Я ненавидела себя за это. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной. Но стоило закрыть глаза, и я видела его лицо. Ощущала его пальцы на клавишах рядом с моими и обжигающее дыхание на своей шее. Слышала его шёпот в исповедальне.
Я была влюблена в него. Или мне только казалось? Может, это была не любовь, а страх? Может, я путала опасность с желанием? Я ни в чём не была уверена. Я лишь знала, что не могла думать ни о ком другом, кроме него.
Это безумие. Сумасшествие. Помешательство. Всё, что угодно, но только не любовь.
Каждую ночь я лежала и сжимала край простыни, вспоминая его угрозы и мои обещания. Я должна была шпионить для Дюбарри, или он напишет дяде, и меня вернут в Англию, к лорду Честеру. Вернут в клетку, из которой я сбежала. Но попав в зависимость от коварного иезуита, я уже не была так уверена, что брак со стариком такая уж клетка. Будучи женой лорда, я избавлюсь от цепей Дюбарри. Но избавлюсь ли я от страха? Ведь страх перед ним был сильнее. Сильнее отвращения к себе. И сильнее ненависти к тому, кем я становилась. Поэтому я, сжав покрепче шкатулку в кармане, пошла на ярмарку.
С первыми лучами солнца улицы Нортмора заполонили не только горожане, но и поселенцы со всей округи. Они шли с телегами, с корзинами, с детьми на руках. Кто-то тащил клетку с курами, кто-то вёл козу на верёвке. Шум поднимался такой, будто весь город проснулся и заговорил одновременно. И стоило мне только сделать шаг в сторону главной улицы, как меня сразу же поглотила волна из гомона и ароматов еды. Пахло жареным мясом, едким дымом, сладким мёдом и яблоками. Маленький городок собрал в себе сотни желающих поторговать, и зазывающие крики продавцов разлетались быстрее ветра. А ещё неугомонные дети чуть ли не сбивали с ног важно расхаживающих жён отцов-основателей. Те громко ругались на сорванцов, но тут же забывали о своём недовольстве, отвлекаясь то на изобилие товаров, то на скрипача, развлекающего толпу в центре импровизированной площади.
Я шла медленно, стараясь не привлекать внимания. Но меня замечали. Женщины провожали взглядами моё зелёное бархатное платье. Для ярмарки оно было слишком нарядным, но я хотела чувствовать себя защищённой. Бархат тяжело ложился на плечи, напоминая некую броню. Жаль, что она была всего лишь тканью, а не металлом. Я бы с удовольствием спрятала за ним своё сердце.
Мой муж ушёл затемно. Мирный договор с племенами держался на волоске, и ярмарка должна была стать неким примирением между нашими народами. Торговля всегда была связующим звеном даже в самых враждующих странах. Ведь там, где не помогает меч, монета — лучший гарант мира. Пусть и хрупкого, но мира. Поэтому было принято решение привлечь к ежегодной ярмарке и племена абенаков. Это, конечно, не все поддержали, но капитан Девоншир настоял, и совет сдался, одобрив инициативу по примирению. Правда, возложив всю ответственность на Уильяма.
Я слышала, как мой муж возился в прихожей, собираясь уходить. В то утро мне не спалось, но я не вышла его провожать, как обычно. Я просто не хотела встречаться с ним взглядом. Боялась разоблачения? Нет. Меня терзали другие мысли. Как отдать преподобному шкатулку и почему я такая гадина?
И вот, пройдя в самую гущу бойкой торговли, я принялась искать глазами Дюбарри. Его нигде не было. Разочарованно вздохнув, я подошла к лотку с яблоками. Рука машинально потянулась к спелым плодам. Взяв одно, я покрутила его и положила обратно. Продавщица, женщина румяная, как и её яблоки, начала было расхваливать свой товар, как за спиной раздался до боли знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть.
— Хороший день для ярмарки, не так ли, миссис Девоншир?
— Хороший, ваше преподобие, — на выдохе ответила я, медленно поворачиваясь.
