Да-да, а как ты думаешь, почему многие книги того периода запрещены? А сейчас сил Святого Престола недостаточно... И любая святыня, даже оскверненная в прошлом, нужна для удержания этого мира от тьмы безумия. Любые способы, увы, годятся... Так что с закрытием зала ты погорячился. Отец Павел лично заинтересован и собирается посетить открытие святыни, ты уж...
- Довольно, - я встал, чувствуя противную слабость в ногах. - Зал будет закрыт, пока ведется дознание. А потом... Не знаю, но сделаю все, чтобы его никогда не открывали.
И только возле двери я вспомнил, что еще хотел спросить.
- Отец Валуа, мне нужно знать, почему профессора Камилли извергли из сана. Это важно.
Отец Валуа удивленно хмыкнул и надел очки, разглядывая меня, словно диковинку:
- Его не извергали, он сам ушел. И я думал, ты уже понял причину. Впрочем... Не спрашивай, я все равно не могу тебе сказать. Связан обетом. Иди. И благослови тебя Единый...
Я остановился перед домом профессора Камилли, кивнув трем братьям ожидать меня снаружи. Вряд ли профессор осмелится чинить препятствия, но в случае опасности боевая поддержка ордена могла пригодиться. Еще я чувствовал на себе пристальный взгляд долговязого головореза. Он упрямо продолжал ходить за мной, только теперь уже скрывался настолько ловко, что мне лишь изредка удавалось поймать его лицо в зеркальных отражениях. Я собирался заехать к Лидии, чтобы высказать все, что я думаю по поводу ее самоуправства и предательства, но... Но так не хотелось портить себе настроение, что я малодушно отложил визит на завтра.
- Голубчик, - профессор излучал сплошное радушие, - как же я рад вас видеть! Проходите. Вы еще не ужинали?
Я протянул ему бумаги.
- Профессор Камилли, я по делу дознания. Я закрываю Зеленый зал и изымаю все документы по реставрации святыни святого Тимофея. Кроме того, у меня возникли некоторые сомнения во вменяемости вашего слуги. Он отправится со мной в лечебницу.
Профессор отпрянул от меня, потом беспомощно оглянулся на невозмутимого Фарида, стоящего рядом. Охранник лишь слегка покачал головой.
- Как же так?.. Уверяю вас, это недоразумение. Я клянусь своей профессиональной честью, что...
- Проводите меня в кабинет и подготовьте все материалы.
Профессор суетился возле меня, пока я перебирал его записи. Сколько же у него дневников, каждый помечен датой и аккуратно пронумерован.
- Умоляю, скажите, в чем же меня обвиняют!
- Вас ни в чем не обвиняют, профессор. Я думаю, что состояние вашего слуги, возможно, под воздействием оскверненной святыни, ухудшилось, и он переступил черту, став колдуном. Вы сами говорили, что он боится собак...
Я взял в руки зеленый потрепанный дневник, но профессор проворно его у меня выхватил.
- Тут личное! - неожиданно резко выпалил он. - Клянусь. Материалы по хризопразовой святыне находятся в среднем ящике. Там все.
Я лишь покачал головой, но полез в ящик разбирать его содержимое.
- Профессор Грано тоже боялся собак. Полагаю, страх Луки воплотился и убил профессора. А вот то, что вы покрывали слугу, создавая ему алиби, не красит вас. Из-за него в пожаре погибли дети...
- Господи! - вдруг заломил руки профессор и упал в кресло. - Клянусь вам, Лука не виноват. Позвольте, я докажу вам. Пойдемте.
- Куда?
- В Зеленый зал, куда же еще. Вы же были там? Видели надпись? Там остальные документы. Вы ищете колдуна? Я знаю, кто это.
Я нахмурился из-за уверенного тона профессора.
- Если вы знали, кто колдун, то почему не сообщили раньше?
- Я опасался, что вы мне не поверите, - печально ответил профессор, ухватил меня за руку и потащил за собой. - Ведь вы кажется позволили себе увлечься этой особой...
