался другим. Человек переходит грань дозволенного собственным разумом и становится колдуном, проваливаясь в бездну, в одночасье теряя все человеческое. Но Алекс никогда и не был человеком. Его разум изначально родился бездной, замкнутой на себе. Он жил в собственном мире, но был грубо выдернут из него... На меня обрушились его ощущения и воспоминания. Чужое дыхание у себя на шее, жадные руки, шарящие по ставшему деревянным телу, соленый привкус чужой крови от прокушенного до кости пальца, и пульсирующая боль... Боль, разрывающая и выворачивающая нутро, боль, застывающая в бесконечности, и тут же возрождающаяся, снова и снова...
Я закрыла голову руками и закричала, пытаясь отгородить собственный разум от вывернутой наизнанку бездны, что смотрела на меня глазами Алекса. Искаженное похотью лицо профессора, его приторно-ласковый шепот и вкус хмельного напитка, что дурманил застывший разум, заставляя его вновь и вновь пожирать самого себя...
- Профессор... Он тебя... Что он с тобой сделал? - прохрипела я, раздирая себе горло ногтями.
Алекс вдруг отшатнулся от меня, его лицо исказилось обидой, он сжался в комок, обняв руками коленки, и стал мерно раскачиваться, что-то бормоча под нос. Чужое безумие нехотя выплюнуло меня. Я нащупала рукой кинжал и сжала его рукоять, понимая, что сейчас могу спокойно перерезать мальчишке горло. Он замкнулся в собственном мире, но... Его ощущения, ставшие моими на страшный миг, были настолько осязаемыми, что я чувствовала не только слабость в коленях, но и все остальное. Словно это над моим телом поглумился старый извращенец, прикрываясь заботливыми лживыми словами, словно это меня он насиловал, ласково целуя, словно это мне под шепот волн калечил не только тело, но и душу, раз за разом... Я стиснула кулаки. Мальчишка был безумен, но именно профессор вторгся в его разум и вывернул его наизнанку, превратив в колдуна. Колдуна, которого не отправишь обратно в бездну, потому что он сам был ею...
Я подошла к нему на негнущихся ногах и прохрипела:
- Пошли со мной, Алекс.
Дотронуться до его плеча я не решила, зная, насколько болезненны чужие прикосновения после пережитого.
- Я отведу тебя к морю. Оно... бесконечное. Оно примет твою боль. Пошли. Вставай.
Мальчишка поднял голову и взглянул на меня. Его глаза были небесно-голубыми, такими светлыми и чистыми, как небо после грозы, и я на секунду зажмурилась. Впервые в жизни я не знала, что делать. Я ненавидела колдунов и не принимала для них никаких оправданий. Колдовство должно быть уничтожено, и моя рука никогда не дрожала, обрывая их жизни. Жалости к Алексу я тоже не испытывала, хотя меня до сих пор подташнивало от пережитого им и разделенного со мной. Этот мальчишка был просто иным. Его бездна вышла за пределы его сознания, влияя не только на реальность людей рядом с ним, но и на стихии. Он сам был обезумевшей стихией, сорвавшейся с поводка. Да разве можно ненавидеть бурю, что ломает деревья? Или море, что несет беспомощный корабль прямо на острые рифы? Хотя нет, ненавидеть можно, только наказать или остановить нельзя. Странное ощущение, что безумие Алекса не остановится с его смертью, окрепло и заставило меня настойчиво повторить:
- Я отведу тебя к старому маяку. Там никто не живет. Тебе никто не будет мешать. Там будешь только ты. И море. Пошли.
- Пой, - упрямо повторил мальчишка, и его глаза сверкнули алмазами слез.
- Хорошо.
Я все-таки рискнула дотронуться до его плеча, напевая первую пришедшую на ум песенку про море, потом взяла его за руку и повела прочь. Меня больше не пугала необходимость преодолеть полгорода, ни разу не сфальшивив в мелодии, как и не тревожила боль в ноге или негромкое потрескивание грозовых разрядов в сгустившемся воздухе. Я лишь скрипела зубами, вспоминая влюбленные взгляды профессора в сторону красавчика. Моего красавчика. Удавлю...
К маяку вела узкая дорожка, извиваясь причудливым серпантином в скале, нависшей над морем. Старый маяк был давно заброшен, и время славно потрудилось над его разрушением. Но зато он был далеко от города и не пользовался популярностью, даже среди местных оборванцев. Я нехотя отпустила плечо Алекса и кивнула на белеющий в темноте контур маяка.