Дюбарри смотрел на меня сверху вниз. Его глаза были спокойными, почти равнодушными. Но я знала эту маску. Под ней всегда скрывался холодный расчёт... И опасность, от которой у меня перехватывало дыхание. Мне нужно было ему улыбнуться. Ведь для всех это была случайная встреча. Нужно было... Но я лишь отвела взгляд. Осторожно вытащила шкатулку из кармана и лёгким, почти незаметным движением сунула ему в руку. Мои пальцы на секунду замерли, коснувшись его тёплой ладони. Натаниэль быстро убрал шкатулку в карман сутаны, разорвав это небрежное и такое опасное прикосновение. Опасное для нас двоих. Но никто не заметил. Парадокс... В толпе никто не смотрел на нас. Так много глаз, и все слепые.
— Не пропускайте воскресную службу, дитя моё, — улыбнувшись, довольно сказал Дюбарри.
— Не пропущу, ваше преподобие, — пообещала я, отходя от лотка с яблоками.
Его провожающий взгляд будто огнём жёг мне спину, а я, не разбирая дороги, чуть ли не бежала вдоль торговых рядов. Мне нужно было успокоиться. Прийти в себя. Спрятать дрожь в пальцах, которая появилась после того, как я коснулась его руки.
Иду... Иду... Иду, не оборачиваясь. И тут решив лишь раз. Всего лишь раз посмотреть назад, как со всего размаху врезаюсь в чью-то грудь. Господи! Голую грудь!
Ойкнув и прижав ладонь ко рту, я отскочила.
Передо мной стоял мужчина. Дикарь. До этого момента я видела дикарей лишь на гравюрах книг, а тут он стоял передо мной вживую!
Его кожа была смуглой, почти медной, и казалось, что она светится изнутри. Чёрные длинные волосы. Он не стягивал их, как наши мужчины, лентой, и они свободно падали на грудь и плечи, закрывая половину лица. Но глаза... Глаза были тёмными и такими глубокими, что я просто тонула в них, не в силах отвести взгляд. Господи, в его глазах не было холода, как у Дюбарри, и не было раболепия, как у Уильяма. В глазах дикаря я увидела свободу. Ту свободу, о которой мечтало моё сердце. Из всех знакомых мне мужчин только он смотрел на меня прямо, но без желания и осуждения. Он не оценивал меня, а просто смотрел. Смотрел с любопытством.
Как же он был прекрасен! В нём не было той аристократичной, выхолощенной красоты, какой обладал Дюбарри. Не было той благородной правильности, как у Уильяма. Он был другой — чужой по культуре, по вере, по нравам. Чужой во всём, что разделяло нас. Но почему-то я не чувствовала этой пропасти.
И эта улыбка. Сдержанная, но такая располагающая к себе, что я даже смутилась, опустив свой взгляд. Но лучше бы я этого не делала. Его полуголая грудь (всё-таки на нём было что-то похожее на рубаху) тяжело вздымалась, дразня меня. Так близко мужчину в таком виде я никогда не наблюдала.
«А он красивый», — эта мысль пришла неожиданно и осталась, не желая оставлять меня.
Наверно, я слишком долго стояла рядом с дикарём и не отрываясь рассматривала его, что мой взгляд перехватили. Я почувствовала это. Их колючие глаза впиваются мне в спину. Сделав шаг назад и став в полуоборот, я заметила миссис Смит и миссис Бишоп. Они стояли в десяти шагах, сложив руки на груди. Ребекка что-то шептала на ухо Маргарет. Они обе бегали глазами то на меня, то на дикаря. А через два ряда от них, у лотка с рыбой, замер Дюбарри. Он не делал вид, что смотрит в другую сторону, — его серые глаза сверлили меня. И в них я увидела ревность.
Он ревновал меня к дикарю! Не к мужу! К мужчине из другого мира! К мужчине, с которым у меня нет будущего.
Я отвернулась от них и с большим вызовом посмотрела на молодого абенака.
— Я, наверно, смущаю вас, так пристально рассматривая? — не надеясь, что он поймёт, спросила я.
— Нет, — лаконично ответил он на английском, чем вызвал моё удивление.
— Вы знаете наш язык, — уже улыбаясь, говорила я.
— Немного.
