Море было серым, спокойным, будто замерло в ожидании. Чайки не кричали. Даже ветер стих. Только паруса лениво хлопали над головой, да где-то внизу переругивались матросы.
Всех пассажиров вывели наверх.
Женщины толпились у борта — грязные, измученные, в одинаковых серых платьях, давно не знавших стирки. От них воняло потом, мочой и тем самым, чем воняет от долго не мытых тел в закрытом помещении. Кислятиной. Этот запах поднимался из трюма вместе с ними, окутывая палубу липким облаком. Многие плакали, но тихо, без звука. Их плечи вздрагивали, и слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Другие смотрели в пустоту стеклянными глазами на безжизненных от усталости лицах. Они видели смерть и раньше. Может быть, не раз. Может быть, уже привыкли.
Матросы стояли поодаль, сняв шапки. Кто-то держал в руках концы канатов, кто-то просто замер, опустив головы. Капитан Хокинс в чистом камзоле и с Библией в руках встал у самого борта. Лицо его было серьёзным, но спокойным. Он видел это много раз. Для него смерть на корабле была не трагедией, а частью работы.
Тело девушки лежало на доске, прикрытое рваной простынёй. Кто-то положил ей на грудь полевой цветок. Правда, он был засохший, с облетевшими лепестками. Откуда он взялся на корабле, я не знала. Может быть, кто-то из женщин хранил его как память о доме. А может, сама покойница везла его в узелке как последнюю надежду на новую жизнь.
Я смотрела на цветок и думала: у неё больше не будет новой жизни. Никакой. Ни здесь, ни там. Только вода вокруг, холодная и равнодушная.
Дюбарри вышел вперёд.
Он появился из-за мачты, будто вырос из тени. Чёрная сутана сидела на нём идеально — ни складки, ни пятнышка. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти каменное. Серебряный крест блеснул на солнце, поймав луч и бросив его мне в глаза.
Я зажмурилась на секунду. Когда открыла их, Дюбарри уже стоял у тела, сложив руки на груди.
Он поднял глаза к небу. Все замолчали. Даже женщины перестали всхлипывать.
— Господи, прими душу рабы Твоей, — произнёс он на латыни. Голос — низкий, ровный, без дрожи. Он не срывался на крик, не завывал, как те священники, что отпевали мою мать. Он говорил спокойно, будто читал лекцию в университете. — Прости ей грехи вольные и невольные. Даруй покой в обителях Твоих.
Я смотрела на него и не узнавала того холодного человека за ужином. Сейчас он был священником. Настоящим. Верящим в то, что говорит. Или очень хорошо притворяющимся.
Но его глаза... Они оставались холодными. Даже когда он закрыл их для молитвы, мне казалось, что сквозь веки всё равно пробивается этот ледяной свет.
Матросы подняли доску. Тело тихо скользнуло в воду. Только всплеск, короткий, как вздох. И круги пошли по серой глади. Они расходились и расходились, пока не растаяли.
Женщины завыли.
Не все, но многие. Кто-то упал на колени, ударившись лбом о палубу. Кто-то крестился мелко, часто, бормоча что-то себе под нос. Одна из них — та самая, с длинными пальцами, воровка, о которой рассказывала Анна — вдруг громко, истерично засмеялась и тут же была ударена по щеке соседкой.
— Заткнись, дура! — прошипела та. — Не место здесь смеху.
Воровка замолчала. Но глаза у неё остались безумными.
Я стояла, вцепившись в поручни, и думала.
Ей повезло меньше, чем мне. Она спала в трюме, в гамаке, который раскачивался вместе с кораблём, мешая уснуть. Или на соломе, где копошились насекомые. Она пила мутную воду из общей бочки. Там иногда плавали какие-то червячки, но пили всё равно, потому что умирать от жажды страшнее. Она ела чёрствые сухари, которые крошились в руках, превращаясь в труху. Она кашляла, а матросы отталкивали её ногами, чтобы не мешалась под ногами.
А я плыла в отдельной каюте. Маленькой, душной, неудобной. Но моей.
