Никого не жалеть…
Вот с него, с Харальда, и начну, обиженно пообещала она себе. Следом горько вздохнула.
Знала — не сможет.
— Бабушка Маленя, — перебила наконец Забава бабку. — Чужане сильно порют? А то мне не столько Красаву жалко, сколько ту рабыню, что кашляла. У неё-то здоровья точно нет.
Лучше тебе не знать, как чужане порют, мелькнуло у Малени.
А вслух она ворчливо сказала:
— Тебе ярл что приказал? Никого не жалеть. А ты опять за свое? Лебедушка моя, Сванхильд… забудь ты это слово — жалость! Чужане его не больно почитают, а ты нынче сама из чужан. Вот и будь, как они. С волками жить, по-волчьи выть!
Бабка снова пустилась рассказывать. На этот раз про то, как жила в молодости у одного чужанина, а у того был сын, чересчур добрый, как сам хозяин сокрушался…
Забава снова её перебила:
— Несправедливо это. Раз я виновата, то меня и следовало пороть!
Бабка охнула.
— Ты только ярлу этого не скажи! Хватит и того, что от чести великой, им оказанной, отказалась. Я как твое «нет жена ярла» услышала, так чуть не померла! Разве можно так говорить? Да ещё самому ярлу Харальду?
— Он меня все равно не отпустил бы, — выдохнула Забава. — Сделал бы снова рабыней, и дело с концом.
— Вот и радуйся, что он не стал так делать, — ворчливо сказала бабка. — Ох, девка, ох, Сванхильд… по лезвию ведь ходишь! Разве можно такому мужику перечить? Да ещё после всех его милостей! Смотри, самому ярлу не скажи, чтобы он и тебя выпорол!
Забава промолчала. А Маленя снова пустилась в рассказ о том, как хозяйский сын, которого она знала, вызвал на хольмганг — поединок ратный у чужан — одного воина. Викинга по-здешнему. За то, что воин при нем свою рабыню избивал.
И на том хольмганге сын хозяйский голову сложил. Хозяин плакал, а потом нашел скальда, чужанского песнопевца. Деньги немалые ему заплатил, чтобы скальд сагу, песню чужанскую, про его сына сложил. Чтобы по всему Нартвегру пели о храбром парне и его смерти, а молодые слушали да на ус мотали…
Забава слушала бабку, и терзалась мыслью — почему сразу не сказала Харальду, чтобы её порол, а не других? Раз она виновата, то ей и платить!
Стыдно было, словно напакостничала, а затем спряталась.
До тех пор стыдно, пока не пришел Харальд.
…Сванхильд лежала на кровати лицом к стене, съежившись и поджав колени. Вскочила, когда он вошел.
И посмотрела на него тревожно.
Харальд перевел взгляд на старуху. Уронил:
– Тебе известно, что чем меньше ты говоришь, тем дольше живешь?
Старая рабыня испуганно кивнула.
— Да, ярл.
— Когда придешь в рабский дом, — велел Харальд, — расскажешь рабам все, что слышала сегодня. Чтобы они узнали — связавшиеся с Рагнхильд умирают. Но тот, кто расскажет мне о её кознях, получит награду.
— Да, ярл.
— Хорошо. — Он снова посмотрел на Сванхильд.
Девчонка стояла навытяжку и переводила взгляд с него на старуху.
— Когда Сванхильд начнет спрашивать о сестре, скажешь, что Кресив после порки отправили в Хааленсваге, — приказал Харальд. — И ту, вторую рабыню, тоже. А теперь я буду говорить с ней. Переводи.
Он помолчал, рассматривая девчонку. Глаза красные, припухшие, но слез не видно. Смотрит с решимостью — мрачно, упрямо…
— Завтра я отправлюсь в поход. Её возьму с собой. Сегодня мы переночуем в моей опочивальне, в главном доме. Все вещи Сванхильд в этом сундуке?
Единственное, что сейчас было на виду в опочивальне — её плащ, висевший на изголовье кровати. Нигде ни тканей, ни шитья…
Старуха суетливо кивнула.
— Скажи ей, — бросил Харальд, — что в походе она будет носить мою одежду. В ней теплей, и под подол не задувает. Но если хочет взять что-то с собой — пусть соберет узелок, когда мы придем в мою опочивальню.
