Березеня, запалив от факела лучину, только вздохнула. Даже по горенке было видно, что ярл не хотел жениться. Или он, по мужскому обычаю, грязи не боится? Небось и в баню не ходил перед свадьбой?
Стражники с возницами затащили в опочивальню сундуки с одеждой и постельным припасом. Покидали на сундуки вязанки соломы. Затем дядька Щукарь объявил:
— Остальное добро мы в Хрёрикову кладовую отнесем. И за тобой вернемся. Ты пока готовь постель, сваха!
Следом он вышел, а Березеня торопливо задрала подол.
Под платьем, взятым у тетки Милуши, на ней была своя одежда. От холода защитой, да чтобы бока толще казались…
Теперь это старое тряпье придется пустить в ход.
Березеня отодрала полосу от своей сорочицы и прошлась тряпкой по полам. Побросала собранную грязь в маленький очаг у стены, обложенный камнями, и ополоснула руки над ведром под лучиной. Потом бросилась к кровати.
Тут Березеня знала, что делать — слышала от соседских баб, что они готовили для свахи, когда та ложе молодым стелила.
Перво-наперво Березеня смахнула с досок шкуры. Затем уложила на них толстым слоем солому из вязанок. Присыпала ложе зерном, чтобы жизнь у молодых была сытой, да с приплодом. Начала укрывать солому покрывалом, одним-единственным, тонким — чтобы молодым пожестче спалось, да тесней друг к другу прижималось.
Сзади внезапно скрипнула дверь. Березеня пробормотала:
— Сейчас, дядька Щукарь. Немного осталось!
Но в следующий миг её развернули, ухватив за плечи. И Березеня испуганно уставилась в лицо мужика, сидевшего на пиру за одним столом с Хрёриком.
— Не бояться, — сказал мужик.
Был он красив, светловолос, с короткой ровной бородкой.
— Ты, как это тут… сваха? Ты ходить между домами, просить девка для молодца?
Березеня молча кивнула, испуганно глядя на свея. Тот крепко держал её за плечи.
— Я молодец, — с усмешкой заявил мужик. — А ещё я Аскольд. Ярл, сын ярл, внук многий ярл. Я платить, ты просить для меня девка. Поняла?
И этот жениться собрался, растерянно сообразила Березеня.
Страх понемногу её отпускал — только не отпускал свей, и плечам от его хватки было больно.
— Завтра сюда приходи, — велел Аскольд. — К полудню, к воротам. Мы будем говорить. Я тебе называть имя девки. Дом, куда идти!
Потом свей разжал руки и пошел к выходу. Но перед самой дверью он обернулся. Добавил, прищурив нежно-голубые глаза:
— Рано или поздно я все равно жениться. С тобой или без тебя. Но я тебя помнить. Рожа не забыть. А у нас месть делают не сразу, сначала ждут… приди сама, чтобы я не пришел за тобой. Поняла?
Он вышел. И Березеня, отрывисто вздохнув, подумала уже зло — да хоть все жданки у ворот прожди, а меня там не увидишь! Хватит со свеев и этой свадьбы. К тому же сваха Возгаришна завтра исчезнет. Зато Березеня, дочь помершего кожемяки Годины, вернется домой. Смоет с лица грязь, золу…
На один короткий миг Березеня вдруг возгордилась тем, как разумно все устроила. Но тут же пристыжено подумала — рано радоваться-то. Свадьба ещё не завершена. И неизвестно, что будет с Велемирой!
Словены прокричали ещё пару здравниц. Потом убрали пращуров столб, нависавший над Хрёриком.
После этого время потекло медленно, тоскливо. Наконец пустые возки выкатились из ворот, и к Хрёрику подскочил толмач. Крикнул:
— Время пришло! Пора в опочивальню идти, ярл Хрёрик!
Молодая жена встала с прямой спиной, точно палку проглотила. Хрёрик тоже поднялся. Ногой отпихнул скамью, собираясь вести жену к воротам.
Но та, не дожидаясь его, быстро отступила от стола. И вдруг развернулась. Глянула на отца, махнула поясной поклон.
— Прощай, родимый батюшка, — звучно сказала Велемира.
Следом подумала — вот и пришло мое время с девичьим бытьем прощаться. Не дала Мокошь-матушка красы, и счастливой доли не послала…
Она развернулась к родичам и гридням отца. Перед ними лишь склонила голову. Уронила:
— Прощайте, люди добрые!