Я спала на койке с жёстким матрасом, но чистым. Я пила воду из кувшина, который Анна наполняла каждое утро. Я ела те же сухари, но запивала их не из общей бочки, а из своей кружки.
Мне повезло. И от этого становилось стыдно.
Почему я, а не она? Чем я лучше? Тем, что умею говорить по-французски? Тем, что мой отец был бароном, а дядя — жадным толстосумом? Тем, что какой-то капитан Девоншир заплатил за мою каюту?
Ничем.
Просто удача. Слепая, глупая удача.
Дюбарри закончил молитву. Осенил себя широким крестом — с размахом, как делают католики. Капитан кивнул, и матросы начали расходиться. Женщины потянулись молча вниз, с опущенными головами. Их серые платья мелькали среди бочек и канатов, как тени.
Анна взяла меня под руку.
— Пойдёмте, мисс, — сказала она тихо. — Нечего здесь больше делать. Ветер свежеет, простудитесь.
Я кивнула, но не двинулась с места.
Ветер переменился. С моря потянуло солёной свежестью. И вдруг, сквозь этот солёный запах, я почувствовала другое. Тонкое. Цветочное. И когда-то знакомое.
Духи.
Я подняла голову и повернулась туда, откуда тянуло ароматом.
Дюбарри стоял у борта, спиной ко мне, и смотрел на воду. Ветер трепал полу его сутаны, прижимал ткань к ногам, обрисовывая фигуру. Волосы чуть растрепались и тёмная прядь упала на лоб. Он не поправил её.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он был красив. Я заметила это ещё за ужином, но сейчас, при дневном свете, его красота казалась почти пугающей. Правильные черты лица — ни одного лишнего изгиба. Высокий лоб. Тонкий нос. Чётко очерченные губы, но не жёсткие. И глаза. Эти серые глаза, которые видели больше, чем следовало.
Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Она открывается постепенно и её уже невозможно забыть.
В нём чувствовалась порода. Аристократ до мозга костей. Даже чёрная сутана не могла скрыть его осанку. Эту привычку держать спину прямой. И его скупые, точные жесты, как у человека, привыкшего командовать.
Я поймала себя на мысли, что рассматриваю его слишком долго. Что мне следовало бы уйти ещё минуту назад. Но ноги не слушались.
И в это мгновение моей слабости он обернулся.
Наши глаза встретились.
Он пристально смотрел на меня, словно изучал. И в какой-то момент в его глазах мелькнула насмешка. Будто знал, о чём я только что подумала. Будто прочитал мои мысли о нём. О его не слишком подходящей красоте для священнослужителя и о том, почему я всё ещё стою здесь.
Он не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь. И, о боже, в этом движении было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь палубу.
Я покраснела.
Кровь прилила к щекам так быстро, что я почувствовала жар. И, не дожидаясь, пока он скажет хоть слово, развернулась и почти побежала к каюте.
— Мисс! — крикнула Анна вдогонку. — Вы чего?
Я не ответила.
Влетев в каюту, я захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось так, что я слышала удары в висках. В груди всё сжималось то ли от быстрого бега, то ли от чего-то другого, чему я боялась дать имя.
Я закрыла глаза.
Передо мной стояли его серые глаза. Холодные. Опасные. И такие завораживающие.
— Господи, — прошептала я в темноту. — Что со мной происходит?
Я не знала. Но знала одно: этот человек будет мне сниться. И не только по ночам.
Он уже снился мне. Вчера. Позавчера. Каждую ночь после ужина.
И каждый раз я просыпалась с чувством, что падаю в пропасть.
А он стоял на краю и смотрел.
На пятнадцатый день меня укачало. Слабо, но противно. Кружилась голова. Воздух в каюте стал спертым, будто я задыхалась в сундуке.
Я выбралась на палубу.