- Что? - я остановился, вырвав руку. - Кого вы имеете в виду?
- Лидию Хризштайн, конечно. Это ведь она...
Профессор ласково коснулся моего плеча и печально вздохнул:
- Да, голубчик, с женщинами всегда так. Фарид, скажи Луке, пусть приготовит отвар к моему возвращению, чувствую, сегодня я буду плохо спать...
Я шел за профессором в Академию, не в силах собраться с мыслями. Лидия никак не может быть колдуньей... Но... Сгорел именно склад того купца, что отказался ей платить... А когда горел детский приют, она так удобно оказалась рядом... Откуда? Как узнала? А профессор Грано? Укусы на ее ноге... ведь я сразу заподозрил, что она сама себя накрутила настолько, что перешла грань действительности... Господи, не может быть! А если... Если она попросту не помнит, что творила? Ведь у нее случалось такое раньше... Неожиданно всплыли в памяти слова Тени... Рисунок, что и так уже лежит, лежит дома... Лидия уже видела инталию, поэтому так и отреагировала?.. Но зачем привлекать столько внимания? Чего она пыталась добиться? Нет, я не верю, не хочу верить!..
Я даже не заметил, как мы спустились на нижние этажи. Братья послушно шли следом, неслышно ступая в тени. Профессор между тем рассказывал историю святого заступника Тимофея, но я его почти не слушал, пытаясь справиться с отчаянием.
- И после того, как снизошла божественная мудрость на брата Тимофея, стал он ее записывать. По легенде, испытание мудрости, одно из необходимых для достижения Источника, состоит в том, чтобы войти в храм мудрости. Я, как и многие исследователи, склонен полагать, что это аллегорический призыв прочесть и познать всю мудрость, заключенную в книгах заступника. А на этой святыне есть доселе неизвестные строки, написанные рукой святого, и кто знает, что еще скрывается под поздним слоем...
Профессор уверенно стал зажигать жаровни, продолжая свой рассказ.
- Профессор Камилли, зачем вы приходили к отцу Валуа? - оборвал я его словоизлияние.
Профессор вздрогнул и уронил огниво. В зале было очень холодно, но даже огонь шести жаровен был не в силах прогнать могильный ужас этого места.
- Я приходил? - чуть удивленно переспросил профессор. - Честно говоря, не припомню. Что поделать, рассеянным стал, старость подбирается...
Мне вдруг сделалось очень тревожно, я оглянулся на братьев, их присутствие немного успокаивало. Надо было оставить кого-нибудь из них сторожить Луку. Я все меньше и меньше верил, что Лидия может быть колдуньей. Да, она безумна, она даже могла пойти на преступление, но... Она бы не стала... Или стала?.. Сомнения опять заползли в душу ледяной змеей.
- Разве это не божественное чудо? - с придыханием в голосе восхитился профессор, указывая на инталию. - А госпожа Хризштайн только и делала, что выспрашивала меня о нем.
Лидия говорила лишь о фресках, про инталию узнала от меня. Кто из них врет?
- ... Она жадная и порочная особа. Пыталась отобрать книгу об Источнике, а теперь оговорила меня в ваших глазах...
В голосе профессора было столько искренней горечи, что я опешил и опять засомневался.
- Милый мой голубчик, если бы вы только знали, как я стремился вернуться сюда... У меня ведь почти получилось, я научился врачевать израненные души... Люди слепы и глупы, чтобы понять все... Но мне так хочется, чтобы вы осознали величие замысла, стали моим последователем...
- Здесь приносились человеческие жертвы, - тихо сказал я. - О каком величии можно говорить?
- О величии забвения... - вдруг грустно улыбнулся профессор и кивнул кому-то за моей спиной. - Ты задержался, Фарид.
Я резко обернулся, потянувшись за клинком, но в следующий миг меня накрыла темнота...
Когда я пришел в себя, то первое, что увидел, были тела. Трое послушников лежали бездыханными, на их лицах застыло немое удивление. На клинке Фарида алела кровь. Я дернулся что есть силы, и веревка впилась мне в запястья. Руки были связаны за спиной и привязаны к жаровне, намертво вмурованной в каменное основание. Голова гудела, но я попытался встать на негнущихся ногах.