Он уже шагнул в сторону сундука. Но тут девчонка, стоя все так же навытяжку, что-то сказала.
А рабыня почему-то не перевела. Харальд, нахмурившись, рыкнул:
— Что там?
Старуха, сжавшись, пролепетала:
— Она говорит… что по справедливости следовало наказать её, а не других. Прости, ярл, что не сразу перевела… прости, замешкалась!
Харальд наклонил голову, чтобы спрятать легкую тень улыбки. Согласился:
— Да, по справедливости следовало наказать тебя, Сванхильд. Мне свернуть шею этой старухе? Или придушить щенка, что я тебе подарил? Он уже здесь, в крепости. Выбирай!
Девчонка, выслушав его слова от старухи, нахмурилась. С жаром начала что-то говорить…
Он её перебил:
— Я ярл, Сванхильд. Если я совершу ошибку, за неё заплатят жизнью мои люди. Ты станешь моей женой. Привыкай к тому, что за твои ошибки платят жизнью другие. Это правильно.
Харальд почти знал, каким будет её ответ. И не удивился, когда старуха перевела:
— Это несправедливо.
— Да, — согласился Харальд. — Но твоя жизнь принадлежит мне. И пока я жив, платить за тебя будут другие. Просто не совершай ошибок, Сванхильд. А теперь накинь плащ. Мы уходим.
Харальд наконец дошагал до сундука. Вскинул его на плечо и вышел, поднырнув под низкий дверной косяк.
— Помочь, ярл? — спросил один из стражников, стоявших за дверью.
— Нет, — буркнул Харальд. — Идите спать. Завтра рано утром уходим.
Снаружи было темно, крапал мелкий дождь. Забава шла следом за Харальдом — не глядя под ноги, оступаясь на мокрых камнях.
Думать ни о чем ни хотелось. Но мысли о больной рабыне и о Красаве не отступали.
Придя в свою опочивальню, Харальд скинул сундук в углу. Сказал, повернувшись к ней:
— Сванхильд…
Следом он указал рукой на сундук.
Приказывает собрать узелок, о котором говорил, подумала Забава.
Сам Харальд тут же отошел, завозился у другого сундука. Покидал в него что-то из соседнего…
Потом закрыл, выложив на крышку одежду.
Забава стянула с плеч плащ. Свернула его, прижала к себе. И отвернулась.
Видеть Харальда не хотелось.
Он наверняка был там, где Красаву и вторую рабыню пороли, пронеслось в уме у Забавы. Он стоял и смотрел…
Харальд подошел к Забаве со спины. Отобрал плащ, швырнул в сторону. Сам стянул с неё платье вместе с нижней рубахой.
Забава не сопротивлялась. Зачем? Все равно будет так, как захочет он. Харальд не только это решает — но и когда ей во двор выходить.
Руки Харальда развернули её, стиснули. А Забава вдруг вспомнила, как он разговаривал с Маленей — перед тем, как поговорить с ней самой. Быстро говорил. Она успела уловить лишь несколько слов.
Там было что-то о рабьем доме, рабах, Рагнхильд…
И о ней самой Харальд не забыл, назвав её Сванхильд.
Харальд вдруг вздернул Забаву в воздух, приподнимая над полом. Поцеловал.
…Девчонка не сопротивлялась. Только была безжизненной.
И Харальд, уложив Сванхильд на кровать, застыл над ней, не спеша поглаживая её щеку. Девчонка смотрела снизу отстраненно.
Он мог заставить Сванхильд хотеть его. Знал, что мог. Её тело уже привыкло к нему, отзывалось на ласку. Просто потребуется больше времени — но сначала она часто задышит, следом заойкает…
Но она имеет право на скорбь, решил Харальд. Тело её сестры сейчас лежало в грязи меж двух рабских домов — он приказал, чтобы рабынь оставили там же, где запороли. Чтобы рабы, выйдя поутру, снова увидели их. И смотрели на трупы, пока он будет в походе.
Сванхильд этого не увидит, поскольку уплывет с ним. А тела уберут до того, как она спустится на берег.
Однако Сванхильд имеет право на скорбь. Пусть и не знает, что её сестра уже умерла.