Ночь опустилась на океан, скрывая за своими тучами плывущую по небу луну. Вода поблёскивала, будто играла с холодными нитями её света. Я встала у борта и закрыла глаза. Ветер играл с волосами, выбившимися из незамысловатой причёски. Так хотелось побыть одной. Ни мыслей... Ни страха... Ни этого противного комка в горле, который появлялся каждый раз, когда я вспоминала его взгляд.
Хотелось одиночества, но ночь рассудила иначе.
Закрыв глаза и наслаждаясь почти полной тишиной, я услышала шаги. Они были неспешными и уверенными. Мужчина не крался, а шёл так, будто эта палуба была его собственностью. И всё, что на ней находилось, включая меня, тоже принадлежало ему.
Я не обернулась. Знала, что это Дюбарри. Ветер донёс до меня аромат его духов раньше, чем я услышала шаги.
— Не спится, мисс Фицрой?
Его голос с лёгкой хрипотцой, от которой мурашки бежали по спине, раздался совсем рядом.
Я выдохнула и, открыв глаза, медленно повернулась.
Дюбарри стоял в двух шагах. Его чёрная сутана сливалась с темнотой и только бледное лицо будто светилось, отражая свет луны. Какое же оно было красивое, с правильными, почти женственными чертами. Невозможно было оторваться от него. Я будто заговоренная смотрела на мужчину в сутане и боялась пошевелиться. А он улыбался, но глаза оставались холодными. Без чувств... Без эмоций... Просто глаза. Серые, отливающие сталью глаза.
— Ваше преподобие, — произнесла я, стараясь сохранить спокойствие. За годы, проведённые в доме дяди, я научилась скрывать свои чувства и не показывать страх. — Вы меня напугали.
— Прошу прощения, — он шагнул ближе. — Я не хотел.
Лгал. Хотел... Хотел, чтобы я вздрогнула. Чтобы я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела.
Я молчала. Стояла, смотрела в его холодные глаза и молчала. Не знала, что сказать. Нет. Знала, но не решалась. Не решалась нарушить эту звенящую тишину между нами.
Он тоже молчал.
Мы стояли у борта. Ветер стих. Даже волны, казалось, замерли, прислушиваясь, что же мы скажем друг другу.
— Вы боитесь меня, — он ее спросил, а утвердил.
— Нет, — прошептала я, облизав пересохшие от ветра губы.
Или не от ветра, а от волнения?
Он безвучно усмехнулся, задержав на секунду взгляд на моих губах.
— Зря.
И его ладонь потянулась ко мне. Я даже не успела запротестовать, когда его холодные пальцы коснулись подбородка и, не спрашивая разрешения, приянули лицо к себе.
— Вы врёте, — сказал он, склоняясь. — И делаете это плохо.
Я смотрела в его серые глаза. Они были пустыми. Как океан в эту ночь. Ни дна. Ни берега. И в то же время в них было что-то такое, от чего хотелось смотреть вечно.
— Отпустите, — еле слышно сказала я.
— Отпущу, — он не убрал руку, не отпустил меня, а наоборот, сам подошел вплотную. — Когда скажете правду.
— Какую? — спросила я, а сама уже дрожала от совсем непонятного и до этого незнакомого мне ощущения.
Тело горело. Сердце колотилось. Дыхание срывалось, от чего начинало темнеть в глазах. Я буквально задыхалась! Но не могла оторваться от него. Не могла сбежать. Ноги не слушались. Я стояла и смотрела в его холодные глаза, как мышь перед змеей.
— Почему вы на этом корабле? Кто вы на самом деле? И почему я видел вас на балу у графини Ричмонд?
Меня будто окатили холодной водой. Сердце, колотившееся будто сумасшедшее, замерло на мгновение и оборвалось куда-то вниз.
Он знал. Знал с самого начала. С первой минуты, как увидел меня на палубе.
— Вы ошиблись, ваше преподобие, — с трудом выдавила я, растягивая губы в сдержанной улыбке. — Я дочь адвоката.
Дюбарри убрал руку и, отступив на шаг, довольно ухмыльнулся.