- Будь там. С обрыва видно море. Пой. Ты запомнил слова песни?
Мальчишка кивнул, жадно вглядываясь в морской горизонт.
- Еду тебе принесут. Жди меня. Я приду завтра. Буду тебе петь.
Он меня уже не слушал, рванув в зияющий провал руин. Я постояла еще немного, чувствуя, как остатки яда в теле разъедают внутренности. Надо было торопиться, уже почти стемнело. Сквозь тучи робко выглянула луна, стыдливо залив маяк призрачным светом. Худенькая фигура с растрепанными на ветру светлыми вихрами скрючилась на обрыве и негромко завывала. Я прислушалась и хмыкнула. Никуда Алекс отсюда не денется. А завтра я решу, что с ним делать. Но прежде... Мой оскал стал еще шире, а пальцы сомкнулись на рукояти кинжала. Убью паскуду.
Я спускалась со скалы, торопясь быстрей найти экипаж. Дурное предчувствие туманило разум. Мерзавец не посмеет. Ведь Кысей - инквизитор, а не беспомощный больной мальчишка. Тот даже пожаловаться никому не мог. А Кысей молчать не будет, позволь только профессор себе лишнего. Ведь не посмеет же? Я уговаривала себя, что старый извращенец просто сорвался, не удержав себя в штанах при виде юного личика и беспомощных голубых глаз. Но тут неожиданно осознала, отчего Камилли исключили из сана. Я споткнулась о камень и чуть не полетела, запутавшись в длинных юбках. Мужеложство Святым Престолом не прощалось, в отличие от мелких интрижек или похождений в бордель. Значит, Алекс у профессора не первый. И не единственный. Меня пробил озноб, когда я вспомнила безумный взгляд Луки. И он тоже? Но как?.. А Фарид?.. Да полноте! Не стал бы Фарид, выживший на арене и сумевший отвоевать себе свободу, терпеть насилие от профессора. Если только... Мне вспомнился хмельной вкус на губах, и я подобрала юбку, припустив с холма уже бегом.
- Куда прикажете ехать, госпожа? - равнодушно спросил меня извозчик, не смутившийся моего запыхавшегося вида.
Я прислонилась разгоряченным лбом к дверце экипажа, пытаясь восстановить дыхание. Легкие горели огнем. Ехать к инквизитору домой? А если его там нет? Если он в управе или у отца Георга? Или у отца Валуа? Я стукнула кулаком. Старые лицемеры! Они ведь наверняка были в курсе грязного прошлого профессора. Почему не предупредили этого молодого идиота? Или сказали ему, а он просто постеснялся рассказать мне? Я с сожалением отмела вспыхнувшую надежду. Если бы Кысей знал правду о профессоре, он бы мялся, краснел и заикался, говоря про него. Нет, он точно ничего не знал. Куда же ехать? Я не знала, где может быть красавчик, но я точно знала, где его быть не должно.
- В Академию, - приказала я извозчику.
Меня встретили удручающе темные окна профессорского дома. Я щедро расплатилась с извозчиком и отпустила экипаж, попросив передать Антону записку. Сегодня я собиралась задержаться, а волновать брата не хотелось. Кроме того, не мешало заранее позаботиться об алиби, оно мне понадобится... Я забарабанила в дверь, уговаривая себя, что старый извращенец просто спит. Сейчас он откроет дверь... И я захлопну ее навсегда за обитателями этого дома, из которого они никогда уже не выйдут. Пальцы жадно сжались на рукояти кинжала. Но ответом была лишь тишина. Где может шляться эта паскуда? Я в отчаянии опустилась на крыльцо, пытаясь собраться с мыслями. Ехать к красавчику домой? Я чувствовала неумолимый ток времени, ускользающего сквозь пальцы. За Кысеем ходит тройка братьев, а еще мой человек. Едва ли профессор был в состоянии что-то противопоставить им. Но он может напоить красавчика и тогда... Да в конце концов! Холодный разум подсказывал, что ничего страшного не произойдет, даже если профессор снасильничает Кысея... Мне же легче будет, если с инквизитора слетит весь пафос его клятого целибата... Но от одной лишь мысли, что профессор прикоснется к нему, глаза застила кровавая пелена бешенства. Никто не смеет посягать на мое...
Я вскочила на ноги, глубоко вздохнула и разбила свой разум вдребезги. Это было всегда мучительно больно и страшно, но иного способа призвать мару я не знала. Осколки моего сознания сложились в Макса, который стоял напротив. От него тянуло гарью, болью и свежестью ушедшей грозы.