- Какого демона?!? - прохрипел я, не в силах отвести взгляда от крови под телами братьев. Лучшие бойцы ордена... Темные кляксы расползались под ними, собираясь в ручейки...
К горлу подкатила тошнота, запах свежей крови и острая вонь смерти, такая болезненно знакомая, что вызывала страшные воспоминания...
- Не волнуйтесь, голубчик, - ласково сказал мне профессор и кивнул охраннику. - Фарид, убери здесь, проявим уважение к несчастным.
Охранник бесстрастно кивнул и легко подхватил тело одного из братьев, нырнув вместе с ним... в пустоту, скрытую за пустующими книжными полками. Господи Единый, да ведь это же камеры, самые настоящие клетки... или схроны... или…
- Профессор, ваш охранник только что убил трех братьев ордена святого Тимофея. Вы понимаете, какая кара за это грозит? - выговорил я, тщетно пытаясь отвести взгляд от мертвого лица брата Ксавьера, старшего из тройки.
- Мне действительно жаль... - грустно ответил профессор.
Фарид споро убирал тела и даже вытер с пола кровь одеянием одного из братьев. Разум отказывался воспринимать страшную действительность. Профессор приблизился ко мне.
- Но я уверен, что вы меня поймете. Вы знаете, в чем заключается величайшая божественная мудрость? В забвении, голубчик, в способности забыть и очистить разум от лишних страданий. Если бы я только познал эту истину раньше, то мой мальчик, мой возлюбленный Кристофер был бы жив... Я бы смог его спасти. Я пытался его забыть, но увы...
Профессор приблизился и погладил меня по щеке, его взгляд был безумным. Я отшатнулся, больно вжавшись спиной в кованую жаровню.
- А вы так на него похожи... Такой же точеный нос, гордый излет бровей, такие нежные губы... Только у него были зеленые глаза... А у вас темные... - профессор вдруг обнял меня за шею и попытался поцеловать. Я в ужасе замотал головой, отчаянно пытаясь вырваться.
- Вы... вы мужеложец? - выговорил я ошеломленно. Разрозненные кусочки мозаики сложились воедино в одну неприглядную и страшную картину. Вдруг стало тяжело дышать. Надо попытаться развязать руки, попробовать перетереть веревку об острые края жаровни, разорвать ее или...
- А что может быть чище искренней любви между братьями в вере? Уж точно не порочная низменная страсть к этому сосуду греха, именуемому женщиной... И я смею надеяться, что вы станете моим возлюбленным... Замените мне Кристофера...
- Никогда, - выдохнул я. - Вы отвратительны в своей похоти и грехе, профессор. Мужеложство - величайший грех. Вас поэтому извергли из сана? На что вы вообще можете надеяться? Отец Валуа знает о моих подозрениях. Вам не удастся скрыть правду. Меня станут искать...
- А вы измените свое мнение, голубчик, - профессор дрожащей рукой стал расстегивать на мне рубашку. - Я подарю вам величайший дар, что открыл... Забвение...
- Уберите руки, - прорычал я в отчаянии, яростно пытаясь порвать путы. - Я лучше умру, чем позволю... свершиться насилию над собой... Лучше смерть, слышите? Убирайтесь... Не смейте!
Я тщетно пытался отгородиться от отвратительного ощущения его дыхания на моей шее, скользнувшей к ремню руки... Господи Единый, спаси и помилуй... И, словно ответ на мои молитвы, раздалось негромкое покашливание Фарида. Профессор отстранился от меня, тяжело дыша.
- Лука, ты принес? - спросил он у слуги. Бледный Лука кивнул и приблизился, держа в руках небольшой кувшин. Профессор самодовольно хмыкнул, принимая его в руки, и обернулся ко мне.