— Хорошо, — сказал он, скользя по мне оценивающим взглядом. — Продолжайте врать. Мне даже интересно, как долго вы сможете водить всех за нос. Вы аристократка до мозга костей. В вас не просто угадывается порода, она прямо кричит во всем: от манеры держаться до улыбки.
Я ощущала на себе его пристальный взгляд, который словно прожигал меня насквозь. Он, казалось, читал мои мысли. Но подтверждать его уверенность в отношении моего происхождения я не собиралась. Нужно было как-то отвлечь его преподобие от моего прошлого, и я не придумала ничего лучше, как самой задать каверзный вопрос.
— Расскажите, как так получилось, что вас отправили простым священником в колонии?
Улыбка мигом исчезла с его лица, уступив место удивлению. Видно было, что Дюбарри не ожидал такого поворота. Он думал, я запуганная девушка, которой можно управлять. Но ошибся. За океан плыли не по собственному желанию. Туда либо гнала нужда, либо ссылка. И судя по тому, что преподобный Дюбарри был направлен простым священником при его-то сане и происхождении, говорило о многом. Кому-то он перешел дорогу или помешал. Так что и у него были свои секреты. Вопрос был лишь в том, чьи секреты опаснее.
— А вы не глупы, дочь моя. — С неохотой признал он. — Хотите знать, почему меня отправили в колонии обращать в истинную веру дикарей?
Дюбарри с хищной ухмылкой ждал моего ответа, приняв правила игры: вопросы-ответы. И я не заставила его долго ждать. Сделав шаг вперёд, посмотрела прямо в его холодные серые глаза и уже не увидела в них превосходства. Только интерес. Живой, мужской интерес. Так же на меня смотрел лорд Честер на приеме у графини Ричмонд.
— Да, хочу, — твёрдо сказала я.
— Наверно, потому что я в нашем ордене самый лучший, — спокойно сказал он. — Дикари не знают Христа. Не знают церкви. Молятся деревьям, камням, ветру. Моя задача — принести им свет.
— А если они не захотят?
Дюбарри снова улыбнулся, а глаза жутко блеснули, отражая уходящий за тучу лунный свет.
— Захотят, — ответил он. — У меня богатый опыт убеждения.
Его преподобие говорил о дикарях, но я слышала другое. Он завуалированно говорил обо мне.
— И давно вы занимаетесь подобным убеждением? — сощурившись, спросила я, чувствуя как мои тайны становятся для него открытой книгой.
Дюбарри меня читал. Читал по глазам, улыбке, тембру голоса. Он видел мою ложь так же легко, как я его. Мы оба что-то недоговаривали и знали об этом, но продолжали играть в игру слов, правила которой известны только нам.
— Достаточно, — сложил он руки на груди. — Чтобы понимать, когда человек говорит правду, а когда нет.
И снова выжидающе молчание, кто первым признается в своей лжи.
И в этот момент молчаливой тишины луна опять выглянула из-за туч. Серебряный свет упал на лицо священника, обрисовав его аристократичные черты. Такой красивый и такой опасный. Нужно было ещё тогда развернуться и уйти, но я осталась. Осталась притянутая, словно мотылёк, огнем его опасного обаяния.
— Dans vos yeux, ma perdition, ma chere*, — сказал он вдруг на французском.
Я не успела подумать. Язык повернулся сам.
— N'exagerez pas, Monsieur*. — прошептала я на французском и отступила.
Момент был довольно интимный. Он был слишком близко. Я ощущала жар его тела даже через одежду. А его прерывистое дыхание щекотало мне щеку. Было и приятно, и неприятно одновременно.
— Ну, вот и выдали себя, — хищно заметил он, возвращаясь на английский. — Похвально для дочери адвоката, не так ли? А вот для леди Глостер очень плохо.
Я попалась и так глупо. Нужно было как-то выкручиваться из сложившейся ситуации. А в голову снова ничего не шло, разве что правда.
— Моя мать была француженкой, — выдохнула я.
Я пыталась сохранить невозмутимое лицо. Даже улыбнулась — через силу, страх и желание бежать.
— Мы играем с вами, ma chere*, в одну и ту же игру — подытожил Дюбарри, расплываясь в улыбке, словно сытый кот.
