Было в этом нечто, знакомое Забаве ещё по прежней её жизни. И она, задавив легкую дрожь, прозвучавшую в голосе поначалу, ответила:
— Скажи, что я сама все выяснила. И ей тоже нет нужды пачкаться с рабынями!
Улыбка Рагнхильд погасла. Она что-то сказала, повелительно глянув на бабку.
— Говорит, ярл Харальд будет недоволен, — пробормотала Маленя. — А рабыня, что кашляет, может тебя заразить. Тебе лучше уйти.
Красава, всхлипнув в последний раз, поднялась с пола. Посмотрела то ли испуганно, то ли неуверенно. Попросила:
— Иди, Забавушка. Только обо мне не забудь! Попроси ярла за меня, сделай милость. Все же мы не чужие, одного роду-племени!
— Я за тебя уж попросила, — повторила Забава.
И подумала — странно как-то. С чего это Рагнхильд решила что-то выяснять?
И худая рабыня смотрит испуганно…
Тут ей вспомнилось, что Красава вошла в сарай не одна, а с какой-то рабыней. И Забава, повернувшись к беловолосой, спросила:
— А что ты хотела выяснить у этих баб, Рагнхильд?
Лицо у той осталось спокойным, но глаза нехорошо прищурились.
— Ярл Харальд приказал ей приглядывать за тобой, а эта рабыня твоя сестра, — перевела бабка Маленя слова беловолосой. — Поэтому она хочет помочь. Узнать, что с ней случилось.
— Уж разузнали все, — бросила Забава, глядя в лицо Рагнхильд. — Сестру мою видели, когда она входила в сарай. И ярлу Харальду об этом уже известно.
Рагнхильд слегка изменилась в лице.
…Теперь-то Лань понимала, насколько глупо поступила, связавшись с темноволосой рабыней.
Правда, мысль о том, что следовало учесть, насколько крепость переполнена людьми — и воинами самого Харальда, и теми, кто прибыл с его родичами — ей в голову не пришла.
Сейчас вся надежда Рагнхильд была на то, что Харальд не станет выяснять, зачем наложница выкинула такую глупость. А молча прикончит девку.
Не спрашивают же у коровы, зачем она боднула кого-то — скотина на то и скотина, чтобы поступать неразумно. Слишком бодливую корову просто режут, не тратя времени на разговоры.
Рагнхильд выдавила улыбку. Сказала торопливо:
— Раз так, то эта рабыня может надеяться только на твое заступничество, Сванхильд. Конечно, я тоже замолвлю за неё словечко — ради тебя. Но ты невеста ярла Харальда. Ты могла бы попросить у него жизнь этой рабыни себе в дар. Скоро ваша свадьба, после которой супруг должен преподнести тебе дар. Попроси, чтобы твоим утренним даром стала жизнь сестры…
Темноволосая, как только бабка перевела все сказанное, что-то взвизгнула. Тоже, видно, начала умолять об этом девку Харальда.
Невеста ярла нахмурилась. Но на лице у неё появилась растерянность — и задумчивость.
Вот так, торжествующе подумала Рагнхильд. Когда Харальд услышит от своей Сванхильд этот глупый лепет — променять его утренний дар на жизнь никчемной рабыни! — он поневоле задумается, стоит ли на ней жениться.
Держать её при себе — да. Но жениться?!
И в этот миг дверь распахнулась. В проеме стоял Харальд. В тяжелом плаще из темных шкур, застегнутом пряжкой на плече, в простой рубахе под ним.
Он подошел неслышно, подумала Рагнхильд. Шагал быстро? Лишь бы он не слышал её последних слов.
Но Харальд смотрел на всех одинаково холодно, и она успокоилась.
Бабы набились в тесную опочивальню так, что и не повернуться.
И все-таки они стояли тут. И, похоже, беседовали перед его приходом.
Шестеро, подумал Харальд, окидывая всех взглядом. Четыре рабыни и две свободные женщины. И совместная беседа?
Бабьи дрязги и оговоры, насмешливо мелькнуло у него затем. Бездельничаю в крепости, занимаюсь бабьими глупостями…
А следом вдруг вспомнились слова отца — любая рука может поднести зелье. И другое, сказанное тоже им — берегись людей!