- Насилие? Что вы, голубчик, какое насилие. Я же сказал, что подарю вам забвение. Я научился врачевать человеческие души по такому же принципу, что и обычные лекари врачуют тело. Попросту иссекая больной участок. И Святой Престол крайне заинтересован в моем методе. Этот напиток, - профессор любовно погладил бока глиняного кувшина, - даже малой его толики хватает для погружения разума в милость забвения. Забываются страхи и тревоги, остаются лишь самые светлые, детские воспоминания... Вы вновь станете ребенком, голубчик. Чистым наивным мальчиком. А я стану вашим отцом, наставником и возлюбленным... Вы будете счастливы, я обещаю...
Когда думаешь, что хуже уже быть не может, перед тобой кривой ухмылкой вдруг разверзается бездна, и ты понимаешь, что падению человеческого духа нет предела... Я похолодел от ужаса.
- Именно так вы излечивали своих пациентов? Погружая их в детство и... растлевая их разум и тело? Господи Единый, да вы безумец, ослепленный лишь похотью и самолюбованием! Вы...
Профессор больно ударил меня по лицу, разбив губу, и тут же испуганно кинулся вытирать кровь своим платком. Я с отчаянием понял, что веревка слишком крепкая...
- Голубчик, ну что же вы так? Зачем пытаетесь меня расстроить? Зачем делаете себе больно? Мы ведь все чего-то боимся... Разве не прекрасно раз и навсегда избавиться от всех страхов?
Я мотнул головой и сплюнул кровавую слюну на пол.
- Мне вас жаль, профессор.
- Лука, - подозвал Камилли слугу. - Взгляни на нашего гостя и напомни ему его страхи. Чтобы он понял, что пожалеть здесь надо его.
Лицо маленького человечка исказилось гримасой боли, но он послушно шагнул ко мне и взял мое лицо обеими руками, уставившись в глаза. Я попытался отстраниться, но в следующее мгновение меня накрыло.
Бессильное отчаяние и страх пятилетнего мальчишки... Ночное резкое пробуждение... Испуганное лицо отца, что прикладывает палец к губам и велит спрятаться на чердаке... И сидеть тихо, что бы ни случилось... Я слышу звуки короткой неравной схватки, звон клинков, потом крик матери, яростный рык отца, а следом тишина... Лишь приторно-сладкий запах свежей крови... вонь смерти и боли... Осознание, что родителей больше нет... Острое ощущение полного одиночества... Я не смог помешать... испугался... оказался слишком слабым...
- Хватит, хватит! - профессор оттолкнул от меня Луку и принялся хлопать меня по щекам. Воздуха не хватало, я задыхался, захлебываясь в собственном страхе... Подкашивались колени, острый запах крови до сих пор чудился в воздухе.
- Вы забудете свои страхи, а с ними уйдет и боль, - прошептал мне профессор на ухо, успокаивающе гладя меня по плечу. Я прикрыл глаза, на секунду поддавшись соблазну действительно забыть все: и ужас убийства родителей на моих глазах, и бессилие противостоять смерти, когда у меня на руках умирала несчастная роженица в Асаде, и собственную слабость, когда я не смог подарить смерть своему другу, который превратился в пускающего слюни идиота от опиума, и даже смерть предводителя мятежников, что мучил и пытал меня... Он был всего лишь затравленным безумцем, потерявшим из-за безжалостной болезни свою семью и нашедшим отраду в страшной мести тому, кого считал виноватым. Мести Единому... А я так и не смог отпустить ему грехи перед смертью, не смог уговорить его раскаяться... Его заблудшая душа тоже на моей совести...
- Тебе не будет больно, я буду с тобой ласков, - продолжал шептать профессор, прижимаясь ко мне все крепче и покрывая поцелуями шею.
Я прикрыл на секунду глаза, вдруг вспомнив Лидию с ее навязчивыми домогательствами, и расхохотался. Профессор отпрянул от меня, недоуменно заглянув в глаза.
- Что же вы все ко мне пристали!.. Мне вас жаль, профессор, - сквозь смех выдавил я. - Право, жаль. Вы даже не представляете...