Всех пассажиров вывели наверх.
Женщины толпились у борта — грязные, измученные, в одинаковых серых платьях, давно не знавших стирки. От них воняло потом, мочой и тем самым, чем воняет от долго не мытых тел в закрытом помещении. Кислятиной. Этот запах поднимался из трюма вместе с ними, окутывая палубу липким облаком. Многие плакали, но тихо, без звука. Их плечи вздрагивали, и слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. Другие смотрели в пустоту стеклянными глазами на безжизненных от усталости лицах. Они видели смерть и раньше. Может быть, не раз. Может быть, уже привыкли.
Матросы стояли поодаль, сняв шапки. Кто-то держал в руках концы канатов, кто-то просто замер, опустив головы. Капитан Хокинс в чистом камзоле и с Библией в руках встал у самого борта. Лицо его было серьёзным, но спокойным. Он видел это много раз. Для него смерть на корабле была не трагедией, а частью работы.
Тело девушки лежало на доске, прикрытое рваной простынёй. Кто-то положил ей на грудь полевой цветок. Правда, он был засохший, с облетевшими лепестками. Откуда он взялся на корабле, я не знала. Может быть, кто-то из женщин хранил его как память о доме. А может, сама покойница везла его в узелке как последнюю надежду на новую жизнь.
Я смотрела на цветок и думала: у неё больше не будет новой жизни. Никакой. Ни здесь, ни там. Только вода вокруг, холодная и равнодушная.
Дюбарри вышел вперёд.
Он появился из-за мачты, будто вырос из тени. Чёрная сутана сидела на нём идеально — ни складки, ни пятнышка. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, почти каменное. Серебряный крест блеснул на солнце, поймав луч и бросив его мне в глаза.
Я зажмурилась на секунду. Когда открыла их, Дюбарри уже стоял у тела, сложив руки на груди.
Он поднял глаза к небу. Все замолчали. Даже женщины перестали всхлипывать.
— Господи, прими душу рабы Твоей, — произнёс он на латыни. Голос — низкий, ровный, без дрожи. Он не срывался на крик, не завывал, как те священники, что отпевали мою мать. Он говорил спокойно, будто читал лекцию в университете. — Прости ей грехи вольные и невольные. Даруй покой в обителях Твоих.
Я смотрела на него и не узнавала того холодного человека за ужином. Сейчас он был священником. Настоящим. Верящим в то, что говорит. Или очень хорошо притворяющимся.
Но его глаза... Они оставались холодными. Даже когда он закрыл их для молитвы, мне казалось, что сквозь веки всё равно пробивается этот ледяной свет.
Матросы подняли доску. Тело тихо скользнуло в воду. Только всплеск, короткий, как вздох. И круги пошли по серой глади. Они расходились и расходились, пока не растаяли.
Женщины завыли.
Не все, но многие. Кто-то упал на колени, ударившись лбом о палубу. Кто-то крестился мелко, часто, бормоча что-то себе под нос. Одна из них — та самая, с длинными пальцами, воровка, о которой рассказывала Анна — вдруг громко, истерично засмеялась и тут же была ударена по щеке соседкой.
— Заткнись, дура! — прошипела та. — Не место здесь смеху.
Воровка замолчала. Но глаза у неё остались безумными.
Я стояла, вцепившись в поручни, и думала.
Ей повезло меньше, чем мне. Она спала в трюме, в гамаке, который раскачивался вместе с кораблём, мешая уснуть. Или на соломе, где копошились насекомые. Она пила мутную воду из общей бочки. Там иногда плавали какие-то червячки, но пили всё равно, потому что умирать от жажды страшнее. Она ела чёрствые сухари, которые крошились в руках, превращаясь в труху. Она кашляла, а матросы отталкивали её ногами, чтобы не мешалась под ногами.
А я плыла в отдельной каюте. Маленькой, душной, неудобной. Но моей.