Завтра ночью будет стоянка в одном из фьордов по дороге, подумал Харальд, вытаскивая из-под Сванхильд покрывало — и накидывая его сверху. Там её печаль станет легче. Весь день вокруг неё будет море, плеск волн, не будет крепости.
А затем они остановятся на ночевку…
Харальд разделся, скользнул под покрывало и уснул.
Штурм
Разбудил его странный стук, вплетающийся в шипение угасающего светильника. Словно по доскам била капель, мерная и тяжелая.
Харальд приподнял веки ещё в полудреме — но когда вскочил с кровати, сна не было уже ни в одном глазу.
Однако за оружием он не потянулся.
От дальней стены опочивальни медленно, крохотными шажками, подходила женщина. Белые волосы падали до пола, укрывая её пологом. Белая одежда, лицо уроженки Нартвегра. Красивое лицо, хоть и не такое прекрасное, как у Рагнхильд.
А в опущенной вниз руке — чаша, легко прихваченная пальцами за край. С другого края тягуче падали капли…
— Я вышла вылить чашу, — монотонно прошелестела женщина. — Времени нет.
— Сигюн? — изумленно пробормотал Харальд.
И вдруг вспомнил, что стоит перед ней без штанов. Но не сдвинулся с места.
Если жена его деда, Сигюн, вечно держащая над Локки чашу, говорит, что времени нет — значит, сейчас не до стыда.
Она продолжала медленно отмерять крохотные шажки, бесстрастно глядя на него. Снова прошелестела:
— Мужчины прислали яд в напитке — и кровь на лезвиях стрел. Я прислала ту, у которой хватит терпения даже на тебя, дитя Ёрмунгарда. Ту, что простит и тебя. А теперь вставай. Пора.
Сквозь шипение светильника и мерный стук тяжелых капель вдруг пробились далекие крики…
И Харальд проснулся — уже по-настоящему, резко, словно его окатили холодной водой. Тут же сообразил, что лежит по-прежнему в кровати, под покрывалом.
Никакой Сигюн в опочивальне не было.
Но отзвуки далеких, смягченных расстоянием криков продолжали долетать. По проходу вдруг загрохотали тяжелые шаги, кто-то завопил:
— Ярл! Вставай!
И Харальд взлетел с постели. Крутнулся, торопливо одеваясь. В дверь уже колотили.
— Иду! — рявкнул он, подхватывая секиру и вылетая из покоев.
— Ворота! — крикнул стоявший за дверью воин. — Они их выбили, не знаю как! И в крепость уже ворвались воины Гудрема!
Харальд втолкнул воина в свою опочивальню.
— Стой здесь! Пока не пришлю людей, глаз с неё не спускай!
Следом Харальд метнулся вперед, колотя по дороге в двери покоев, где спали родичи. Выскочил во двор…
И только там вспомнил, что Сванхильд успела лишь сесть на кровати, когда он переступал порог. Под соскользнувшим покрывалом грудь её была обнажена.
А он отправил к ней воина.
Парню не до этого — и он не посмеет, решил Харальд.
По крепости метались огни.
Харальд оглянулся и ринулся к воротам. По дороге отловил пару своих людей, бежавших туда же. Отправил их к Сванхильд.
Неизвестно, что случилось с воротами Йорингарда — но сейчас створки, окованные железом, валялись в сотне шагов от крепостной стены. Раскинулись оторванными крыльями слева и справа от дорожки.
А за ними лежали люди. Россыпью корчились на земле, до самой дыры в крепостной стене, оставшейся от ворот. Словно неведомая сила выбила и отшвырнула створки — а те на своем пути посбивали людей, как мошек.
Дрались уже в крепости. Единой линии у защищавшихся не было — все смешалось, схватка разделилась на отдельные островки.
Снизу, от берега и мужских домов, бежали воины. И его, и родичей. За спиной заревел ярл Турле. Голос его приближался…
А из дыры, вытянувшись клином, в крепость начали вливаться чужие хирды.
И Харальд внезапно ощутил себя счастливым. Вдохнул, оскалившись, воздух, пахнущий кровью и дымом. Огни в крепости и белые пятна лиц — все вдруг окрасилось в красное, налилось багровыми тенями…
Он ринулся вперед, оставляя за собой просеку из тел.