Разве не Рагнхильд сказала, что он кое в чем не разбирается? Что любая из рабынь может подмешать яд в еду…
Его веселье как рукой сняло. Харальд шагнул в коморку, оставив дверь открытой. Приказал громко, так, чтобы услышали в проходе:
— Там, за дверью. Один пусть войдет!
Через пару мгновений в опочивальню сунулся один из стражников Сванхильд. Харальд распорядился:
— Мою невесту — в её покой. Отвечаешь за неё. Пусть сидит там и не выходит. Пока я не позволю, никого к ней не пускать. Никого!
Воин осторожно прихватил Сванхильд за локоть, потянул к выходу. Девчонка непонимающе глянула сначала на стражника, потом на Харальда…
И шагнула к нему.
Он посмотрел угрюмо — и повел рукой, указывая на дверь. Сванхильд ответила странным, отчаянным взглядом. Закусила губу. Но ушла, опустив голову.
— Второй сюда! — рявкнул Харальд.
Затем указал вошедшему стражнику на рабыню, которую сам когда-то приставил к Сванхильд.
— Выбери любую дверь дальше по проходу. Если там сидит баба, выгони. Эту рабыню — туда. Сядь с ней рядом. Никого не пускать, её саму не выпускать. И чтобы молчала, пока я не приду.
Рабыню уволокли.
— Ещё один! — распорядился он. Кивнул на Рагнхильд, когда очередной воин вошел. — Все то же самое. Выбери дверь…
— Ярл, позволь сказать, — начала было Рагнхильд.
— Заткнись, — прошипел Харальд. Оглянулся на стражника. — Выбери дверь по соседству. И смотри, чтобы там было кого выгонять! Не хочу, чтобы она сидела в своей опочивальне. Мало ли что у неё припрятано… ступай! Ещё один сюда!
Рагнхильд выволокли в проход. Он указал вошедшему стражнику на худую рабыню, дрожавшую у стены.
Ту пришлось тащить, поддерживая — она кашляла, задыхалась и спотыкалась на каждом шагу.
Харальд развернулся, посмотрел на оставшуюся старуху и темноволосую Кресив. Сообщил негромко:
— Я начну с вас. Сначала ты, старуха. Рассказывай!
Через некоторое время, покончив с рабынями, Харальд вышел из опочивальни. Спросил у воина, стоявшего за порогом:
— Где Рагнхильд?
Ему указали на ближайшую дверь, и он вошел.
Все услышанное от рабынь было так нелепо и глупо, что Харальд до сих пор не мог в это поверить. У него в уме вертелись мысли о Гудреме, о короле Готфриде, сейчас готовившего корабли для весеннего похода — там, за узким морем…
И словно этого было мало, сегодня по Йорингарду болтались ярл Турле с Огером, уже проспавшиеся после пира. К вечеру, надо полагать, дед его поймает. И обстоятельно расскажет, что он делает не так — и насколько разболтались его люди.
А ему приходится заниматься бабами, которые под носом у него проворачивают свои грязные делишки. Не будь в этом замешана Сванхильд, он прикончил бы двух рабынь, подстроивших все это, потом приказал бы Убби проучить свою невесту — и дело с концом.
Рагнхильд, сидевшая на кровати, встала при его появлении. Харальд кивком указал торчавшему рядом стражнику на дверь. Тот вышел.
— Вот чего я не могу понять, — спокойно сказал Харальд, — так это зачем ты подстроила такую глупость. Не вынесла мысли, что в крепости, где хозяйничали жены твоего отца, будет распоряжаться бывшая рабыня?
— Ярл, — пропела Рагнхильд, делая шаг к нему.
— Твоих сестер продадут на торжище, — отрезал Харальд. — Всех. Тебя я не трону. Ты теперь забота Убби. И его имя тебя защищает. Но он узнает обо всем. Я считал тебя умнее, Рагнхильд. Я почти уважал тебя за ум — боги знают, что для бабы это вещь немыслимая.
— Ярл… — почти простонала Рагнхильд. Выдохнула: — Харальд!
Он не шевельнулся, и Лань сделала ещё один шаг. Коснулась его плеч, глядя ему в глаза.
Застыла.
Молчание длилось, пока Харальд не бросил грубовато:
— Что, настолько нравлюсь?
И Рагнхильд разом отдернула руки.