Я спала на койке с жёстким матрасом, но чистым. Я пила воду из кувшина, который Анна наполняла каждое утро. Я ела те же сухари, но запивала их не из общей бочки, а из своей кружки.
Мне повезло. И от этого становилось стыдно.
Почему я, а не она? Чем я лучше? Тем, что умею говорить по-французски? Тем, что мой отец был бароном, а дядя — жадным толстосумом? Тем, что какой-то капитан Девоншир заплатил за мою каюту?
Ничем.
Просто удача. Слепая, глупая удача.
Дюбарри закончил молитву. Осенил себя широким крестом — с размахом, как делают католики. Капитан кивнул, и матросы начали расходиться. Женщины потянулись молча вниз, с опущенными головами. Их серые платья мелькали среди бочек и канатов, как тени.
Анна взяла меня под руку.
— Пойдёмте, мисс, — сказала она тихо. — Нечего здесь больше делать. Ветер свежеет, простудитесь.
Я кивнула, но не двинулась с места.
Ветер переменился. С моря потянуло солёной свежестью. И вдруг, сквозь этот солёный запах, я почувствовала другое. Тонкое. Цветочное. И когда-то знакомое.
Духи.
Я подняла голову и повернулась туда, откуда тянуло ароматом.
Дюбарри стоял у борта, спиной ко мне, и смотрел на воду. Ветер трепал полу его сутаны, прижимал ткань к ногам, обрисовывая фигуру. Волосы чуть растрепались и тёмная прядь упала на лоб. Он не поправил её.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он был красив. Я заметила это ещё за ужином, но сейчас, при дневном свете, его красота казалась почти пугающей. Правильные черты лица — ни одного лишнего изгиба. Высокий лоб. Тонкий нос. Чётко очерченные губы, но не жёсткие. И глаза. Эти серые глаза, которые видели больше, чем следовало.
Он был красив той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Она открывается постепенно и её уже невозможно забыть.
В нём чувствовалась порода. Аристократ до мозга костей. Даже чёрная сутана не могла скрыть его осанку. Эту привычку держать спину прямой. И его скупые, точные жесты, как у человека, привыкшего командовать.
Я поймала себя на мысли, что рассматриваю его слишком долго. Что мне следовало бы уйти ещё минуту назад. Но ноги не слушались.
И в это мгновение моей слабости он обернулся.
Наши глаза встретились.
Он пристально смотрел на меня, словно изучал. И в какой-то момент в его глазах мелькнула насмешка. Будто знал, о чём я только что подумала. Будто прочитал мои мысли о нём. О его не слишком подходящей красоте для священнослужителя и о том, почему я всё ещё стою здесь.
Он не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь. И, о боже, в этом движении было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь палубу.
Я покраснела.
Кровь прилила к щекам так быстро, что я почувствовала жар. И, не дожидаясь, пока он скажет хоть слово, развернулась и почти побежала к каюте.
— Мисс! — крикнула Анна вдогонку. — Вы чего?
Я не ответила.
Влетев в каюту, я захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось так, что я слышала удары в висках. В груди всё сжималось то ли от быстрого бега, то ли от чего-то другого, чему я боялась дать имя.
Я закрыла глаза.
Передо мной стояли его серые глаза. Холодные. Опасные. И такие завораживающие.
— Господи, — прошептала я в темноту. — Что со мной происходит?
Я не знала. Но знала одно: этот человек будет мне сниться. И не только по ночам.
Он уже снился мне. Вчера. Позавчера. Каждую ночь после ужина.
И каждый раз я просыпалась с чувством, что падаю в пропасть.
А он стоял на краю и смотрел.
Глава 5. Человек в сутане
На пятнадцатый день меня укачало. Слабо, но противно. Кружилась голова. Воздух в каюте стал спертым, будто я задыхалась в сундуке.
Я выбралась на палубу.
Ночь опустилась на океан, скрывая за своими тучами плывущую по небу луну. Вода поблёскивала, будто играла с холодными нитями её света. Я встала у борта и закрыла глаза. Ветер играл с волосами, выбившимися из незамысловатой причёски. Так хотелось побыть одной. Ни мыслей... Ни страха... Ни этого противного комка в горле, который появлялся каждый раз, когда я вспоминала его взгляд.