Мужики в ответ тоже склонили головы.
Ненадолго это, яростно подумала Велемира. Отомщу ярлу с подручным — обоим, не только Хрёрику — да вернусь. Но сделать все нужно так, чтобы свеи в отместку не начали зверствовать в округе!
Она снова пошла к воротам. Сзади нагнал Хрёрик, поймал её ладонь, стиснул — и Велемира хрипло выдохнула от боли. Однако с шагу не сбилась.
Через пару мгновений хватка Хрёрика ослабла. Вспомнил, что её отец рядом?
Как там ещё в опочивальне будет, с нехорошим холодком подумала Велемира. Хотя вряд ли хуже, чем на стене, когда курши на приступ шли.
Сваха Возгаришна обогнала их, зашагала впереди. За спиной спешил отец с парой гридней и толмачом. Трещали на ветру факелы. И никто не сыпал шутками, не пел с озорством, как на других свадьбах. Только свеи заорали что-то вслед, с присвистом и хохотом.
Перед длинной избой с земляной крышей уже стоял подручный Хрёрика. Рядом замер мужик, державший какой-то бурдюк.
Как только Велемира с Хрёриком подошли поближе, подручный вместе с мужиком нырнули в дверь избы. Вперед свахи, не дожидаясь молодых.
Хотят показать, что тут их власть, решила Велемира. И стиснула зубы, собираясь с духом. Подумала — Хрёрик немало чаш опрокинул, стало быть, скоро уснет. Больно не будет, она уж не девка. Перетерпеть можно.
Главное, чтобы целоваться не полез. Губы его слюнявые на себе ощущать неохота. И чтобы не хватал её так, как там, на Речном конце!
Порог опочивальни Хрёрик перешагнул первым. Тут же с силой дернул Велемиру за руку, и она чуть не налетела на него. Хрёрик сразу её облапил, впился в губы, обдирая их зубами.
А подручный ярла, вошедший в опочивальню раньше всех, брызнул на Велемиру сбоку чем-то красным. Пахнущим тяжко, пряно. Следом обрызгал Хрёрика.
Это же кровь, с изумлением поняла Велемира, пытаясь отпихнуть Хрёрика — но держа руки под плащом, где их не видно.
Хрёрик в ответ стиснул Велемиру ещё сильней.
Подручный Хрёрика что-то сказал, и Щукарь громко перевел:
— Свеи говорят, что пора уходить. Кровью жертвенной, как положено по их обычаю, они ярла с женой обрызгали. А теперь молодые спать лягут!
Но тяжелых шагов отца Велемира не услышала. Зато Хрёрик наконец разжал объятья.
И она развернулась. Отец глянул на её лицо, заляпанное кровью, быстро шагнул вперед…
— Приходи меня проведать, — приглушенно уронила Велемира. — В любой день, когда сам захочешь. Подобру тебе ночевать, батюшка.
Отец помедлил — и развернулся к двери. Следом вышли гридни. Сваха задержалась, пожелала срывающимся голосом доброй ночи и многих лет. Даже отвесила зачем-то быстрый полупоклон. Замерла, глядя на Велемиру беспомощно и жалостливо.
Щукарь дернул её за платье, и сваха вылетела за порог. Потом вышли свеи. Хлопнула дверь.
Они остались одни.
Хрёрик скинул плащ. Бросил его на один из сундуков, что теперь стояли в опочивальне, и дошагал до двери. Задвинул засов, затем повернулся к молодой жене.
Вот и все, радостно пролетело у него в уме. Больше не нужно притворяться!
Он оскалился в лицо лживой бабе — и медленно пошел к ней. Загоготал, расставив руки.
На ходу у Хрёрика мелькнуло — если снасильничали, то сейчас должна от страха задергаться. Или сама с кем-то переспала, да ложью свою гульбу прикрыла?
Молодая жена не дернулась. Сняла и отбросила в сторону соболиный плащ. Развязала платок, швырнула его на сундук вместе с венцом — но даже не попятилась.
И Хрёрик, вконец озверев, уже молча метнулся к ней.