Рубил тех, кто вскинул против него меч — или нацелился копьем. Раз поднимают оружие, видя его глаза и волосы, значит, враги!
Кейлев выскочил из мужского дома, когда ярл уже подбегал к нападавшим. За ярлом на ходу выстраивались его воины, тоже образуя клин…
Ислейв, сын Кейлева, уже несся в ту сторону. Следом бежал Болли, на ходу вскидывая щит — чтобы прикрыть бок брата, когда они присоединятся к строю.
Парни позаботятся друг о друге, подумал Кейлев. А ему следует заняться другим.
Ворвавшиеся в крепость вопили:
— Гудрем!
Раз Гудрем, то нужно ждать пакостей, решил Кейлев. Навроде тех стрел с ядом, от которых ярл обезумел и потемнел.
Мир переворачивается, мелькнуло у него следом. Конунги угрожают отцам, что убьют сыновей, которые бьются под их рукой. И заставляют отцов предавать. Строят подлые козни, пользуются ядом. Было ли такое прежде в Нартвегре? Да никогда. Даже нарушить свое слово, и то считалось для конунга позором!
А теперь, учитывая все, надо быстро найти девчонку. Эту Сванхильд. И держать её поблизости от ярла — так, на всякий случай.
Кейлев кинулся к женскому дому. Заглянул в каморку, где поселили Сванхильд, но её там не было. Он крикнул бабам, вылезшим в проход:
— Сидите и не высовывайтесь! Зарубят!
Потом Кейлев побежал к главному дому. В опочивальню ярла.
Когда в проходе женского дома завопили:
— Убби! Вылазь, ворота выбили!
Тот вскочил и убежал. Из-за бревенчатой стены опочивальни уже доносились крики…
Рагнхильд, морщась от боли, поднялась с кровати.
Убби отходил её сложенной вдвое веревкой с узлами — так, чтобы болело, но могла таскать ноги, как он сказал. И пообещал, что повторит порку, когда синяки сойдут.
Унизительней всего было то, что Харальд не рассказал Убби о случившемся. Не пожелал. Она сочла это милостью и слегка приврала — но жених узнал все, когда ярл перед поркой рабынь объявил их вину, упомянув и её имя.
А после наказания, уже ночью, Убби опять заявился в её опочивальню. Потребовав, чтобы она приняла его как желанного полюбовника…
И ей пришлось это сделать.
Рагнхильд вышла в проход с болезненной гримасой на лице. На крепость напали. Опять Гудрем?
Услышав крик белоголового старика, подручного Харальда, Лань криво улыбнулась. Зарубят… если крепость возьмет Гудрем, её не просто зарубят. Кровавая Секира придумает для неё что-то пострашней.
Может, сбежать? Но мало ли на кого наткнешься в темноте? Нет, лучше остаться здесь. В крепости сейчас родичи Харальда со своими хирдами — и берсерк, скорей всего, удержит Йорингард.
Только Гудрем наверняка использует стрелы с ядом. Тем, от которого Харальд в прошлый раз изменился. Возможно, Гудрем намажет этим ядом все мечи в своем войске? Чтобы победить за счет многих порезов?
Надо бы посмотреть, что творится в крепости, решила наконец Рагнхильд.
Она вернулась к себе. Накинула на голову темный плащ, взятый из пожитков какой-то наложницы — чтобы скрыть волосы. Если полой закрыть лицо, то можно раствориться в тени…
Затем Рагнхильд вышла в проход. Прикрикнула на сестер, приказав им разойтись по опочивальням — и выскользнула из женского дома.
Забава едва успела прикрыться покрывалом, когда в опочивальню влетел какой-то воин. Тут же развернулся к ней спиной, что-то проворчал.
Она, закутавшись в утянутое за собой покрывало, отыскала платье и рубаху, брошенные Харальдом на сундук у дальней стены. Оделась, присев на корточки за кроватью.
И подошла к воину. Тронула того за локоть, спросила:
— Что делать ярл?
Он ответил — гортанно, хрипло. Но Забава его не поняла. И замерла у двери, прикусив губу.
Стражник опять что-то сказал. Следом махнул рукой, приказывая ей отойти от выхода. Забава кинулась к оконцу. Сдернула ставень, выглянула наружу — но различила лишь смутные силуэты людей, бежавших от берега.