Хотелось одиночества, но ночь рассудила иначе.
Закрыв глаза и наслаждаясь почти полной тишиной, я услышала шаги. Они были неспешными и уверенными. Мужчина не крался, а шёл так, будто эта палуба была его собственностью. И всё, что на ней находилось, включая меня, тоже принадлежало ему.
Я не обернулась. Знала, что это Дюбарри. Ветер донёс до меня аромат его духов раньше, чем я услышала шаги.
— Не спится, мисс Фицрой?
Его голос с лёгкой хрипотцой, от которой мурашки бежали по спине, раздался совсем рядом.
Я выдохнула и, открыв глаза, медленно повернулась.
Дюбарри стоял в двух шагах. Его чёрная сутана сливалась с темнотой и только бледное лицо будто светилось, отражая свет луны. Какое же оно было красивое, с правильными, почти женственными чертами. Невозможно было оторваться от него. Я будто заговоренная смотрела на мужчину в сутане и боялась пошевелиться. А он улыбался, но глаза оставались холодными. Без чувств... Без эмоций... Просто глаза. Серые, отливающие сталью глаза.
— Ваше преподобие, — произнесла я, стараясь сохранить спокойствие. За годы, проведённые в доме дяди, я научилась скрывать свои чувства и не показывать страх. — Вы меня напугали.
— Прошу прощения, — он шагнул ближе. — Я не хотел.
Лгал. Хотел... Хотел, чтобы я вздрогнула. Чтобы я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела.
Я молчала. Стояла, смотрела в его холодные глаза и молчала. Не знала, что сказать. Нет. Знала, но не решалась. Не решалась нарушить эту звенящую тишину между нами.
Он тоже молчал.
Мы стояли у борта. Ветер стих. Даже волны, казалось, замерли, прислушиваясь, что же мы скажем друг другу.
— Вы боитесь меня, — он ее спросил, а утвердил.
— Нет, — прошептала я, облизав пересохшие от ветра губы.
Или не от ветра, а от волнения?
Он безвучно усмехнулся, задержав на секунду взгляд на моих губах.
— Зря.
И его ладонь потянулась ко мне. Я даже не успела запротестовать, когда его холодные пальцы коснулись подбородка и, не спрашивая разрешения, приянули лицо к себе.
— Вы врёте, — сказал он, склоняясь. — И делаете это плохо.
Я смотрела в его серые глаза. Они были пустыми. Как океан в эту ночь. Ни дна. Ни берега. И в то же время в них было что-то такое, от чего хотелось смотреть вечно.
— Отпустите, — еле слышно сказала я.
— Отпущу, — он не убрал руку, не отпустил меня, а наоборот, сам подошел вплотную. — Когда скажете правду.
— Какую? — спросила я, а сама уже дрожала от совсем непонятного и до этого незнакомого мне ощущения.
Тело горело. Сердце колотилось. Дыхание срывалось, от чего начинало темнеть в глазах. Я буквально задыхалась! Но не могла оторваться от него. Не могла сбежать. Ноги не слушались. Я стояла и смотрела в его холодные глаза, как мышь перед змеей.
— Почему вы на этом корабле? Кто вы на самом деле? И почему я видел вас на балу у графини Ричмонд?
Меня будто окатили холодной водой. Сердце, колотившееся будто сумасшедшее, замерло на мгновение и оборвалось куда-то вниз.
Он знал. Знал с самого начала. С первой минуты, как увидел меня на палубе.
— Вы ошиблись, ваше преподобие, — с трудом выдавила я, растягивая губы в сдержанной улыбке. — Я дочь адвоката.
Дюбарри убрал руку и, отступив на шаг, довольно ухмыльнулся.
— Хорошо, — сказал он, скользя по мне оценивающим взглядом. — Продолжайте врать. Мне даже интересно, как долго вы сможете водить всех за нос. Вы аристократка до мозга костей. В вас не просто угадывается порода, она прямо кричит во всем: от манеры держаться до улыбки.