Она стояла неподвижно. Хрёрик почти схватил её, когда лживая баба вдруг отскочила назад — да так резво, что он успел поймать лишь складку платья. Вцепился, рванул к себе…
Но жена мигом выкрутилась из платья, оставшись в одной нижней рубахе. Глянула на него сурово — и внезапно кинулась к кровати. Быстро улеглась на дальней стороне. Подальше от него.
Ладони, сжатые в кулаки, баба раскинула по кровати. Сама замерла, уставившись в потолок.
А разъяренный Хрёрик уверился — не было никакого насилия.
И словенские мужики её не боялись. Просто замуж брать никто не хотел. И не диво. Дылда, на бабу не похожая, ростом самую малость пониже его. Белилами намазана так, что морда смахивает на лики каменных баб, каких Хрёрик немало повидал в Миклгарде. С бровями, нарисованными углем, с горбатым носом. Да к тому же блудливая, подлая, лживая!
Он выдохнул с хрипом. Уронил платье, тяжко брякнувшее о пол нашитыми жемчугами. Подумал — надо бы глянуть, что спрятано под белилами на её морде.
Может, у бабы та же беда, что у дурнолицей девки, стелившей здесь постель? И лживая гадина прячет под своей побелкой больную серую кожу?
Хрёрик опять зашагал к двери. Подхватил кувшин с элем, который его люди оставили на сундуке у входа, и вернулся к кровати.
Молодая жена лежала неподвижно. Только сглотнула как-то меленько, когда он встал рядом.
Хрёрик в мгновенье ока уселся поперек живота подлой твари — прижав ей ребра коленями, чтобы не вырвалась. Притиснул их, как коню бока. Баба глянула со злым изумлением, голову вскинула…
Хрёрик сразу сгреб в кулак запястье её правой руки. Тем же кулаком придавил бабе грудь. А следом плеснул на неё крепким элем.
Вот теперь она задергалась. И начала выплевывать какие-то слова, глядя на него с ненавистью. Но оттолкнуть не попыталась. И свободной рукой не замахнулась.
Хрёрик в ответ придавил бабе грудь ещё сильней. Поставил кувшин на пол — и содрал покрывало с края кровати. Начал яростно обтирать бабе лицо.
Она по-прежнему зло швыряла непонятные слова. Однако от руки его не уворачивалась. Белила, уголь на бровях, жертвенная кровь, которой её обрызгали — все это сначала слилось в бело-черно-алые разводы. Из-под них проступила кожа. Хрёрик снова плеснул элем, перехватил покрывало пониже, прошелся чистым краем по морде бабы…
А следом замер, разглядывая свою обманщицу жену.
Вытянутое лицо с аккуратными, чуть сглаженными скулами. Кожа щедро позолочена загаром — и согрета жарким румянцем, сейчас разлившимся даже по лбу.
Подбородок у бабы был округлый, ровный, но помеченный старым шрамом. На одной из скул, ближе к виску, ярко розовел уже свежий шрам.
Зато глаза у лживой бабы были туманно-голубые, с темными каемками — словно драгоценные камни, вставленные в оправу из потемневшей стали. Ресницы густые, хоть и недлинные.
Только она вся в шрамах, подумал вдруг Хрёрик. Даже горбинка на носу неровная, будто кто-то кулаком заехал. А на шее, когда белила сошли, проступили синяки.
Что же ему подсунули? И шрамы, какие бывают от стрел на излете… так Хелева баба все-таки воительница? Насчет этого сваха не соврала?
— А посмотрю-ка я весь товар, — проворчал Хрёрик, глядя в глаза молодой жены.
Затем отбросил её правую руку в сторону. Коснулся хитрой застежки под горлом бабы — двойной петли из шелкового шнурка, прихваченной парой бусинок из золотой скани.
У бабы дрогнула верхняя губа. Темно-розовая, посередке багряная. Следом губа задралась, открывая ровные зубы…
И подлая жена оскалилась Хрёрику в лицо. Он глухо фыркнул, отстегнул шелковую петельку. Взялся за следующую.
…С лица смазлив, с ненавистью решила Велемира, из последних сил заставляя себя лежать смирно. Как положено жене в первую ночь.
Рыжевато-русые волосы Хрёрика, длинные, как у девки, сейчас свесились вниз, закрыв лицо от света лучины. Волоски щетины, которой совсем немного осталось до бородки, посверкивали из тени золотом. Тяжело выпирал крупный, с раздвоинкой, подбородок. Скулы остро проступали из-под бледной кожи — кое-где расчерченной шрамами. Поблескивали белки. Серо-синие глаза в полумраке казались почти черными.