Головорез Лидии наверняка находился где-то поблизости. Как скоро он сообщит своей хозяйке? А если сам решит сюда сунуться? Фарид с легкостью расправился с тремя подготовленными братьями, справится и с ним.
- Довольно, - я встал, чувствуя противную слабость в ногах. - Зал будет закрыт, пока ведется дознание. А потом... Не знаю, но сделаю все, чтобы его никогда не открывали.
И только возле двери я вспомнил, что еще хотел спросить.
- Отец Валуа, мне нужно знать, почему профессора Камилли извергли из сана. Это важно.
Отец Валуа удивленно хмыкнул и надел очки, разглядывая меня, словно диковинку:
- Его не извергали, он сам ушел. И я думал, ты уже понял причину. Впрочем... Не спрашивай, я все равно не могу тебе сказать. Связан обетом. Иди. И благослови тебя Единый...
Я остановился перед домом профессора Камилли, кивнув трем братьям ожидать меня снаружи. Вряд ли профессор осмелится чинить препятствия, но в случае опасности боевая поддержка ордена могла пригодиться. Еще я чувствовал на себе пристальный взгляд долговязого головореза. Он упрямо продолжал ходить за мной, только теперь уже скрывался настолько ловко, что мне лишь изредка удавалось поймать его лицо в зеркальных отражениях. Я собирался заехать к Лидии, чтобы высказать все, что я думаю по поводу ее самоуправства и предательства, но... Но так не хотелось портить себе настроение, что я малодушно отложил визит на завтра.
- Голубчик, - профессор излучал сплошное радушие, - как же я рад вас видеть! Проходите. Вы еще не ужинали?
Я протянул ему бумаги.
- Профессор Камилли, я по делу дознания. Я закрываю Зеленый зал и изымаю все документы по реставрации святыни святого Тимофея. Кроме того, у меня возникли некоторые сомнения во вменяемости вашего слуги. Он отправится со мной в лечебницу.
Профессор отпрянул от меня, потом беспомощно оглянулся на невозмутимого Фарида, стоящего рядом. Охранник лишь слегка покачал головой.
- Как же так?.. Уверяю вас, это недоразумение. Я клянусь своей профессиональной честью, что...
- Проводите меня в кабинет и подготовьте все материалы.
Профессор суетился возле меня, пока я перебирал его записи. Сколько же у него дневников, каждый помечен датой и аккуратно пронумерован.
- Умоляю, скажите, в чем же меня обвиняют!
- Вас ни в чем не обвиняют, профессор. Я думаю, что состояние вашего слуги, возможно, под воздействием оскверненной святыни, ухудшилось, и он переступил черту, став колдуном. Вы сами говорили, что он боится собак...
Я взял в руки зеленый потрепанный дневник, но профессор проворно его у меня выхватил.
- Тут личное! - неожиданно резко выпалил он. - Клянусь. Материалы по хризопразовой святыне находятся в среднем ящике. Там все.
Я лишь покачал головой, но полез в ящик разбирать его содержимое.
- Профессор Грано тоже боялся собак. Полагаю, страх Луки воплотился и убил профессора. А вот то, что вы покрывали слугу, создавая ему алиби, не красит вас. Из-за него в пожаре погибли дети...
- Господи! - вдруг заломил руки профессор и упал в кресло. - Клянусь вам, Лука не виноват. Позвольте, я докажу вам. Пойдемте.
- Куда?
- В Зеленый зал, куда же еще. Вы же были там? Видели надпись? Там остальные документы. Вы ищете колдуна? Я знаю, кто это.
Я нахмурился из-за уверенного тона профессора.
- Если вы знали, кто колдун, то почему не сообщили раньше?
- Я опасался, что вы мне не поверите, - печально ответил профессор, ухватил меня за руку и потащил за собой. - Ведь вы кажется позволили себе увлечься этой особой...
- Что? - я остановился, вырвав руку. - Кого вы имеете в виду?
- Лидию Хризштайн, конечно. Это ведь она...