Харальд развернулся, молча вышел. Приказал стражникам, стоявшим за дверью:
— Рагнхильд не выпускать.
Затем он отправился за старухой-славянкой. Пора было поговорить со Сванхильд.
В её опочивальне не было той напряженной тишины, что царила у Рагнхильд. Стражник замер в углу, девчонка металась от двери к сундуку напротив. Половицы возбужденно скрипели.
При его появлении Сванхильд остановилась. И снова, как в опочивальне Кресив, полоснула Харальда отчаянно-странным взглядом.
Он кивком отправил стражника за дверь. Приказал старой рабыне:
— Расскажи Сванхильд обо всем. И начни с Рагнхильд.
Старуха торопливо забормотала. Харальд тем временем расстегнул пряжку плаща, бросил его на кровать. Встал так, чтобы видеть лицо девчонки.
На нем было изумление — и все то же странное отчаяние. Руки, бессильно висевшие вдоль тела, вцепились в ткань платья на бедрах, скомкали. Потом ладони уже не разжались…
Когда старуха замолчала, Сванхильд посмотрела на него. Сказала, отчаянно коверкая его родное наречие:
— Чтой делать… ярл?
— Скажи ей, — хмуро велел Харальд, — что все началось потому, что бабы увидели и поняли, какая она. Что не помнит зла, жалеет рабов. Именно поэтому Рагнхильд подстроила все это.
Он посмотрел девчонке в глаза.
— Рагнхильд хотела, чтобы ты, Сванхильд, пожалела рабыню, которая когда-то была твоей сестрой. Чтобы ты приперлась ко мне со своей жалостью. Не будь этого, ничего не случилось бы. Рагнхильд не рискнула бы устроить такую глупость. Темноволосая Кресив, которую ты продолжаешь считать своей сестрой, сидела бы тихо. И ту, другую рабыню, тоже никто не тронул бы.
Харальд дождался, пока старуха переведет его слова. На лице девчонки был болезненный страх, словно он её ударил.
Крепче запомнит, подумал он. И продолжил:
— Теперь я их накажу. Всех. Настолько жестоко, насколько смогу. Чтобы больше никто не смел использовать тебя — и твою жалость. Но я лишь меч, который все закончит. А началось все с тебя, Сванхильд. С твоей жалости к тем, кто её недостоин.
И тут она заплакала — молча, не всхлипывая. По щекам, прочерчивая мокрые дорожки, потекли слезы. А Сванхильд, продолжая молчать, смотрела на него широко открытыми глазами.
Харальд шагнул вперед, прихватил рукой её щеку, пригладил большим пальцем одну из дорожек. Ощутил теплую влагу подушечкой пальца.
Но сказал все так же жестко:
— В следующий раз, когда захочешь кого-то пожалеть, не показывай этого, Сванхильд. Никогда и никому. Помни, чем может закончиться твоя жалость. Если уж очень хочется помочь кому-то, приди ко мне. Я подумаю, что можно сделать. Но знай, что твоя жалость толкает людей на глупости. И обрекает на смерть.
— Нет… — выдохнула она на наречии Нартвегра, выслушав перевод от старухи. Даже не умоляюще — горестно, надломлено. — Прошу…
Харальд молча качнул головой. Девчонка понурилась под его рукой.
Я не могу, холодно подумал он. Если позволить рабам Йорингарда думать, что они могут идти на поводу у посторонних, не говоря об этом хозяину — в другой раз все кончится уже не слезами девчонки, а её смертью. Или смертью его самого.
Но теперь для здешних рабов станет уроком смерть больной рабыни. Которая послушалась Рагнхильд — и не выдала её людям нового хозяина.
Харальд шагнул ещё ближе. И напоследок все-таки поцеловал Сванхильд, прижав её к себе. Губы были соленые, прохладные и какие-то безжизненные.
А потом она вдруг вцепилась в рубаху на его груди — крепко, не отодрать. Закрутила головой, пытаясь увернуться от его рта.
Харальд вскинул голову.
— Утренний дар… — прошептала девчонка — как ни странно, на его наречии. Вцепилась в рубаху ещё крепче, потянулась вверх, умоляюще заглядывая ему в глаза. — В утренний дар две рабыни? Прошу!