Немного... Он был немногословен. Всё больше рассматривал меня. Впрочем, как и я его. Но так дальше не могло продолжаться. Нортмор — маленький городок, можно сказать, деревня. И задержавшись у товаров дикарей, я уже вызвала волну осуждения и сплетен. Мне нужно было что-то купить, чтобы хоть как-то оправдать моё неприкрытое любопытство.
— Красивое, — сказала я, кивнув на ожерелье из белых ракушек.
Оно лежало на шкуре. Слишком простое для меня, но маленькие ракушки, нанизанные на тонкий шнурок, блестели на солнце всеми цветами радуги.
Мой незнакомец улыбнулся и без лишних слов протянул мне украшение.
— Возьми, — сказал он.
— Спасибо, — я достала пару шиллингов. — Вот, это всё, что у меня есть.
Красивый дикарь снова улыбнулся, замотав головой.
— Это подарок.
Я кивнула и, взяв из рук чужака ожерелье, спрятала его в карман. Больше стоять возле их товаров мне нельзя было. И так привлекла много внимания. Сдержанно улыбнувшись, я выпрямилась и пошла прочь от палатки. Но не успела завернуть за угол, как меня перехватили Ребекка Смит и Маргарет Бишоп. Эти две интригантки шли прямо на меня, противно хихикая. Я хотела сделать вид, что не заметила их, и проскочить через торговцев кухонной утварью, как голос жены мэра прозвучал, словно хлёсткая пощёчина, заставив меня дёрнуться:
— Миссис Девоншир!
Шумно выдохнув, я остановилась, ожидая их приближения. Если Ребекка Смит шла, хищно улыбаясь, готовая вот-вот больно укусить присущим только ей сарказмом, то миссис Бишоп, сжимая в ладони серебряный крест, смотрела на меня так, будто поймала за чем-то неподобающим богобоязненной христианке.
Как только они поравнялись со мной, я быстро приветствовала их, пропуская дальше. Но жёны хозяев Нортмора решили пообщаться.
— Какое красивое платье, — протянула Ребекка. — Но вам не кажется, что для ярмарки оно слишком нарядное?
— Не кажется, — ответила я холодно.
— А мне казалось, вы скромнее, — вставила миссис Бишоп. — Жена капитана не должна привлекать к себе столько внимания.
— Я не привлекаю ничье внимание, — парировала я, чувствуя, как начинаю нервничать в их обществе. — Разве что только ваше.
Ребекка усмехнулась, переводя взгляд на миссис Бишоп, а та — на неё. Они явно играли в свою игру, где я была мячом, который они перебрасывали друг другу, упражняясь в злословии.
— Мы просто заботимся о вас, дорогая, — сказала Ребекка. — В Нортморе все друг о друге заботятся.
— Я часто вижу вас в церкви одну, — добавила миссис Бишоп. — Это похвально. Но не слишком ли вы усердны в своих молитвах?
Стоило этой святоше открыть свой рот, как внутри меня закипала злость. Хотелось грубо бросить ей: «А это не твоё дело!», но вместо этого я натянула на лицо улыбку и, изображая смирение, проворковала:
— Я молюсь за мужа. Он каждый день рискует жизнью. И только моя молитва, возносимая в стенах церкви, хранит его.
Они молчали, бегая по мне своими хитрыми глазёнками. А я неспеша переводила взгляд то с одной, то на другую. Две хищницы. Две сплетницы. Две женщины, которые чувствовали, что я чем-то не похожа на них, и за это ещё сильнее ненавидели меня. За недели моего прибывания в Нортморе они не раз пытались испортить мне жизнь своими погаными языками, и в тот раз было так же.
Ребекка Смит растянула губы в неком подобии улыбки, правда это больше походило на оскал. Глазки её сузились до щёлочек, но при этом сверлили меня в упор, ловя каждую эмоцию на моём лице. И когда её терпение в ожидании моих ошибок лопнуло, жена мэра заявила:
— Мы знаем, что капитан Девоншир очень смелый человек. Жаль только, что его жена... — она не закончила, но я поняла.
Я с вызовом шагнула вперёд. Она не отступила. Лишь ещё больше ухмыльнулась, наслаждаясь тем, что попала в цель.