Я ощущала на себе его пристальный взгляд, который словно прожигал меня насквозь. Он, казалось, читал мои мысли. Но подтверждать его уверенность в отношении моего происхождения я не собиралась. Нужно было как-то отвлечь его преподобие от моего прошлого, и я не придумала ничего лучше, как самой задать каверзный вопрос.
— Расскажите, как так получилось, что вас отправили простым священником в колонии?
Улыбка мигом исчезла с его лица, уступив место удивлению. Видно было, что Дюбарри не ожидал такого поворота. Он думал, я запуганная девушка, которой можно управлять. Но ошибся. За океан плыли не по собственному желанию. Туда либо гнала нужда, либо ссылка. И судя по тому, что преподобный Дюбарри был направлен простым священником при его-то сане и происхождении, говорило о многом. Кому-то он перешел дорогу или помешал. Так что и у него были свои секреты. Вопрос был лишь в том, чьи секреты опаснее.
— А вы не глупы, дочь моя. — С неохотой признал он. — Хотите знать, почему меня отправили в колонии обращать в истинную веру дикарей?
Дюбарри с хищной ухмылкой ждал моего ответа, приняв правила игры: вопросы-ответы. И я не заставила его долго ждать. Сделав шаг вперёд, посмотрела прямо в его холодные серые глаза и уже не увидела в них превосходства. Только интерес. Живой, мужской интерес. Так же на меня смотрел лорд Честер на приеме у графини Ричмонд.
— Да, хочу, — твёрдо сказала я.
— Наверно, потому что я в нашем ордене самый лучший, — спокойно сказал он. — Дикари не знают Христа. Не знают церкви. Молятся деревьям, камням, ветру. Моя задача — принести им свет.
— А если они не захотят?
Дюбарри снова улыбнулся, а глаза жутко блеснули, отражая уходящий за тучу лунный свет.
— Захотят, — ответил он. — У меня богатый опыт убеждения.
Его преподобие говорил о дикарях, но я слышала другое. Он завуалированно говорил обо мне.
— И давно вы занимаетесь подобным убеждением? — сощурившись, спросила я, чувствуя как мои тайны становятся для него открытой книгой.
Дюбарри меня читал. Читал по глазам, улыбке, тембру голоса. Он видел мою ложь так же легко, как я его. Мы оба что-то недоговаривали и знали об этом, но продолжали играть в игру слов, правила которой известны только нам.
— Достаточно, — сложил он руки на груди. — Чтобы понимать, когда человек говорит правду, а когда нет.
И снова выжидающе молчание, кто первым признается в своей лжи.
И в этот момент молчаливой тишины луна опять выглянула из-за туч. Серебряный свет упал на лицо священника, обрисовав его аристократичные черты. Такой красивый и такой опасный. Нужно было ещё тогда развернуться и уйти, но я осталась. Осталась притянутая, словно мотылёк, огнем его опасного обаяния.
— Dans vos yeux, ma perdition, ma chere*, — сказал он вдруг на французском.
Я не успела подумать. Язык повернулся сам.
— N'exagerez pas, Monsieur*. — прошептала я на французском и отступила.
Момент был довольно интимный. Он был слишком близко. Я ощущала жар его тела даже через одежду. А его прерывистое дыхание щекотало мне щеку. Было и приятно, и неприятно одновременно.
— Ну, вот и выдали себя, — хищно заметил он, возвращаясь на английский. — Похвально для дочери адвоката, не так ли? А вот для леди Глостер очень плохо.
Я попалась и так глупо. Нужно было как-то выкручиваться из сложившейся ситуации. А в голову снова ничего не шло, разве что правда.
— Моя мать была француженкой, — выдохнула я.
Я пыталась сохранить невозмутимое лицо. Даже улыбнулась — через силу, страх и желание бежать.
— Мы играем с вами, ma chere*, в одну и ту же игру — подытожил Дюбарри, расплываясь в улыбке, словно сытый кот.