Вот с него, с Харальда, и начну, обиженно пообещала она себе. Следом горько вздохнула.
Знала — не сможет.
— Бабушка Маленя, — перебила наконец Забава бабку. — Чужане сильно порют? А то мне не столько Красаву жалко, сколько ту рабыню, что кашляла. У неё-то здоровья точно нет.
Лучше тебе не знать, как чужане порют, мелькнуло у Малени.
А вслух она ворчливо сказала:
— Тебе ярл что приказал? Никого не жалеть. А ты опять за свое? Лебедушка моя, Сванхильд… забудь ты это слово — жалость! Чужане его не больно почитают, а ты нынче сама из чужан. Вот и будь, как они. С волками жить, по-волчьи выть!
Бабка снова пустилась рассказывать. На этот раз про то, как жила в молодости у одного чужанина, а у того был сын, чересчур добрый, как сам хозяин сокрушался…
Забава снова её перебила:
— Несправедливо это. Раз я виновата, то меня и следовало пороть!
Бабка охнула.
— Ты только ярлу этого не скажи! Хватит и того, что от чести великой, им оказанной, отказалась. Я как твое «нет жена ярла» услышала, так чуть не померла! Разве можно так говорить? Да ещё самому ярлу Харальду?
— Он меня все равно не отпустил бы, — выдохнула Забава. — Сделал бы снова рабыней, и дело с концом.
— Вот и радуйся, что он не стал так делать, — ворчливо сказала бабка. — Ох, девка, ох, Сванхильд… по лезвию ведь ходишь! Разве можно такому мужику перечить? Да ещё после всех его милостей! Смотри, самому ярлу не скажи, чтобы он и тебя выпорол!
Забава промолчала. А Маленя снова пустилась в рассказ о том, как хозяйский сын, которого она знала, вызвал на хольмганг — поединок ратный у чужан — одного воина. Викинга по-здешнему. За то, что воин при нем свою рабыню избивал.
И на том хольмганге сын хозяйский голову сложил. Хозяин плакал, а потом нашел скальда, чужанского песнопевца. Деньги немалые ему заплатил, чтобы скальд сагу, песню чужанскую, про его сына сложил. Чтобы по всему Нартвегру пели о храбром парне и его смерти, а молодые слушали да на ус мотали…
Забава слушала бабку, и терзалась мыслью — почему сразу не сказала Харальду, чтобы её порол, а не других? Раз она виновата, то ей и платить!
Стыдно было, словно напакостничала, а затем спряталась.
До тех пор стыдно, пока не пришел Харальд.
…Сванхильд лежала на кровати лицом к стене, съежившись и поджав колени. Вскочила, когда он вошел.
И посмотрела на него тревожно.
Харальд перевел взгляд на старуху. Уронил:
– Тебе известно, что чем меньше ты говоришь, тем дольше живешь?
Старая рабыня испуганно кивнула.
— Да, ярл.
— Когда придешь в рабский дом, — велел Харальд, — расскажешь рабам все, что слышала сегодня. Чтобы они узнали — связавшиеся с Рагнхильд умирают. Но тот, кто расскажет мне о её кознях, получит награду.
— Да, ярл.
— Хорошо. — Он снова посмотрел на Сванхильд.
Девчонка стояла навытяжку и переводила взгляд с него на старуху.
— Когда Сванхильд начнет спрашивать о сестре, скажешь, что Кресив после порки отправили в Хааленсваге, — приказал Харальд. — И ту, вторую рабыню, тоже. А теперь я буду говорить с ней. Переводи.
Он помолчал, рассматривая девчонку. Глаза красные, припухшие, но слез не видно. Смотрит с решимостью — мрачно, упрямо…
— Завтра я отправлюсь в поход. Её возьму с собой. Сегодня мы переночуем в моей опочивальне, в главном доме. Все вещи Сванхильд в этом сундуке?
Единственное, что сейчас было на виду в опочивальне — её плащ, висевший на изголовье кровати. Нигде ни тканей, ни шитья…
Старуха суетливо кивнула.
— Скажи ей, — бросил Харальд, — что в походе она будет носить мою одежду. В ней теплей, и под подол не задувает. Но если хочет взять что-то с собой — пусть соберет узелок, когда мы придем в мою опочивальню.