Профессор ласково коснулся моего плеча и печально вздохнул:
- Да, голубчик, с женщинами всегда так. Фарид, скажи Луке, пусть приготовит отвар к моему возвращению, чувствую, сегодня я буду плохо спать...
Я шел за профессором в Академию, не в силах собраться с мыслями. Лидия никак не может быть колдуньей... Но... Сгорел именно склад того купца, что отказался ей платить... А когда горел детский приют, она так удобно оказалась рядом... Откуда? Как узнала? А профессор Грано? Укусы на ее ноге... ведь я сразу заподозрил, что она сама себя накрутила настолько, что перешла грань действительности... Господи, не может быть! А если... Если она попросту не помнит, что творила? Ведь у нее случалось такое раньше... Неожиданно всплыли в памяти слова Тени... Рисунок, что и так уже лежит, лежит дома... Лидия уже видела инталию, поэтому так и отреагировала?.. Но зачем привлекать столько внимания? Чего она пыталась добиться? Нет, я не верю, не хочу верить!..
Я даже не заметил, как мы спустились на нижние этажи. Братья послушно шли следом, неслышно ступая в тени. Профессор между тем рассказывал историю святого заступника Тимофея, но я его почти не слушал, пытаясь справиться с отчаянием.
- И после того, как снизошла божественная мудрость на брата Тимофея, стал он ее записывать. По легенде, испытание мудрости, одно из необходимых для достижения Источника, состоит в том, чтобы войти в храм мудрости. Я, как и многие исследователи, склонен полагать, что это аллегорический призыв прочесть и познать всю мудрость, заключенную в книгах заступника. А на этой святыне есть доселе неизвестные строки, написанные рукой святого, и кто знает, что еще скрывается под поздним слоем...
Профессор уверенно стал зажигать жаровни, продолжая свой рассказ.
- Профессор Камилли, зачем вы приходили к отцу Валуа? - оборвал я его словоизлияние.
Профессор вздрогнул и уронил огниво. В зале было очень холодно, но даже огонь шести жаровен был не в силах прогнать могильный ужас этого места.
- Я приходил? - чуть удивленно переспросил профессор. - Честно говоря, не припомню. Что поделать, рассеянным стал, старость подбирается...
Мне вдруг сделалось очень тревожно, я оглянулся на братьев, их присутствие немного успокаивало. Надо было оставить кого-нибудь из них сторожить Луку. Я все меньше и меньше верил, что Лидия может быть колдуньей. Да, она безумна, она даже могла пойти на преступление, но... Она бы не стала... Или стала?.. Сомнения опять заползли в душу ледяной змеей.
- Разве это не божественное чудо? - с придыханием в голосе восхитился профессор, указывая на инталию. - А госпожа Хризштайн только и делала, что выспрашивала меня о нем.
Лидия говорила лишь о фресках, про инталию узнала от меня. Кто из них врет?
- ... Она жадная и порочная особа. Пыталась отобрать книгу об Источнике, а теперь оговорила меня в ваших глазах...
В голосе профессора было столько искренней горечи, что я опешил и опять засомневался.
- Милый мой голубчик, если бы вы только знали, как я стремился вернуться сюда... У меня ведь почти получилось, я научился врачевать израненные души... Люди слепы и глупы, чтобы понять все... Но мне так хочется, чтобы вы осознали величие замысла, стали моим последователем...
- Здесь приносились человеческие жертвы, - тихо сказал я. - О каком величии можно говорить?
- О величии забвения... - вдруг грустно улыбнулся профессор и кивнул кому-то за моей спиной. - Ты задержался, Фарид.
Я резко обернулся, потянувшись за клинком, но в следующий миг меня накрыла темнота...
Когда я пришел в себя, то первое, что увидел, были тела. Трое послушников лежали бездыханными, на их лицах застыло немое удивление. На клинке Фарида алела кровь. Я дернулся что есть силы, и веревка впилась мне в запястья. Руки были связаны за спиной и привязаны к жаровне, намертво вмурованной в каменное основание. Голова гудела, но я попытался встать на негнущихся ногах.