— Твой утренний дар уже назначен, Сванхильд, — с неудовольствием сказал Харальд. — Я договорился о нем с твоим отцом. И ничего не буду менять. Рагнхильд, давая этот совет, хотела лишь навредить тебе.
Девчонка отпустила рубаху — и попыталась его оттолкнуть. Рванулась из рук Харальда.
Он прижал её ещё крепче. Подумал — пусть лучше злится, чем плачет. Да ещё так, беззвучно, без обычного для баб воя и хлюпанья. Ничего, потом поймет…
— Нет жена ярла, — отчеканила вдруг Сванхильд. — Нет!
И посмотрела уже не умоляюще, а отстраненно. Вздернув подбородок, вскинув брови.
Старуха-славянка громко охнула.
А вот это уже жена ярла, подумал Харальд, рассматривая лицо девчонки. Вот сейчас обломаю — и что останется? Покорные губы…
Но и без наказанья нельзя. Он уже решил, что сгонит всех рабов, и при них отрубит головы двум дурам. В назидание остальным.
— Если ты, Сванхильд, — громко сказал Харальд, — обещаешь никого больше не жалеть, я заменю казнь на порку.
Харальд дождался, пока старуха переведет. Девчонка снова вцепилась в него, отчаянно закивала.
— Да!
И тут Сванхильд наконец всхлипнула. Приоткрытые губы задрожали, сложились в улыбку — кривую, похожую на гримасу.
— Никакой жалости, — напомнил ей Харальд. — Ни к кому. Никакой!
Затем подумал, разжимая руки — глупая. Запороть ведь можно и до смерти.
Он подхватил свой плащ, вышел. Приказал воинам, стоявшим у двери опочивальни:
— Сегодня её никуда не выпускать.
Всего понемногу, мелькнуло у Харальда. Пусть посидит взаперти. Сегодня Сванхильд незачем бегать по крепости.
Убби Харальд искать не стал — просто вышел из женского дома и послал одного из стражников за своим хёрсиром.
Долго ждать ему не пришлось. Убби притопал со стороны ворот, встревоженный, хмурый.
— Что-то стряслось, ярл?
— Отойдем, — буркнул Харальд.
И повел Убби за женский дом, подальше от дорожки. Заявил, остановившись:
— Следовало тогда сунуть тебе сто марок вергельда. И распрощаться с тобой.
Убби изумленно выпучил глаза. Потом глянул на стоявший рядом женский дом. На лице появилось понимание.
— Она что-то натворила, ярл?
— Пыталась. — Харальд посмотрел в сторону фьорда. — Остальное спросишь у Рагнхильд сам. Её сестер я отправлю на торжище. Рабыни, которых она использовала, получат по шесть дюжин ударов кнутом. Пороть будет человек с твердой рукой. И слабой памятью.
Убби понимающе кивнул.
— Беда в том, что все это подстроила Рагнхильд. И её я тронуть не могу — из-за тебя.
— Ну… — пробормотал здоровяк. — Я её накажу, ярл. Порка всегда вправляет бабам мозги. Только слово, что ей дал, назад не возьму. Ты уж прости. Но на нашу свадьбу Рагнхильд ползком приползет. И потом я за ней пригляжу.
— На том и порешим, — согласился Харальд. — Кликни людей, пусть сгоняют рабов в одно место. Хочу, чтобы все видели, как кончают глупые рабыни, забывшие, кто их хозяин.
Её не выпускали. Бабка Маленя, стукнув в дверь, что-то сказала стражнику, и им занесли подносы с едой. Вечером с поварни прислали ещё пару подносов.
Рабыни, принесшие еду, в опочивальню не зашли. Подали бабке Малене подносы через порог — и дверь тут же захлопнулась.
Забава почти не ела, желанья не было. Платья тоже дошивать не стала, руки не поднимались. Хоть бабка и уговаривала её чем-то заняться.
Маленя в тот день была на диво разговорчива. Рассказывала без передышки, как жила то у одного хозяина, то у другого. Разок даже заговорила о Рагнхильд — напомнила Забаве, что беловолосая на Харальда глаз положила, оттуда все беды…
Забава сначала ходила по опочивальне. Затем, обессилев, легла на кровать. Повернулась лицом к стене и замерла.