Он уже шагнул в сторону сундука. Но тут девчонка, стоя все так же навытяжку, что-то сказала.
А рабыня почему-то не перевела. Харальд, нахмурившись, рыкнул:
— Что там?
Старуха, сжавшись, пролепетала:
— Она говорит… что по справедливости следовало наказать её, а не других. Прости, ярл, что не сразу перевела… прости, замешкалась!
Харальд наклонил голову, чтобы спрятать легкую тень улыбки. Согласился:
— Да, по справедливости следовало наказать тебя, Сванхильд. Мне свернуть шею этой старухе? Или придушить щенка, что я тебе подарил? Он уже здесь, в крепости. Выбирай!
Девчонка, выслушав его слова от старухи, нахмурилась. С жаром начала что-то говорить…
Он её перебил:
— Я ярл, Сванхильд. Если я совершу ошибку, за неё заплатят жизнью мои люди. Ты станешь моей женой. Привыкай к тому, что за твои ошибки платят жизнью другие. Это правильно.
Харальд почти знал, каким будет её ответ. И не удивился, когда старуха перевела:
— Это несправедливо.
— Да, — согласился Харальд. — Но твоя жизнь принадлежит мне. И пока я жив, платить за тебя будут другие. Просто не совершай ошибок, Сванхильд. А теперь накинь плащ. Мы уходим.
Харальд наконец дошагал до сундука. Вскинул его на плечо и вышел, поднырнув под низкий дверной косяк.
— Помочь, ярл? — спросил один из стражников, стоявших за дверью.
— Нет, — буркнул Харальд. — Идите спать. Завтра рано утром уходим.
***
Снаружи было темно, крапал мелкий дождь. Забава шла следом за Харальдом — не глядя под ноги, оступаясь на мокрых камнях.
Думать ни о чем ни хотелось. Но мысли о больной рабыне и о Красаве не отступали.
Придя в свою опочивальню, Харальд скинул сундук в углу. Сказал, повернувшись к ней:
— Сванхильд…
Следом он указал рукой на сундук.
Приказывает собрать узелок, о котором говорил, подумала Забава.
Сам Харальд тут же отошел, завозился у другого сундука. Покидал в него что-то из соседнего…
Потом закрыл, выложив на крышку одежду.
Забава стянула с плеч плащ. Свернула его, прижала к себе. И отвернулась.
Видеть Харальда не хотелось.
Он наверняка был там, где Красаву и вторую рабыню пороли, пронеслось в уме у Забавы. Он стоял и смотрел…
Харальд подошел к Забаве со спины. Отобрал плащ, швырнул в сторону. Сам стянул с неё платье вместе с нижней рубахой.
Забава не сопротивлялась. Зачем? Все равно будет так, как захочет он. Харальд не только это решает — но и когда ей во двор выходить.
Руки Харальда развернули её, стиснули. А Забава вдруг вспомнила, как он разговаривал с Маленей — перед тем, как поговорить с ней самой. Быстро говорил. Она успела уловить лишь несколько слов.
Там было что-то о рабьем доме, рабах, Рагнхильд…
И о ней самой Харальд не забыл, назвав её Сванхильд.
Харальд вдруг вздернул Забаву в воздух, приподнимая над полом. Поцеловал.
…Девчонка не сопротивлялась. Только была безжизненной.
И Харальд, уложив Сванхильд на кровать, застыл над ней, не спеша поглаживая её щеку. Девчонка смотрела снизу отстраненно.
Он мог заставить Сванхильд хотеть его. Знал, что мог. Её тело уже привыкло к нему, отзывалось на ласку. Просто потребуется больше времени — но сначала она часто задышит, следом заойкает…
Но она имеет право на скорбь, решил Харальд. Тело её сестры сейчас лежало в грязи меж двух рабских домов — он приказал, чтобы рабынь оставили там же, где запороли. Чтобы рабы, выйдя поутру, снова увидели их. И смотрели на трупы, пока он будет в походе.
Сванхильд этого не увидит, поскольку уплывет с ним. А тела уберут до того, как она спустится на берег.
Однако Сванхильд имеет право на скорбь. Пусть и не знает, что её сестра уже умерла.