— Что? — спросила я, закипая от злости. — Что вы хотели сказать?
— Ничего существенного, — ехидно заговорила она. — Разве что вы замужем уже больше месяца, а так и не понесли.
А тут ещё и миссис Бишоп поджала довольно губы, бегая глазами по мне. И надо было им упасть на мои руки, сжимающие ожерелье. Я машинально вытащила его, чтобы хоть как-то отвлечь себя от неприятной мне компании. И это была моя самая огромная ошибка, которую они использовали против меня.
— А это что? — спросила она, кивая на ракушки. — Подарок дикаря?
Я не ответила. Пыталась дышать через раз, чтобы не сорваться криком на них.
— Вы разговаривали с ним, — словно змея шипела Ребекка. — Мы видели. Вы стояли и смотрели на этого дикаря. Вы, христианка бесстыжая, глазели на полуголого мужчину. Заметьте, чужого мужчину.
— А ваш муж знает, что вы так рьяно интересуетесь не только украшениями дикарей? — поддакивала миссис Бишоп, теребя свой крест.
Я почувствовала, как внутри разгорается настоящий пожар из негодования. Как же я устала от них. От их взглядов. От их намёков. От их лживых улыбок.
— Я не обязана отчитываться перед вами, — будто выплюнула я сквозь стиснутые зубы.
— Конечно, не обязаны, — усмехнулась Ребекка. — Мы просто беспокоимся о вашей репутации, дорогая. Жена капитана не должна...
— Что? — перебила я. — Что я не должна делать?
Она сделала паузу. Посмотрела на миссис Бишоп. Та кивнула.
— Не должна привлекать к себе столько внимания, — закончила Ребекка. — И не должна давать повода для сплетен.
Они будто нападали на меня. Не спрашивали, не болтали о пустяках, а обвиняли в грехах, о которых я сама ещё даже не успела подумать! А они успели! Старые склочницы! Во мне уже кипела не просто ярость, а желание их прибить на месте. Особенно миссис Смит. Её слова больше всего врезались в мою душу, оставляя зияющие раны. Таких гадких женщин я ещё не встречала. Даже моя бабушка уступала ей в злорадстве. Та творила свои пакости под лёгким соусом лицемерной заботы, приправляя их фальшивыми улыбками и приторными «я тебе добра желаю». А Ребекка даже не утруждалась скрывать своё удовольствие. Она била прямо в сердце, смакуя каждое слово, и наблюдала, как я корчусь от боли. В её глазах я видела не заботу, не беспокойство о репутации капитана — нет. Она просто наслаждалась. Ей нравилось унижать меня прилюдно, показывать всем, что я чужая, что мне здесь не место, что я всего лишь грязь, прилипшая к подолам их добродетельных юбок. И самое страшное — она верила, что имеет на это право. Что её долг — оберегать город от таких, как я. От неверных жён, от тех, кто приносит с собой ложь и разврат. А я молчала. Стояла и молчала, чувствуя, как ненависть разрывает меня изнутри. Мне хотелось закричать, броситься на неё, разодрать ей лицо, заставить захлебнуться собственной злобой. Но я не могла. Потому что если бы я ударила — она бы победила. Она ждала этого. Ждала, когда я сорвусь. Когда покажу своё истинное лицо. И тогда все её сплетни станут правдой. Тогда никто не поверит мне. Никогда.
— Сплетни? — я шагнула вперёд. — В этом городе сплетни распускаете только вы, миссис Смит.
Я замолчала не потому, что испугалась. Потому что поняла: они этого только и ждали. Они хотели, чтобы я сорвалась. Чтобы я сказала лишнее и дала им повод открыто выступить против меня. Но такого повода я им никогда не предоставлю.
Я медленно выдохнула, покрепче сжала ожерелье дикаря и как можно спокойнее сказала:
— А впрочем, чешите своими языками, ведь у вас это единственное развлечение, правда? И мне плевать, что там кто скажет.
И, развернувшись, я пошла, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Но их взгляды ещё долго впивались в мою спину. Правда, это уже не пугало меня так, как раньше.
После ярмарки лето словно покатилось с горы.