Бабка, сидя на сундуке, продолжала негромко рассказывать о том, о сем. Под её тихую речь Забава размышляла.
— Скажи, что я сама все выяснила. И ей тоже нет нужды пачкаться с рабынями!
Улыбка Рагнхильд погасла. Она что-то сказала, повелительно глянув на бабку.
— Говорит, ярл Харальд будет недоволен, — пробормотала Маленя. — А рабыня, что кашляет, может тебя заразить. Тебе лучше уйти.
Красава, всхлипнув в последний раз, поднялась с пола. Посмотрела то ли испуганно, то ли неуверенно. Попросила:
— Иди, Забавушка. Только обо мне не забудь! Попроси ярла за меня, сделай милость. Все же мы не чужие, одного роду-племени!
— Я за тебя уж попросила, — повторила Забава.
И подумала — странно как-то. С чего это Рагнхильд решила что-то выяснять?
И худая рабыня смотрит испуганно…
Тут ей вспомнилось, что Красава вошла в сарай не одна, а с какой-то рабыней. И Забава, повернувшись к беловолосой, спросила:
— А что ты хотела выяснить у этих баб, Рагнхильд?
Лицо у той осталось спокойным, но глаза нехорошо прищурились.
— Ярл Харальд приказал ей приглядывать за тобой, а эта рабыня твоя сестра, — перевела бабка Маленя слова беловолосой. — Поэтому она хочет помочь. Узнать, что с ней случилось.
— Уж разузнали все, — бросила Забава, глядя в лицо Рагнхильд. — Сестру мою видели, когда она входила в сарай. И ярлу Харальду об этом уже известно.
Рагнхильд слегка изменилась в лице.
…Теперь-то Лань понимала, насколько глупо поступила, связавшись с темноволосой рабыней.
Правда, мысль о том, что следовало учесть, насколько крепость переполнена людьми — и воинами самого Харальда, и теми, кто прибыл с его родичами — ей в голову не пришла.
Сейчас вся надежда Рагнхильд была на то, что Харальд не станет выяснять, зачем наложница выкинула такую глупость. А молча прикончит девку.
Не спрашивают же у коровы, зачем она боднула кого-то — скотина на то и скотина, чтобы поступать неразумно. Слишком бодливую корову просто режут, не тратя времени на разговоры.
Рагнхильд выдавила улыбку. Сказала торопливо:
— Раз так, то эта рабыня может надеяться только на твое заступничество, Сванхильд. Конечно, я тоже замолвлю за неё словечко — ради тебя. Но ты невеста ярла Харальда. Ты могла бы попросить у него жизнь этой рабыни себе в дар. Скоро ваша свадьба, после которой супруг должен преподнести тебе дар. Попроси, чтобы твоим утренним даром стала жизнь сестры…
Темноволосая, как только бабка перевела все сказанное, что-то взвизгнула. Тоже, видно, начала умолять об этом девку Харальда.
Невеста ярла нахмурилась. Но на лице у неё появилась растерянность — и задумчивость.
Вот так, торжествующе подумала Рагнхильд. Когда Харальд услышит от своей Сванхильд этот глупый лепет — променять его утренний дар на жизнь никчемной рабыни! — он поневоле задумается, стоит ли на ней жениться.
Держать её при себе — да. Но жениться?!
И в этот миг дверь распахнулась. В проеме стоял Харальд. В тяжелом плаще из темных шкур, застегнутом пряжкой на плече, в простой рубахе под ним.
Он подошел неслышно, подумала Рагнхильд. Шагал быстро? Лишь бы он не слышал её последних слов.
Но Харальд смотрел на всех одинаково холодно, и она успокоилась.
***
Бабы набились в тесную опочивальню так, что и не повернуться.
И все-таки они стояли тут. И, похоже, беседовали перед его приходом.
Шестеро, подумал Харальд, окидывая всех взглядом. Четыре рабыни и две свободные женщины. И совместная беседа?
Бабьи дрязги и оговоры, насмешливо мелькнуло у него затем. Бездельничаю в крепости, занимаюсь бабьими глупостями…
А следом вдруг вспомнились слова отца — любая рука может поднести зелье. И другое, сказанное тоже им — берегись людей!