Хорош с лица, да гниловат с нутра, подумала Велемира. Девок подло насильничает!
На миг вернулись воспоминания — как на неё накинули куль, придушили да беспамятную испоганили. Она бессильно дернулась под тяжестью Хрёрика.
Тот снова глумливо фыркнул, уже расстегивая последнюю пуговицу на её сорочице. Затем встал и обеими руками изобразил, будто стягивает с себя одежду. Повелительно кивнул, уставившись на неё.
Раздеться велит, поняла Велемира. Зажмурилась на один миг, ненавидя его — и себя. Следом вскочила. Стоя в шаге от Хрёрика, взялась за исподнее.
Она заголила свое тело рывком — словно кость псу кинула. Снятой сорочицей обтерла волосы, залитые брагой, которую этот клещ гнойный в глаза ей наплескал. Потом отшвырнула одежку в сторону. Не нагибаясь, стянула с ног короткие сапожки из красной козлиной кожи.
И снова улеглась на кровать.
Скорей бы все кончилось, уже тупо, устало подумала Велемира. Следом начала ждать, глядя в потолок.
…Хрёрик молча разглядывал тело своей жены.
Рваный шрам на бедре, длинный шрам на предплечье. И ещё один — на коленке. Краешком выглядывает из-под коротких чулок, которые подлая баба даже не сняла.
А кожа на животе снежно-белая, и поросль под ним от этого кажется ещё темней. Груди мелковаты для его ладоней, соски на них — бледно-розовые. Не подрумяненные приливом крови. Словно и не касалась их никогда мужская рука.
Он разделся за пару мгновений. Быстро завалился рядом с подлой бабой. Дышал уже с хрипом, а мужская плоть стояла колом. Дергалась, нетерпеливо ожидая своего.
И Хрёрик не стал себя мучить. Спешно притиснул рукой одну из грудей — просто чтобы узнать, какая она на ощупь. Но мягкий мелкий сосок не щекотнул ладонь, как бывало с другими бабами. Хрёрик скривился. Так она ещё и холодна, как снулая рыба?
Он накрыл жену своим телом, двумя толчками колена раздвинул ей бедра пошире. Навалился, входя — и не жалея. Умом не желая...
Только телом.
А следом Хрёрик с изумлением ощутил, что дорога не торена.
Упруго и упрямо, плоть сволочной бабы — нет, не бабы, а девки, пусть и тоже сволочной — но её плоть не приняла его!
Хрёрик от изумления окаменел. Так и завис над неподвижной девкой, с ненавистью глядевшей на него.
И тут обман, путано мелькнуло у него. Что же выходит? Рослая, крепкотелая оглобля, вся усаженная шрамами, решила подцепить себе муженька? Но почему её не взял замуж кто-то из словен, ведь добра у неё немало? Или девка у своих считается непригодной для замужества, скажем, больной-порченой — и её всучили чужаку таким хитрым способом?
Хрёрик коротко дыхнул, даже не пытаясь утишить вновь вспыхнувшую злость. Рванулся, руша преграду.
И почему-то его обидело то, что проклятущая девка даже не вскрикнула. Фыркнула с презрением сквозь стиснутые зубы — да слегка скривилась. И все.
Все?!
Ещё никого Хрёрик не охаживал с такой яростью. Всаживал свою плоть в распростертое снизу тело, уже ни о чем не думая.
А потом, скатившись с неё и повернувшись спиной, он услышал, как его молодая жена вздохнула. Хрипло, безрадостно.
Поделом тебе досталось, зло решил Хрёрик. И уснул.
Что это было, думала Велемира, сцепив зубы. Вспышка боли, заминка кобеля этого…
Или тело ей, когда насильничали, повредили как-то чересчур? Но почему оно прежде не болело? Верней, болело, но не там, а по рукам да по ногам? Или…
Или в тот день самой срамной беды не случилось, осознала Велемира, цепенея. Не поспели псы смердящие. А может, их спугнул кто? По Речному концу всякий люд ходит, могли и мужики рядом протопать. Вдруг нелюди, что её в проулок затащили, от того возьми да сбеги? Добычу бросив?