- Какого демона?!? - прохрипел я, не в силах отвести взгляда от крови под телами братьев. Лучшие бойцы ордена... Темные кляксы расползались под ними, собираясь в ручейки...
К горлу подкатила тошнота, запах свежей крови и острая вонь смерти, такая болезненно знакомая, что вызывала страшные воспоминания...
- Не волнуйтесь, голубчик, - ласково сказал мне профессор и кивнул охраннику. - Фарид, убери здесь, проявим уважение к несчастным.
Охранник бесстрастно кивнул и легко подхватил тело одного из братьев, нырнув вместе с ним... в пустоту, скрытую за пустующими книжными полками. Господи Единый, да ведь это же камеры, самые настоящие клетки... или схроны... или…
- Профессор, ваш охранник только что убил трех братьев ордена святого Тимофея. Вы понимаете, какая кара за это грозит? - выговорил я, тщетно пытаясь отвести взгляд от мертвого лица брата Ксавьера, старшего из тройки.
- Мне действительно жаль... - грустно ответил профессор.
Фарид споро убирал тела и даже вытер с пола кровь одеянием одного из братьев. Разум отказывался воспринимать страшную действительность. Профессор приблизился ко мне.
- Но я уверен, что вы меня поймете. Вы знаете, в чем заключается величайшая божественная мудрость? В забвении, голубчик, в способности забыть и очистить разум от лишних страданий. Если бы я только познал эту истину раньше, то мой мальчик, мой возлюбленный Кристофер был бы жив... Я бы смог его спасти. Я пытался его забыть, но увы...
Профессор приблизился и погладил меня по щеке, его взгляд был безумным. Я отшатнулся, больно вжавшись спиной в кованую жаровню.
- А вы так на него похожи... Такой же точеный нос, гордый излет бровей, такие нежные губы... Только у него были зеленые глаза... А у вас темные... - профессор вдруг обнял меня за шею и попытался поцеловать. Я в ужасе замотал головой, отчаянно пытаясь вырваться.
- Вы... вы мужеложец? - выговорил я ошеломленно. Разрозненные кусочки мозаики сложились воедино в одну неприглядную и страшную картину. Вдруг стало тяжело дышать. Надо попытаться развязать руки, попробовать перетереть веревку об острые края жаровни, разорвать ее или...
- А что может быть чище искренней любви между братьями в вере? Уж точно не порочная низменная страсть к этому сосуду греха, именуемому женщиной... И я смею надеяться, что вы станете моим возлюбленным... Замените мне Кристофера...
- Никогда, - выдохнул я. - Вы отвратительны в своей похоти и грехе, профессор. Мужеложство - величайший грех. Вас поэтому извергли из сана? На что вы вообще можете надеяться? Отец Валуа знает о моих подозрениях. Вам не удастся скрыть правду. Меня станут искать...
- А вы измените свое мнение, голубчик, - профессор дрожащей рукой стал расстегивать на мне рубашку. - Я подарю вам величайший дар, что открыл... Забвение...
- Уберите руки, - прорычал я в отчаянии, яростно пытаясь порвать путы. - Я лучше умру, чем позволю... свершиться насилию над собой... Лучше смерть, слышите? Убирайтесь... Не смейте!
Я тщетно пытался отгородиться от отвратительного ощущения его дыхания на моей шее, скользнувшей к ремню руки... Господи Единый, спаси и помилуй... И, словно ответ на мои молитвы, раздалось негромкое покашливание Фарида. Профессор отстранился от меня, тяжело дыша.
- Лука, ты принес? - спросил он у слуги. Бледный Лука кивнул и приблизился, держа в руках небольшой кувшин. Профессор самодовольно хмыкнул, принимая его в руки, и обернулся ко мне.