Разве не Рагнхильд сказала, что он кое в чем не разбирается? Что любая из рабынь может подмешать яд в еду…
Его веселье как рукой сняло. Харальд шагнул в коморку, оставив дверь открытой. Приказал громко, так, чтобы услышали в проходе:
— Там, за дверью. Один пусть войдет!
Через пару мгновений в опочивальню сунулся один из стражников Сванхильд. Харальд распорядился:
— Мою невесту — в её покой. Отвечаешь за неё. Пусть сидит там и не выходит. Пока я не позволю, никого к ней не пускать. Никого!
Воин осторожно прихватил Сванхильд за локоть, потянул к выходу. Девчонка непонимающе глянула сначала на стражника, потом на Харальда…
И шагнула к нему.
Он посмотрел угрюмо — и повел рукой, указывая на дверь. Сванхильд ответила странным, отчаянным взглядом. Закусила губу. Но ушла, опустив голову.
— Второй сюда! — рявкнул Харальд.
Затем указал вошедшему стражнику на рабыню, которую сам когда-то приставил к Сванхильд.
— Выбери любую дверь дальше по проходу. Если там сидит баба, выгони. Эту рабыню — туда. Сядь с ней рядом. Никого не пускать, её саму не выпускать. И чтобы молчала, пока я не приду.
Рабыню уволокли.
— Ещё один! — распорядился он. Кивнул на Рагнхильд, когда очередной воин вошел. — Все то же самое. Выбери дверь…
— Ярл, позволь сказать, — начала было Рагнхильд.
— Заткнись, — прошипел Харальд. Оглянулся на стражника. — Выбери дверь по соседству. И смотри, чтобы там было кого выгонять! Не хочу, чтобы она сидела в своей опочивальне. Мало ли что у неё припрятано… ступай! Ещё один сюда!
Рагнхильд выволокли в проход. Он указал вошедшему стражнику на худую рабыню, дрожавшую у стены.
Ту пришлось тащить, поддерживая — она кашляла, задыхалась и спотыкалась на каждом шагу.
Харальд развернулся, посмотрел на оставшуюся старуху и темноволосую Кресив. Сообщил негромко:
— Я начну с вас. Сначала ты, старуха. Рассказывай!
***
Через некоторое время, покончив с рабынями, Харальд вышел из опочивальни. Спросил у воина, стоявшего за порогом:
— Где Рагнхильд?
Ему указали на ближайшую дверь, и он вошел.
Все услышанное от рабынь было так нелепо и глупо, что Харальд до сих пор не мог в это поверить. У него в уме вертелись мысли о Гудреме, о короле Готфриде, сейчас готовившего корабли для весеннего похода — там, за узким морем…
И словно этого было мало, сегодня по Йорингарду болтались ярл Турле с Огером, уже проспавшиеся после пира. К вечеру, надо полагать, дед его поймает. И обстоятельно расскажет, что он делает не так — и насколько разболтались его люди.
А ему приходится заниматься бабами, которые под носом у него проворачивают свои грязные делишки. Не будь в этом замешана Сванхильд, он прикончил бы двух рабынь, подстроивших все это, потом приказал бы Убби проучить свою невесту — и дело с концом.
Рагнхильд, сидевшая на кровати, встала при его появлении. Харальд кивком указал торчавшему рядом стражнику на дверь. Тот вышел.
— Вот чего я не могу понять, — спокойно сказал Харальд, — так это зачем ты подстроила такую глупость. Не вынесла мысли, что в крепости, где хозяйничали жены твоего отца, будет распоряжаться бывшая рабыня?
— Ярл, — пропела Рагнхильд, делая шаг к нему.
— Твоих сестер продадут на торжище, — отрезал Харальд. — Всех. Тебя я не трону. Ты теперь забота Убби. И его имя тебя защищает. Но он узнает обо всем. Я считал тебя умнее, Рагнхильд. Я почти уважал тебя за ум — боги знают, что для бабы это вещь немыслимая.
— Ярл… — почти простонала Рагнхильд. Выдохнула: — Харальд!
Он не шевельнулся, и Лань сделала ещё один шаг. Коснулась его плеч, глядя ему в глаза.
Застыла.
Молчание длилось, пока Харальд не бросил грубовато:
— Что, настолько нравлюсь?
И Рагнхильд разом отдернула руки.
Харальд развернулся, молча вышел. Приказал стражникам, стоявшим за дверью:
— Рагнхильд не выпускать.