Она зажмурилась, переживая и боль, остро грызшую тело, и огорошившую её догадку. В уме мелькнуло — стало быть, и свадьба не нужна была?
Стражники с возницами затащили в опочивальню сундуки с одеждой и постельным припасом. Покидали на сундуки вязанки соломы. Затем дядька Щукарь объявил:
— Остальное добро мы в Хрёрикову кладовую отнесем. И за тобой вернемся. Ты пока готовь постель, сваха!
Следом он вышел, а Березеня торопливо задрала подол.
Под платьем, взятым у тетки Милуши, на ней была своя одежда. От холода защитой, да чтобы бока толще казались…
Теперь это старое тряпье придется пустить в ход.
Березеня отодрала полосу от своей сорочицы и прошлась тряпкой по полам. Побросала собранную грязь в маленький очаг у стены, обложенный камнями, и ополоснула руки над ведром под лучиной. Потом бросилась к кровати.
Тут Березеня знала, что делать — слышала от соседских баб, что они готовили для свахи, когда та ложе молодым стелила.
Перво-наперво Березеня смахнула с досок шкуры. Затем уложила на них толстым слоем солому из вязанок. Присыпала ложе зерном, чтобы жизнь у молодых была сытой, да с приплодом. Начала укрывать солому покрывалом, одним-единственным, тонким — чтобы молодым пожестче спалось, да тесней друг к другу прижималось.
Сзади внезапно скрипнула дверь. Березеня пробормотала:
— Сейчас, дядька Щукарь. Немного осталось!
Но в следующий миг её развернули, ухватив за плечи. И Березеня испуганно уставилась в лицо мужика, сидевшего на пиру за одним столом с Хрёриком.
— Не бояться, — сказал мужик.
Был он красив, светловолос, с короткой ровной бородкой.
— Ты, как это тут… сваха? Ты ходить между домами, просить девка для молодца?
Березеня молча кивнула, испуганно глядя на свея. Тот крепко держал её за плечи.
— Я молодец, — с усмешкой заявил мужик. — А ещё я Аскольд. Ярл, сын ярл, внук многий ярл. Я платить, ты просить для меня девка. Поняла?
И этот жениться собрался, растерянно сообразила Березеня.
Страх понемногу её отпускал — только не отпускал свей, и плечам от его хватки было больно.
— Завтра сюда приходи, — велел Аскольд. — К полудню, к воротам. Мы будем говорить. Я тебе называть имя девки. Дом, куда идти!
Потом свей разжал руки и пошел к выходу. Но перед самой дверью он обернулся. Добавил, прищурив нежно-голубые глаза:
— Рано или поздно я все равно жениться. С тобой или без тебя. Но я тебя помнить. Рожа не забыть. А у нас месть делают не сразу, сначала ждут… приди сама, чтобы я не пришел за тобой. Поняла?
Он вышел. И Березеня, отрывисто вздохнув, подумала уже зло — да хоть все жданки у ворот прожди, а меня там не увидишь! Хватит со свеев и этой свадьбы. К тому же сваха Возгаришна завтра исчезнет. Зато Березеня, дочь помершего кожемяки Годины, вернется домой. Смоет с лица грязь, золу…
На один короткий миг Березеня вдруг возгордилась тем, как разумно все устроила. Но тут же пристыжено подумала — рано радоваться-то. Свадьба ещё не завершена. И неизвестно, что будет с Велемирой!
***
Словены прокричали ещё пару здравниц. Потом убрали пращуров столб, нависавший над Хрёриком.
После этого время потекло медленно, тоскливо. Наконец пустые возки выкатились из ворот, и к Хрёрику подскочил толмач. Крикнул:
— Время пришло! Пора в опочивальню идти, ярл Хрёрик!
Молодая жена встала с прямой спиной, точно палку проглотила. Хрёрик тоже поднялся. Ногой отпихнул скамью, собираясь вести жену к воротам.
Но та, не дожидаясь его, быстро отступила от стола. И вдруг развернулась. Глянула на отца, махнула поясной поклон.
— Прощай, родимый батюшка, — звучно сказала Велемира.
Следом подумала — вот и пришло мое время с девичьим бытьем прощаться. Не дала Мокошь-матушка красы, и счастливой доли не послала…
Она развернулась к родичам и гридням отца. Перед ними лишь склонила голову. Уронила:
— Прощайте, люди добрые!