- Насилие? Что вы, голубчик, какое насилие. Я же сказал, что подарю вам забвение. Я научился врачевать человеческие души по такому же принципу, что и обычные лекари врачуют тело. Попросту иссекая больной участок. И Святой Престол крайне заинтересован в моем методе. Этот напиток, - профессор любовно погладил бока глиняного кувшина, - даже малой его толики хватает для погружения разума в милость забвения. Забываются страхи и тревоги, остаются лишь самые светлые, детские воспоминания... Вы вновь станете ребенком, голубчик. Чистым наивным мальчиком. А я стану вашим отцом, наставником и возлюбленным... Вы будете счастливы, я обещаю...
Когда думаешь, что хуже уже быть не может, перед тобой кривой ухмылкой вдруг разверзается бездна, и ты понимаешь, что падению человеческого духа нет предела... Я похолодел от ужаса.
- Именно так вы излечивали своих пациентов? Погружая их в детство и... растлевая их разум и тело? Господи Единый, да вы безумец, ослепленный лишь похотью и самолюбованием! Вы...
Профессор больно ударил меня по лицу, разбив губу, и тут же испуганно кинулся вытирать кровь своим платком. Я с отчаянием понял, что веревка слишком крепкая...
- Голубчик, ну что же вы так? Зачем пытаетесь меня расстроить? Зачем делаете себе больно? Мы ведь все чего-то боимся... Разве не прекрасно раз и навсегда избавиться от всех страхов?
Я мотнул головой и сплюнул кровавую слюну на пол.
- Мне вас жаль, профессор.
- Лука, - подозвал Камилли слугу. - Взгляни на нашего гостя и напомни ему его страхи. Чтобы он понял, что пожалеть здесь надо его.
Лицо маленького человечка исказилось гримасой боли, но он послушно шагнул ко мне и взял мое лицо обеими руками, уставившись в глаза. Я попытался отстраниться, но в следующее мгновение меня накрыло.
Бессильное отчаяние и страх пятилетнего мальчишки... Ночное резкое пробуждение... Испуганное лицо отца, что прикладывает палец к губам и велит спрятаться на чердаке... И сидеть тихо, что бы ни случилось... Я слышу звуки короткой неравной схватки, звон клинков, потом крик матери, яростный рык отца, а следом тишина... Лишь приторно-сладкий запах свежей крови... вонь смерти и боли... Осознание, что родителей больше нет... Острое ощущение полного одиночества... Я не смог помешать... испугался... оказался слишком слабым...
- Хватит, хватит! - профессор оттолкнул от меня Луку и принялся хлопать меня по щекам. Воздуха не хватало, я задыхался, захлебываясь в собственном страхе... Подкашивались колени, острый запах крови до сих пор чудился в воздухе.
- Вы забудете свои страхи, а с ними уйдет и боль, - прошептал мне профессор на ухо, успокаивающе гладя меня по плечу. Я прикрыл глаза, на секунду поддавшись соблазну действительно забыть все: и ужас убийства родителей на моих глазах, и бессилие противостоять смерти, когда у меня на руках умирала несчастная роженица в Асаде, и собственную слабость, когда я не смог подарить смерть своему другу, который превратился в пускающего слюни идиота от опиума, и даже смерть предводителя мятежников, что мучил и пытал меня... Он был всего лишь затравленным безумцем, потерявшим из-за безжалостной болезни свою семью и нашедшим отраду в страшной мести тому, кого считал виноватым. Мести Единому... А я так и не смог отпустить ему грехи перед смертью, не смог уговорить его раскаяться... Его заблудшая душа тоже на моей совести...
- Тебе не будет больно, я буду с тобой ласков, - продолжал шептать профессор, прижимаясь ко мне все крепче и покрывая поцелуями шею.
Я прикрыл на секунду глаза, вдруг вспомнив Лидию с ее навязчивыми домогательствами, и расхохотался. Профессор отпрянул от меня, недоуменно заглянув в глаза.
- Что же вы все ко мне пристали!.. Мне вас жаль, профессор, - сквозь смех выдавил я. - Право, жаль. Вы даже не представляете...
Головорез Лидии наверняка находился где-то поблизости. Как скоро он сообщит своей хозяйке? А если сам решит сюда сунуться? Фарид с легкостью расправился с тремя подготовленными братьями, справится и с ним.