Затем он отправился за старухой-славянкой. Пора было поговорить со Сванхильд.
В её опочивальне не было той напряженной тишины, что царила у Рагнхильд. Стражник замер в углу, девчонка металась от двери к сундуку напротив. Половицы возбужденно скрипели.
При его появлении Сванхильд остановилась. И снова, как в опочивальне Кресив, полоснула Харальда отчаянно-странным взглядом.
Он кивком отправил стражника за дверь. Приказал старой рабыне:
— Расскажи Сванхильд обо всем. И начни с Рагнхильд.
Старуха торопливо забормотала. Харальд тем временем расстегнул пряжку плаща, бросил его на кровать. Встал так, чтобы видеть лицо девчонки.
На нем было изумление — и все то же странное отчаяние. Руки, бессильно висевшие вдоль тела, вцепились в ткань платья на бедрах, скомкали. Потом ладони уже не разжались…
Когда старуха замолчала, Сванхильд посмотрела на него. Сказала, отчаянно коверкая его родное наречие:
— Чтой делать… ярл?
— Скажи ей, — хмуро велел Харальд, — что все началось потому, что бабы увидели и поняли, какая она. Что не помнит зла, жалеет рабов. Именно поэтому Рагнхильд подстроила все это.
Он посмотрел девчонке в глаза.
— Рагнхильд хотела, чтобы ты, Сванхильд, пожалела рабыню, которая когда-то была твоей сестрой. Чтобы ты приперлась ко мне со своей жалостью. Не будь этого, ничего не случилось бы. Рагнхильд не рискнула бы устроить такую глупость. Темноволосая Кресив, которую ты продолжаешь считать своей сестрой, сидела бы тихо. И ту, другую рабыню, тоже никто не тронул бы.
Харальд дождался, пока старуха переведет его слова. На лице девчонки был болезненный страх, словно он её ударил.
Крепче запомнит, подумал он. И продолжил:
— Теперь я их накажу. Всех. Настолько жестоко, насколько смогу. Чтобы больше никто не смел использовать тебя — и твою жалость. Но я лишь меч, который все закончит. А началось все с тебя, Сванхильд. С твоей жалости к тем, кто её недостоин.
И тут она заплакала — молча, не всхлипывая. По щекам, прочерчивая мокрые дорожки, потекли слезы. А Сванхильд, продолжая молчать, смотрела на него широко открытыми глазами.
Харальд шагнул вперед, прихватил рукой её щеку, пригладил большим пальцем одну из дорожек. Ощутил теплую влагу подушечкой пальца.
Но сказал все так же жестко:
— В следующий раз, когда захочешь кого-то пожалеть, не показывай этого, Сванхильд. Никогда и никому. Помни, чем может закончиться твоя жалость. Если уж очень хочется помочь кому-то, приди ко мне. Я подумаю, что можно сделать. Но знай, что твоя жалость толкает людей на глупости. И обрекает на смерть.
— Нет… — выдохнула она на наречии Нартвегра, выслушав перевод от старухи. Даже не умоляюще — горестно, надломлено. — Прошу…
Харальд молча качнул головой. Девчонка понурилась под его рукой.
Я не могу, холодно подумал он. Если позволить рабам Йорингарда думать, что они могут идти на поводу у посторонних, не говоря об этом хозяину — в другой раз все кончится уже не слезами девчонки, а её смертью. Или смертью его самого.
Но теперь для здешних рабов станет уроком смерть больной рабыни. Которая послушалась Рагнхильд — и не выдала её людям нового хозяина.
Харальд шагнул ещё ближе. И напоследок все-таки поцеловал Сванхильд, прижав её к себе. Губы были соленые, прохладные и какие-то безжизненные.
А потом она вдруг вцепилась в рубаху на его груди — крепко, не отодрать. Закрутила головой, пытаясь увернуться от его рта.
Харальд вскинул голову.
— Утренний дар… — прошептала девчонка — как ни странно, на его наречии. Вцепилась в рубаху ещё крепче, потянулась вверх, умоляюще заглядывая ему в глаза. — В утренний дар две рабыни? Прошу!