Мужики в ответ тоже склонили головы.
Ненадолго это, яростно подумала Велемира. Отомщу ярлу с подручным — обоим, не только Хрёрику — да вернусь. Но сделать все нужно так, чтобы свеи в отместку не начали зверствовать в округе!
Она снова пошла к воротам. Сзади нагнал Хрёрик, поймал её ладонь, стиснул — и Велемира хрипло выдохнула от боли. Однако с шагу не сбилась.
Через пару мгновений хватка Хрёрика ослабла. Вспомнил, что её отец рядом?
Как там ещё в опочивальне будет, с нехорошим холодком подумала Велемира. Хотя вряд ли хуже, чем на стене, когда курши на приступ шли.
Сваха Возгаришна обогнала их, зашагала впереди. За спиной спешил отец с парой гридней и толмачом. Трещали на ветру факелы. И никто не сыпал шутками, не пел с озорством, как на других свадьбах. Только свеи заорали что-то вслед, с присвистом и хохотом.
***
Перед длинной избой с земляной крышей уже стоял подручный Хрёрика. Рядом замер мужик, державший какой-то бурдюк.
Как только Велемира с Хрёриком подошли поближе, подручный вместе с мужиком нырнули в дверь избы. Вперед свахи, не дожидаясь молодых.
Хотят показать, что тут их власть, решила Велемира. И стиснула зубы, собираясь с духом. Подумала — Хрёрик немало чаш опрокинул, стало быть, скоро уснет. Больно не будет, она уж не девка. Перетерпеть можно.
Главное, чтобы целоваться не полез. Губы его слюнявые на себе ощущать неохота. И чтобы не хватал её так, как там, на Речном конце!
Порог опочивальни Хрёрик перешагнул первым. Тут же с силой дернул Велемиру за руку, и она чуть не налетела на него. Хрёрик сразу её облапил, впился в губы, обдирая их зубами.
А подручный ярла, вошедший в опочивальню раньше всех, брызнул на Велемиру сбоку чем-то красным. Пахнущим тяжко, пряно. Следом обрызгал Хрёрика.
Это же кровь, с изумлением поняла Велемира, пытаясь отпихнуть Хрёрика — но держа руки под плащом, где их не видно.
Хрёрик в ответ стиснул Велемиру ещё сильней.
Подручный Хрёрика что-то сказал, и Щукарь громко перевел:
— Свеи говорят, что пора уходить. Кровью жертвенной, как положено по их обычаю, они ярла с женой обрызгали. А теперь молодые спать лягут!
Но тяжелых шагов отца Велемира не услышала. Зато Хрёрик наконец разжал объятья.
И она развернулась. Отец глянул на её лицо, заляпанное кровью, быстро шагнул вперед…
— Приходи меня проведать, — приглушенно уронила Велемира. — В любой день, когда сам захочешь. Подобру тебе ночевать, батюшка.
Отец помедлил — и развернулся к двери. Следом вышли гридни. Сваха задержалась, пожелала срывающимся голосом доброй ночи и многих лет. Даже отвесила зачем-то быстрый полупоклон. Замерла, глядя на Велемиру беспомощно и жалостливо.
Щукарь дернул её за платье, и сваха вылетела за порог. Потом вышли свеи. Хлопнула дверь.
Они остались одни.
***
Хрёрик скинул плащ. Бросил его на один из сундуков, что теперь стояли в опочивальне, и дошагал до двери. Задвинул засов, затем повернулся к молодой жене.
Вот и все, радостно пролетело у него в уме. Больше не нужно притворяться!
Он оскалился в лицо лживой бабе — и медленно пошел к ней. Загоготал, расставив руки.
На ходу у Хрёрика мелькнуло — если снасильничали, то сейчас должна от страха задергаться. Или сама с кем-то переспала, да ложью свою гульбу прикрыла?
Молодая жена не дернулась. Сняла и отбросила в сторону соболиный плащ. Развязала платок, швырнула его на сундук вместе с венцом — но даже не попятилась.
И Хрёрик, вконец озверев, уже молча метнулся к ней.
Она стояла неподвижно. Хрёрик почти схватил её, когда лживая баба вдруг отскочила назад — да так резво, что он успел поймать лишь складку платья. Вцепился, рванул к себе…
Но жена мигом выкрутилась из платья, оставшись в одной нижней рубахе. Глянула на него сурово — и внезапно кинулась к кровати. Быстро улеглась на дальней стороне. Подальше от него.