Я не замечала, как пролетали недели. Дни сливались в один однообразный поток, в котором я постепенно привыкала к Нортмору и его людям.
Я была влюблена в него. Или мне только казалось? Может, это была не любовь, а страх? Может, я путала опасность с желанием? Я ни в чём не была уверена. Я лишь знала, что не могла думать ни о ком другом, кроме него.
Это безумие. Сумасшествие. Помешательство. Всё, что угодно, но только не любовь.
Каждую ночь я лежала и сжимала край простыни, вспоминая его угрозы и мои обещания. Я должна была шпионить для Дюбарри, или он напишет дяде, и меня вернут в Англию, к лорду Честеру. Вернут в клетку, из которой я сбежала. Но попав в зависимость от коварного иезуита, я уже не была так уверена, что брак со стариком такая уж клетка. Будучи женой лорда, я избавлюсь от цепей Дюбарри. Но избавлюсь ли я от страха? Ведь страх перед ним был сильнее. Сильнее отвращения к себе. И сильнее ненависти к тому, кем я становилась. Поэтому я, сжав покрепче шкатулку в кармане, пошла на ярмарку.
С первыми лучами солнца улицы Нортмора заполонили не только горожане, но и поселенцы со всей округи. Они шли с телегами, с корзинами, с детьми на руках. Кто-то тащил клетку с курами, кто-то вёл козу на верёвке. Шум поднимался такой, будто весь город проснулся и заговорил одновременно. И стоило мне только сделать шаг в сторону главной улицы, как меня сразу же поглотила волна из гомона и ароматов еды. Пахло жареным мясом, едким дымом, сладким мёдом и яблоками. Маленький городок собрал в себе сотни желающих поторговать, и зазывающие крики продавцов разлетались быстрее ветра. А ещё неугомонные дети чуть ли не сбивали с ног важно расхаживающих жён отцов-основателей. Те громко ругались на сорванцов, но тут же забывали о своём недовольстве, отвлекаясь то на изобилие товаров, то на скрипача, развлекающего толпу в центре импровизированной площади.
Я шла медленно, стараясь не привлекать внимания. Но меня замечали. Женщины провожали взглядами моё зелёное бархатное платье. Для ярмарки оно было слишком нарядным, но я хотела чувствовать себя защищённой. Бархат тяжело ложился на плечи, напоминая некую броню. Жаль, что она была всего лишь тканью, а не металлом. Я бы с удовольствием спрятала за ним своё сердце.
Мой муж ушёл затемно. Мирный договор с племенами держался на волоске, и ярмарка должна была стать неким примирением между нашими народами. Торговля всегда была связующим звеном даже в самых враждующих странах. Ведь там, где не помогает меч, монета — лучший гарант мира. Пусть и хрупкого, но мира. Поэтому было принято решение привлечь к ежегодной ярмарке и племена абенаков. Это, конечно, не все поддержали, но капитан Девоншир настоял, и совет сдался, одобрив инициативу по примирению. Правда, возложив всю ответственность на Уильяма.
Я слышала, как мой муж возился в прихожей, собираясь уходить. В то утро мне не спалось, но я не вышла его провожать, как обычно. Я просто не хотела встречаться с ним взглядом. Боялась разоблачения? Нет. Меня терзали другие мысли. Как отдать преподобному шкатулку и почему я такая гадина?
И вот, пройдя в самую гущу бойкой торговли, я принялась искать глазами Дюбарри. Его нигде не было. Разочарованно вздохнув, я подошла к лотку с яблоками. Рука машинально потянулась к спелым плодам. Взяв одно, я покрутила его и положила обратно. Продавщица, женщина румяная, как и её яблоки, начала было расхваливать свой товар, как за спиной раздался до боли знакомый голос, заставивший меня вздрогнуть.
— Хороший день для ярмарки, не так ли, миссис Девоншир?
— Хороший, ваше преподобие, — на выдохе ответила я, медленно поворачиваясь.