— Твой утренний дар уже назначен, Сванхильд, — с неудовольствием сказал Харальд. — Я договорился о нем с твоим отцом. И ничего не буду менять. Рагнхильд, давая этот совет, хотела лишь навредить тебе.
Девчонка отпустила рубаху — и попыталась его оттолкнуть. Рванулась из рук Харальда.
Он прижал её ещё крепче. Подумал — пусть лучше злится, чем плачет. Да ещё так, беззвучно, без обычного для баб воя и хлюпанья. Ничего, потом поймет…
— Нет жена ярла, — отчеканила вдруг Сванхильд. — Нет!
И посмотрела уже не умоляюще, а отстраненно. Вздернув подбородок, вскинув брови.
Старуха-славянка громко охнула.
А вот это уже жена ярла, подумал Харальд, рассматривая лицо девчонки. Вот сейчас обломаю — и что останется? Покорные губы…
Но и без наказанья нельзя. Он уже решил, что сгонит всех рабов, и при них отрубит головы двум дурам. В назидание остальным.
— Если ты, Сванхильд, — громко сказал Харальд, — обещаешь никого больше не жалеть, я заменю казнь на порку.
Харальд дождался, пока старуха переведет. Девчонка снова вцепилась в него, отчаянно закивала.
— Да!
И тут Сванхильд наконец всхлипнула. Приоткрытые губы задрожали, сложились в улыбку — кривую, похожую на гримасу.
— Никакой жалости, — напомнил ей Харальд. — Ни к кому. Никакой!
Затем подумал, разжимая руки — глупая. Запороть ведь можно и до смерти.
Он подхватил свой плащ, вышел. Приказал воинам, стоявшим у двери опочивальни:
— Сегодня её никуда не выпускать.
Всего понемногу, мелькнуло у Харальда. Пусть посидит взаперти. Сегодня Сванхильд незачем бегать по крепости.
Убби Харальд искать не стал — просто вышел из женского дома и послал одного из стражников за своим хёрсиром.
Долго ждать ему не пришлось. Убби притопал со стороны ворот, встревоженный, хмурый.
— Что-то стряслось, ярл?
— Отойдем, — буркнул Харальд.
И повел Убби за женский дом, подальше от дорожки. Заявил, остановившись:
— Следовало тогда сунуть тебе сто марок вергельда. И распрощаться с тобой.
Убби изумленно выпучил глаза. Потом глянул на стоявший рядом женский дом. На лице появилось понимание.
— Она что-то натворила, ярл?
— Пыталась. — Харальд посмотрел в сторону фьорда. — Остальное спросишь у Рагнхильд сам. Её сестер я отправлю на торжище. Рабыни, которых она использовала, получат по шесть дюжин ударов кнутом. Пороть будет человек с твердой рукой. И слабой памятью.
Убби понимающе кивнул.
— Беда в том, что все это подстроила Рагнхильд. И её я тронуть не могу — из-за тебя.
— Ну… — пробормотал здоровяк. — Я её накажу, ярл. Порка всегда вправляет бабам мозги. Только слово, что ей дал, назад не возьму. Ты уж прости. Но на нашу свадьбу Рагнхильд ползком приползет. И потом я за ней пригляжу.
— На том и порешим, — согласился Харальд. — Кликни людей, пусть сгоняют рабов в одно место. Хочу, чтобы все видели, как кончают глупые рабыни, забывшие, кто их хозяин.
***
Её не выпускали. Бабка Маленя, стукнув в дверь, что-то сказала стражнику, и им занесли подносы с едой. Вечером с поварни прислали ещё пару подносов.
Рабыни, принесшие еду, в опочивальню не зашли. Подали бабке Малене подносы через порог — и дверь тут же захлопнулась.
Забава почти не ела, желанья не было. Платья тоже дошивать не стала, руки не поднимались. Хоть бабка и уговаривала её чем-то заняться.
Маленя в тот день была на диво разговорчива. Рассказывала без передышки, как жила то у одного хозяина, то у другого. Разок даже заговорила о Рагнхильд — напомнила Забаве, что беловолосая на Харальда глаз положила, оттуда все беды…
Забава сначала ходила по опочивальне. Затем, обессилев, легла на кровать. Повернулась лицом к стене и замерла.
Бабка, сидя на сундуке, продолжала негромко рассказывать о том, о сем. Под её тихую речь Забава размышляла.