Ладони, сжатые в кулаки, баба раскинула по кровати. Сама замерла, уставившись в потолок.
А разъяренный Хрёрик уверился — не было никакого насилия.
И словенские мужики её не боялись. Просто замуж брать никто не хотел. И не диво. Дылда, на бабу не похожая, ростом самую малость пониже его. Белилами намазана так, что морда смахивает на лики каменных баб, каких Хрёрик немало повидал в Миклгарде. С бровями, нарисованными углем, с горбатым носом. Да к тому же блудливая, подлая, лживая!
Он выдохнул с хрипом. Уронил платье, тяжко брякнувшее о пол нашитыми жемчугами. Подумал — надо бы глянуть, что спрятано под белилами на её морде.
Может, у бабы та же беда, что у дурнолицей девки, стелившей здесь постель? И лживая гадина прячет под своей побелкой больную серую кожу?
Хрёрик опять зашагал к двери. Подхватил кувшин с элем, который его люди оставили на сундуке у входа, и вернулся к кровати.
Молодая жена лежала неподвижно. Только сглотнула как-то меленько, когда он встал рядом.
Хрёрик в мгновенье ока уселся поперек живота подлой твари — прижав ей ребра коленями, чтобы не вырвалась. Притиснул их, как коню бока. Баба глянула со злым изумлением, голову вскинула…
Хрёрик сразу сгреб в кулак запястье её правой руки. Тем же кулаком придавил бабе грудь. А следом плеснул на неё крепким элем.
Вот теперь она задергалась. И начала выплевывать какие-то слова, глядя на него с ненавистью. Но оттолкнуть не попыталась. И свободной рукой не замахнулась.
Хрёрик в ответ придавил бабе грудь ещё сильней. Поставил кувшин на пол — и содрал покрывало с края кровати. Начал яростно обтирать бабе лицо.
Она по-прежнему зло швыряла непонятные слова. Однако от руки его не уворачивалась. Белила, уголь на бровях, жертвенная кровь, которой её обрызгали — все это сначала слилось в бело-черно-алые разводы. Из-под них проступила кожа. Хрёрик снова плеснул элем, перехватил покрывало пониже, прошелся чистым краем по морде бабы…
А следом замер, разглядывая свою обманщицу жену.
Вытянутое лицо с аккуратными, чуть сглаженными скулами. Кожа щедро позолочена загаром — и согрета жарким румянцем, сейчас разлившимся даже по лбу.
Подбородок у бабы был округлый, ровный, но помеченный старым шрамом. На одной из скул, ближе к виску, ярко розовел уже свежий шрам.
Зато глаза у лживой бабы были туманно-голубые, с темными каемками — словно драгоценные камни, вставленные в оправу из потемневшей стали. Ресницы густые, хоть и недлинные.
Только она вся в шрамах, подумал вдруг Хрёрик. Даже горбинка на носу неровная, будто кто-то кулаком заехал. А на шее, когда белила сошли, проступили синяки.
Что же ему подсунули? И шрамы, какие бывают от стрел на излете… так Хелева баба все-таки воительница? Насчет этого сваха не соврала?
— А посмотрю-ка я весь товар, — проворчал Хрёрик, глядя в глаза молодой жены.
Затем отбросил её правую руку в сторону. Коснулся хитрой застежки под горлом бабы — двойной петли из шелкового шнурка, прихваченной парой бусинок из золотой скани.
У бабы дрогнула верхняя губа. Темно-розовая, посередке багряная. Следом губа задралась, открывая ровные зубы…
И подлая жена оскалилась Хрёрику в лицо. Он глухо фыркнул, отстегнул шелковую петельку. Взялся за следующую.
…С лица смазлив, с ненавистью решила Велемира, из последних сил заставляя себя лежать смирно. Как положено жене в первую ночь.
Рыжевато-русые волосы Хрёрика, длинные, как у девки, сейчас свесились вниз, закрыв лицо от света лучины. Волоски щетины, которой совсем немного осталось до бородки, посверкивали из тени золотом. Тяжело выпирал крупный, с раздвоинкой, подбородок. Скулы остро проступали из-под бледной кожи — кое-где расчерченной шрамами. Поблескивали белки. Серо-синие глаза в полумраке казались почти черными.