Дюбарри смотрел на меня сверху вниз. Его глаза были спокойными, почти равнодушными. Но я знала эту маску. Под ней всегда скрывался холодный расчёт... И опасность, от которой у меня перехватывало дыхание. Мне нужно было ему улыбнуться. Ведь для всех это была случайная встреча. Нужно было... Но я лишь отвела взгляд. Осторожно вытащила шкатулку из кармана и лёгким, почти незаметным движением сунула ему в руку. Мои пальцы на секунду замерли, коснувшись его тёплой ладони. Натаниэль быстро убрал шкатулку в карман сутаны, разорвав это небрежное и такое опасное прикосновение. Опасное для нас двоих. Но никто не заметил. Парадокс... В толпе никто не смотрел на нас. Так много глаз, и все слепые.
— Не пропускайте воскресную службу, дитя моё, — улыбнувшись, довольно сказал Дюбарри.
— Не пропущу, ваше преподобие, — пообещала я, отходя от лотка с яблоками.
Его провожающий взгляд будто огнём жёг мне спину, а я, не разбирая дороги, чуть ли не бежала вдоль торговых рядов. Мне нужно было успокоиться. Прийти в себя. Спрятать дрожь в пальцах, которая появилась после того, как я коснулась его руки.
Иду... Иду... Иду, не оборачиваясь. И тут решив лишь раз. Всего лишь раз посмотреть назад, как со всего размаху врезаюсь в чью-то грудь. Господи! Голую грудь!
Ойкнув и прижав ладонь ко рту, я отскочила.
Передо мной стоял мужчина. Дикарь. До этого момента я видела дикарей лишь на гравюрах книг, а тут он стоял передо мной вживую!
Его кожа была смуглой, почти медной, и казалось, что она светится изнутри. Чёрные длинные волосы. Он не стягивал их, как наши мужчины, лентой, и они свободно падали на грудь и плечи, закрывая половину лица. Но глаза... Глаза были тёмными и такими глубокими, что я просто тонула в них, не в силах отвести взгляд. Господи, в его глазах не было холода, как у Дюбарри, и не было раболепия, как у Уильяма. В глазах дикаря я увидела свободу. Ту свободу, о которой мечтало моё сердце. Из всех знакомых мне мужчин только он смотрел на меня прямо, но без желания и осуждения. Он не оценивал меня, а просто смотрел. Смотрел с любопытством.
Как же он был прекрасен! В нём не было той аристократичной, выхолощенной красоты, какой обладал Дюбарри. Не было той благородной правильности, как у Уильяма. Он был другой — чужой по культуре, по вере, по нравам. Чужой во всём, что разделяло нас. Но почему-то я не чувствовала этой пропасти.
И эта улыбка. Сдержанная, но такая располагающая к себе, что я даже смутилась, опустив свой взгляд. Но лучше бы я этого не делала. Его полуголая грудь (всё-таки на нём было что-то похожее на рубаху) тяжело вздымалась, дразня меня. Так близко мужчину в таком виде я никогда не наблюдала.
«А он красивый», — эта мысль пришла неожиданно и осталась, не желая оставлять меня.
Наверно, я слишком долго стояла рядом с дикарём и не отрываясь рассматривала его, что мой взгляд перехватили. Я почувствовала это. Их колючие глаза впиваются мне в спину. Сделав шаг назад и став в полуоборот, я заметила миссис Смит и миссис Бишоп. Они стояли в десяти шагах, сложив руки на груди. Ребекка что-то шептала на ухо Маргарет. Они обе бегали глазами то на меня, то на дикаря. А через два ряда от них, у лотка с рыбой, замер Дюбарри. Он не делал вид, что смотрит в другую сторону, — его серые глаза сверлили меня. И в них я увидела ревность.
Он ревновал меня к дикарю! Не к мужу! К мужчине из другого мира! К мужчине, с которым у меня нет будущего.
Я отвернулась от них и с большим вызовом посмотрела на молодого абенака.
— Я, наверно, смущаю вас, так пристально рассматривая? — не надеясь, что он поймёт, спросила я.
— Нет, — лаконично ответил он на английском, чем вызвал моё удивление.
— Вы знаете наш язык, — уже улыбаясь, говорила я.
— Немного.