Завтра ночью будет стоянка в одном из фьордов по дороге, подумал Харальд, вытаскивая из-под Сванхильд покрывало — и накидывая его сверху. Там её печаль станет легче. Весь день вокруг неё будет море, плеск волн, не будет крепости.
А затем они остановятся на ночевку…
Харальд разделся, скользнул под покрывало и уснул.
ГЛАВА 2
Штурм
Разбудил его странный стук, вплетающийся в шипение угасающего светильника. Словно по доскам била капель, мерная и тяжелая.
Харальд приподнял веки ещё в полудреме — но когда вскочил с кровати, сна не было уже ни в одном глазу.
Однако за оружием он не потянулся.
От дальней стены опочивальни медленно, крохотными шажками, подходила женщина. Белые волосы падали до пола, укрывая её пологом. Белая одежда, лицо уроженки Нартвегра. Красивое лицо, хоть и не такое прекрасное, как у Рагнхильд.
А в опущенной вниз руке — чаша, легко прихваченная пальцами за край. С другого края тягуче падали капли…
— Я вышла вылить чашу, — монотонно прошелестела женщина. — Времени нет.
— Сигюн? — изумленно пробормотал Харальд.
И вдруг вспомнил, что стоит перед ней без штанов. Но не сдвинулся с места.
Если жена его деда, Сигюн, вечно держащая над Локки чашу, говорит, что времени нет — значит, сейчас не до стыда.
Она продолжала медленно отмерять крохотные шажки, бесстрастно глядя на него. Снова прошелестела:
— Мужчины прислали яд в напитке — и кровь на лезвиях стрел. Я прислала ту, у которой хватит терпения даже на тебя, дитя Ёрмунгарда. Ту, что простит и тебя. А теперь вставай. Пора.
Сквозь шипение светильника и мерный стук тяжелых капель вдруг пробились далекие крики…
И Харальд проснулся — уже по-настоящему, резко, словно его окатили холодной водой. Тут же сообразил, что лежит по-прежнему в кровати, под покрывалом.
Никакой Сигюн в опочивальне не было.
Но отзвуки далеких, смягченных расстоянием криков продолжали долетать. По проходу вдруг загрохотали тяжелые шаги, кто-то завопил:
— Ярл! Вставай!
И Харальд взлетел с постели. Крутнулся, торопливо одеваясь. В дверь уже колотили.
— Иду! — рявкнул он, подхватывая секиру и вылетая из покоев.
— Ворота! — крикнул стоявший за дверью воин. — Они их выбили, не знаю как! И в крепость уже ворвались воины Гудрема!
Харальд втолкнул воина в свою опочивальню.
— Стой здесь! Пока не пришлю людей, глаз с неё не спускай!
Следом Харальд метнулся вперед, колотя по дороге в двери покоев, где спали родичи. Выскочил во двор…
И только там вспомнил, что Сванхильд успела лишь сесть на кровати, когда он переступал порог. Под соскользнувшим покрывалом грудь её была обнажена.
А он отправил к ней воина.
Парню не до этого — и он не посмеет, решил Харальд.
По крепости метались огни.
Харальд оглянулся и ринулся к воротам. По дороге отловил пару своих людей, бежавших туда же. Отправил их к Сванхильд.
Неизвестно, что случилось с воротами Йорингарда — но сейчас створки, окованные железом, валялись в сотне шагов от крепостной стены. Раскинулись оторванными крыльями слева и справа от дорожки.
А за ними лежали люди. Россыпью корчились на земле, до самой дыры в крепостной стене, оставшейся от ворот. Словно неведомая сила выбила и отшвырнула створки — а те на своем пути посбивали людей, как мошек.
Дрались уже в крепости. Единой линии у защищавшихся не было — все смешалось, схватка разделилась на отдельные островки.
Снизу, от берега и мужских домов, бежали воины. И его, и родичей. За спиной заревел ярл Турле. Голос его приближался…
А из дыры, вытянувшись клином, в крепость начали вливаться чужие хирды.
И Харальд внезапно ощутил себя счастливым. Вдохнул, оскалившись, воздух, пахнущий кровью и дымом. Огни в крепости и белые пятна лиц — все вдруг окрасилось в красное, налилось багровыми тенями…
Он ринулся вперед, оставляя за собой просеку из тел.