Хорош с лица, да гниловат с нутра, подумала Велемира. Девок подло насильничает!
На миг вернулись воспоминания — как на неё накинули куль, придушили да беспамятную испоганили. Она бессильно дернулась под тяжестью Хрёрика.
Тот снова глумливо фыркнул, уже расстегивая последнюю пуговицу на её сорочице. Затем встал и обеими руками изобразил, будто стягивает с себя одежду. Повелительно кивнул, уставившись на неё.
Раздеться велит, поняла Велемира. Зажмурилась на один миг, ненавидя его — и себя. Следом вскочила. Стоя в шаге от Хрёрика, взялась за исподнее.
Она заголила свое тело рывком — словно кость псу кинула. Снятой сорочицей обтерла волосы, залитые брагой, которую этот клещ гнойный в глаза ей наплескал. Потом отшвырнула одежку в сторону. Не нагибаясь, стянула с ног короткие сапожки из красной козлиной кожи.
И снова улеглась на кровать.
Скорей бы все кончилось, уже тупо, устало подумала Велемира. Следом начала ждать, глядя в потолок.
…Хрёрик молча разглядывал тело своей жены.
Рваный шрам на бедре, длинный шрам на предплечье. И ещё один — на коленке. Краешком выглядывает из-под коротких чулок, которые подлая баба даже не сняла.
А кожа на животе снежно-белая, и поросль под ним от этого кажется ещё темней. Груди мелковаты для его ладоней, соски на них — бледно-розовые. Не подрумяненные приливом крови. Словно и не касалась их никогда мужская рука.
Он разделся за пару мгновений. Быстро завалился рядом с подлой бабой. Дышал уже с хрипом, а мужская плоть стояла колом. Дергалась, нетерпеливо ожидая своего.
И Хрёрик не стал себя мучить. Спешно притиснул рукой одну из грудей — просто чтобы узнать, какая она на ощупь. Но мягкий мелкий сосок не щекотнул ладонь, как бывало с другими бабами. Хрёрик скривился. Так она ещё и холодна, как снулая рыба?
Он накрыл жену своим телом, двумя толчками колена раздвинул ей бедра пошире. Навалился, входя — и не жалея. Умом не желая...
Только телом.
А следом Хрёрик с изумлением ощутил, что дорога не торена.
Упруго и упрямо, плоть сволочной бабы — нет, не бабы, а девки, пусть и тоже сволочной — но её плоть не приняла его!
Хрёрик от изумления окаменел. Так и завис над неподвижной девкой, с ненавистью глядевшей на него.
И тут обман, путано мелькнуло у него. Что же выходит? Рослая, крепкотелая оглобля, вся усаженная шрамами, решила подцепить себе муженька? Но почему её не взял замуж кто-то из словен, ведь добра у неё немало? Или девка у своих считается непригодной для замужества, скажем, больной-порченой — и её всучили чужаку таким хитрым способом?
Хрёрик коротко дыхнул, даже не пытаясь утишить вновь вспыхнувшую злость. Рванулся, руша преграду.
И почему-то его обидело то, что проклятущая девка даже не вскрикнула. Фыркнула с презрением сквозь стиснутые зубы — да слегка скривилась. И все.
Все?!
Ещё никого Хрёрик не охаживал с такой яростью. Всаживал свою плоть в распростертое снизу тело, уже ни о чем не думая.
А потом, скатившись с неё и повернувшись спиной, он услышал, как его молодая жена вздохнула. Хрипло, безрадостно.
Поделом тебе досталось, зло решил Хрёрик. И уснул.
***
Что это было, думала Велемира, сцепив зубы. Вспышка боли, заминка кобеля этого…
Или тело ей, когда насильничали, повредили как-то чересчур? Но почему оно прежде не болело? Верней, болело, но не там, а по рукам да по ногам? Или…
Или в тот день самой срамной беды не случилось, осознала Велемира, цепенея. Не поспели псы смердящие. А может, их спугнул кто? По Речному концу всякий люд ходит, могли и мужики рядом протопать. Вдруг нелюди, что её в проулок затащили, от того возьми да сбеги? Добычу бросив?
Она зажмурилась, переживая и боль, остро грызшую тело, и огорошившую её догадку. В уме мелькнуло — стало быть, и свадьба не нужна была?