Немного... Он был немногословен. Всё больше рассматривал меня. Впрочем, как и я его. Но так дальше не могло продолжаться. Нортмор — маленький городок, можно сказать, деревня. И задержавшись у товаров дикарей, я уже вызвала волну осуждения и сплетен. Мне нужно было что-то купить, чтобы хоть как-то оправдать моё неприкрытое любопытство.
— Красивое, — сказала я, кивнув на ожерелье из белых ракушек.
Оно лежало на шкуре. Слишком простое для меня, но маленькие ракушки, нанизанные на тонкий шнурок, блестели на солнце всеми цветами радуги.
Мой незнакомец улыбнулся и без лишних слов протянул мне украшение.
— Возьми, — сказал он.
— Спасибо, — я достала пару шиллингов. — Вот, это всё, что у меня есть.
Красивый дикарь снова улыбнулся, замотав головой.
— Это подарок.
Я кивнула и, взяв из рук чужака ожерелье, спрятала его в карман. Больше стоять возле их товаров мне нельзя было. И так привлекла много внимания. Сдержанно улыбнувшись, я выпрямилась и пошла прочь от палатки. Но не успела завернуть за угол, как меня перехватили Ребекка Смит и Маргарет Бишоп. Эти две интригантки шли прямо на меня, противно хихикая. Я хотела сделать вид, что не заметила их, и проскочить через торговцев кухонной утварью, как голос жены мэра прозвучал, словно хлёсткая пощёчина, заставив меня дёрнуться:
— Миссис Девоншир!
Шумно выдохнув, я остановилась, ожидая их приближения. Если Ребекка Смит шла, хищно улыбаясь, готовая вот-вот больно укусить присущим только ей сарказмом, то миссис Бишоп, сжимая в ладони серебряный крест, смотрела на меня так, будто поймала за чем-то неподобающим богобоязненной христианке.
Как только они поравнялись со мной, я быстро приветствовала их, пропуская дальше. Но жёны хозяев Нортмора решили пообщаться.
— Какое красивое платье, — протянула Ребекка. — Но вам не кажется, что для ярмарки оно слишком нарядное?
— Не кажется, — ответила я холодно.
— А мне казалось, вы скромнее, — вставила миссис Бишоп. — Жена капитана не должна привлекать к себе столько внимания.
— Я не привлекаю ничье внимание, — парировала я, чувствуя, как начинаю нервничать в их обществе. — Разве что только ваше.
Ребекка усмехнулась, переводя взгляд на миссис Бишоп, а та — на неё. Они явно играли в свою игру, где я была мячом, который они перебрасывали друг другу, упражняясь в злословии.
— Мы просто заботимся о вас, дорогая, — сказала Ребекка. — В Нортморе все друг о друге заботятся.
— Я часто вижу вас в церкви одну, — добавила миссис Бишоп. — Это похвально. Но не слишком ли вы усердны в своих молитвах?
Стоило этой святоше открыть свой рот, как внутри меня закипала злость. Хотелось грубо бросить ей: «А это не твоё дело!», но вместо этого я натянула на лицо улыбку и, изображая смирение, проворковала:
— Я молюсь за мужа. Он каждый день рискует жизнью. И только моя молитва, возносимая в стенах церкви, хранит его.
Они молчали, бегая по мне своими хитрыми глазёнками. А я неспеша переводила взгляд то с одной, то на другую. Две хищницы. Две сплетницы. Две женщины, которые чувствовали, что я чем-то не похожа на них, и за это ещё сильнее ненавидели меня. За недели моего прибывания в Нортморе они не раз пытались испортить мне жизнь своими погаными языками, и в тот раз было так же.
Ребекка Смит растянула губы в неком подобии улыбки, правда это больше походило на оскал. Глазки её сузились до щёлочек, но при этом сверлили меня в упор, ловя каждую эмоцию на моём лице. И когда её терпение в ожидании моих ошибок лопнуло, жена мэра заявила:
— Мы знаем, что капитан Девоншир очень смелый человек. Жаль только, что его жена... — она не закончила, но я поняла.
Я с вызовом шагнула вперёд. Она не отступила. Лишь ещё больше ухмыльнулась, наслаждаясь тем, что попала в цель.
— Что? — спросила я, закипая от злости. — Что вы хотели сказать?