Рубил тех, кто вскинул против него меч — или нацелился копьем. Раз поднимают оружие, видя его глаза и волосы, значит, враги!
***
Кейлев выскочил из мужского дома, когда ярл уже подбегал к нападавшим. За ярлом на ходу выстраивались его воины, тоже образуя клин…
Ислейв, сын Кейлева, уже несся в ту сторону. Следом бежал Болли, на ходу вскидывая щит — чтобы прикрыть бок брата, когда они присоединятся к строю.
Парни позаботятся друг о друге, подумал Кейлев. А ему следует заняться другим.
Ворвавшиеся в крепость вопили:
— Гудрем!
Раз Гудрем, то нужно ждать пакостей, решил Кейлев. Навроде тех стрел с ядом, от которых ярл обезумел и потемнел.
Мир переворачивается, мелькнуло у него следом. Конунги угрожают отцам, что убьют сыновей, которые бьются под их рукой. И заставляют отцов предавать. Строят подлые козни, пользуются ядом. Было ли такое прежде в Нартвегре? Да никогда. Даже нарушить свое слово, и то считалось для конунга позором!
А теперь, учитывая все, надо быстро найти девчонку. Эту Сванхильд. И держать её поблизости от ярла — так, на всякий случай.
Кейлев кинулся к женскому дому. Заглянул в каморку, где поселили Сванхильд, но её там не было. Он крикнул бабам, вылезшим в проход:
— Сидите и не высовывайтесь! Зарубят!
Потом Кейлев побежал к главному дому. В опочивальню ярла.
***
Когда в проходе женского дома завопили:
— Убби! Вылазь, ворота выбили!
Тот вскочил и убежал. Из-за бревенчатой стены опочивальни уже доносились крики…
Рагнхильд, морщась от боли, поднялась с кровати.
Убби отходил её сложенной вдвое веревкой с узлами — так, чтобы болело, но могла таскать ноги, как он сказал. И пообещал, что повторит порку, когда синяки сойдут.
Унизительней всего было то, что Харальд не рассказал Убби о случившемся. Не пожелал. Она сочла это милостью и слегка приврала — но жених узнал все, когда ярл перед поркой рабынь объявил их вину, упомянув и её имя.
А после наказания, уже ночью, Убби опять заявился в её опочивальню. Потребовав, чтобы она приняла его как желанного полюбовника…
И ей пришлось это сделать.
Рагнхильд вышла в проход с болезненной гримасой на лице. На крепость напали. Опять Гудрем?
Услышав крик белоголового старика, подручного Харальда, Лань криво улыбнулась. Зарубят… если крепость возьмет Гудрем, её не просто зарубят. Кровавая Секира придумает для неё что-то пострашней.
Может, сбежать? Но мало ли на кого наткнешься в темноте? Нет, лучше остаться здесь. В крепости сейчас родичи Харальда со своими хирдами — и берсерк, скорей всего, удержит Йорингард.
Только Гудрем наверняка использует стрелы с ядом. Тем, от которого Харальд в прошлый раз изменился. Возможно, Гудрем намажет этим ядом все мечи в своем войске? Чтобы победить за счет многих порезов?
Надо бы посмотреть, что творится в крепости, решила наконец Рагнхильд.
Она вернулась к себе. Накинула на голову темный плащ, взятый из пожитков какой-то наложницы — чтобы скрыть волосы. Если полой закрыть лицо, то можно раствориться в тени…
Затем Рагнхильд вышла в проход. Прикрикнула на сестер, приказав им разойтись по опочивальням — и выскользнула из женского дома.
***
Забава едва успела прикрыться покрывалом, когда в опочивальню влетел какой-то воин. Тут же развернулся к ней спиной, что-то проворчал.
Она, закутавшись в утянутое за собой покрывало, отыскала платье и рубаху, брошенные Харальдом на сундук у дальней стены. Оделась, присев на корточки за кроватью.
И подошла к воину. Тронула того за локоть, спросила:
— Что делать ярл?
Он ответил — гортанно, хрипло. Но Забава его не поняла. И замерла у двери, прикусив губу.
Стражник опять что-то сказал. Следом махнул рукой, приказывая ей отойти от выхода. Забава кинулась к оконцу. Сдернула ставень, выглянула наружу — но различила лишь смутные силуэты людей, бежавших от берега.