— Ничего существенного, — ехидно заговорила она. — Разве что вы замужем уже больше месяца, а так и не понесли.
А тут ещё и миссис Бишоп поджала довольно губы, бегая глазами по мне. И надо было им упасть на мои руки, сжимающие ожерелье. Я машинально вытащила его, чтобы хоть как-то отвлечь себя от неприятной мне компании. И это была моя самая огромная ошибка, которую они использовали против меня.
— А это что? — спросила она, кивая на ракушки. — Подарок дикаря?
Я не ответила. Пыталась дышать через раз, чтобы не сорваться криком на них.
— Вы разговаривали с ним, — словно змея шипела Ребекка. — Мы видели. Вы стояли и смотрели на этого дикаря. Вы, христианка бесстыжая, глазели на полуголого мужчину. Заметьте, чужого мужчину.
— А ваш муж знает, что вы так рьяно интересуетесь не только украшениями дикарей? — поддакивала миссис Бишоп, теребя свой крест.
Я почувствовала, как внутри разгорается настоящий пожар из негодования. Как же я устала от них. От их взглядов. От их намёков. От их лживых улыбок.
— Я не обязана отчитываться перед вами, — будто выплюнула я сквозь стиснутые зубы.
— Конечно, не обязаны, — усмехнулась Ребекка. — Мы просто беспокоимся о вашей репутации, дорогая. Жена капитана не должна...
— Что? — перебила я. — Что я не должна делать?
Она сделала паузу. Посмотрела на миссис Бишоп. Та кивнула.
— Не должна привлекать к себе столько внимания, — закончила Ребекка. — И не должна давать повода для сплетен.
Они будто нападали на меня. Не спрашивали, не болтали о пустяках, а обвиняли в грехах, о которых я сама ещё даже не успела подумать! А они успели! Старые склочницы! Во мне уже кипела не просто ярость, а желание их прибить на месте. Особенно миссис Смит. Её слова больше всего врезались в мою душу, оставляя зияющие раны. Таких гадких женщин я ещё не встречала. Даже моя бабушка уступала ей в злорадстве. Та творила свои пакости под лёгким соусом лицемерной заботы, приправляя их фальшивыми улыбками и приторными «я тебе добра желаю». А Ребекка даже не утруждалась скрывать своё удовольствие. Она била прямо в сердце, смакуя каждое слово, и наблюдала, как я корчусь от боли. В её глазах я видела не заботу, не беспокойство о репутации капитана — нет. Она просто наслаждалась. Ей нравилось унижать меня прилюдно, показывать всем, что я чужая, что мне здесь не место, что я всего лишь грязь, прилипшая к подолам их добродетельных юбок. И самое страшное — она верила, что имеет на это право. Что её долг — оберегать город от таких, как я. От неверных жён, от тех, кто приносит с собой ложь и разврат. А я молчала. Стояла и молчала, чувствуя, как ненависть разрывает меня изнутри. Мне хотелось закричать, броситься на неё, разодрать ей лицо, заставить захлебнуться собственной злобой. Но я не могла. Потому что если бы я ударила — она бы победила. Она ждала этого. Ждала, когда я сорвусь. Когда покажу своё истинное лицо. И тогда все её сплетни станут правдой. Тогда никто не поверит мне. Никогда.
— Сплетни? — я шагнула вперёд. — В этом городе сплетни распускаете только вы, миссис Смит.
Я замолчала не потому, что испугалась. Потому что поняла: они этого только и ждали. Они хотели, чтобы я сорвалась. Чтобы я сказала лишнее и дала им повод открыто выступить против меня. Но такого повода я им никогда не предоставлю.
Я медленно выдохнула, покрепче сжала ожерелье дикаря и как можно спокойнее сказала:
— А впрочем, чешите своими языками, ведь у вас это единственное развлечение, правда? И мне плевать, что там кто скажет.
И, развернувшись, я пошла, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Но их взгляды ещё долго впивались в мою спину. Правда, это уже не пугало меня так, как раньше.
Глава 16. Слухи
После ярмарки лето словно покатилось с горы.
Я не замечала, как пролетали недели. Дни сливались в один однообразный поток, в котором я постепенно привыкала к Нортмору и его людям.
