Будь у меня все мои платья из Глостер-холла, они бы туда все вместились. Но всё моё приданное было на мне. Признаться, моё отражение в зеркале над умывальником меня напугало. Несколько недель в море сделали своё дело. От благородной леди остались только ладони без мозолей. Моя бледная кожа приобрела загар простолюдинки. Ну, может, в тот момент это было и к лучшему. На беззащитную девушку я не походила. Не то чтобы я сомневалась в Девоншире как в джентльмене, но он всё-таки был мужчиной, и мне предстояло провести с ним невенчанной наедине ещё как минимум день и ночь.
— А вы, сэр ... , — пыталась я задать вопрос, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он перебил меня с еле заметной улыбкой.
— Я буду спать в своём кабинете. И, мисс Фицрой, я не насилую женщин, — спокойно сказал он. — И после нашей свадьбы вы сами придёте, когда захотите или будете готовы.
Я стыдливо опустила глаза. Мои щёки пылали, будто их прижгли огнём. Было так неловко.
— А если я не приду, сэр.
— Настаивать я не буду, — уверенно сказал он, подойдя ближе ко мне и заглянув прямо в глаза, будто искал другие ответы. Те, что говорит сердце, а не язык. — Завтра на рассвете нас обвенчают. Праздник придётся отложить.
— Почему?
Глупый вопрос. Я не испытала ни разочарования, ни огорчения по этому поводу. Мне хотелось как можно дольше не встречаться с местными жителями. Привыкнуть, что ли? Не знаю. Но когда Девоншир сообщил еще и о своем отъезде, у меня будто камень с плеч свалился. Осталось только выдохнуть и обдумать, как жить в этом захолустье. И не просто жить, а искренне верить в своё счастье.
— Дикари сожгли плантацию табака мистера Маклеода. Сэр Смит, наш старейшина города, отправился на переговоры и не вернулся. Так что мне следует сразу после венчания отправиться к нему на помощь, — пояснил жених и тут же добавил, будто забыл сказать что-то важное. — Но вы не переживайте. С вами останется миссис Браун.
А я не переживала. По крайней мере, из-за того, что могла овдоветь так и не став женой по-настоящему. Мои переживания были в другом...
Капитан Девоншир раскланялся, пожелав мне хорошо отдохнуть перед обедом, и вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Я осталась одна.
Прошлась по комнате. Потрогала полог. Посмотрела в окно.
Ветер медленно покачивал стебли брюквы на грядках и летел дальше к частоколу, унося мои мысли с собой.
Я смотрела на ровные, вкопанные в землю брёвна и думала: «А ведь там, за этим забором, живут дикари. Те самые, о которых говорил Дюбарри. И те самые, что сожгли дотла плантацию некого Маклеода. И в безопасности ли я за этим частоколом?».
Я вздрогнула. Не от холода. И не от страха перед враждебными дикарями. Я дрожала от мысли, что он тоже здесь. Совсем рядом. В этом городе... И от него невозможно скрыться ни за одним забором. Он всюду найдёт меня, потому что давно живёт в моих мыслях.
— Не думай о нём, — шептала я, быстро вытирая выступившие на глаза слезы. — Не думай, пожалуйста. Ты завтра станешь женой... А ты... А ты...
А я мечтала о другом мужчине. И самое ужасное, что этот мужчина был вдвойне недоступен мне.
Я была чужой невестой.
Я должна была стать чужой женой.
А он был священником.
Грех. Но какой желанный грех...
Я стояла перед алтарём. Глаза были опухшие. Я сказала бы, что проплакала всю ночь, но это не так. Всю ночь я просидела в полном молчании на супружеском ложе, пытаясь представить нас с Девонширом. Но у меня ничего не получалось. Мыслями я возвращалась к Натаниэлю. Любовь с ним в моих фантазиях была красива и естественна. Только с Уильямом я была несчастной женой.
Рассвет принес мне в спальню не только клубы пыли, играющие в лучах солнца, но и миссис Браун с подвенечным платьем. Платье её покойной дочери. Многообещающее начало семейной жизни... Не правда ли?
И вот я стояла в синем выцветшем платье перед лицом господа нашего Иисуса Христа. Рядом — капитан Девоншир. Он был в чистом мундире, при шпаге. Такой высокий, красивый, но чужой.
В церкви было непривычно пусто. Только несколько солдат из гарнизона, миссис Браун. Капитан приставил её служанкой ко мне. И ещё какие-то люди, чьих лиц я не запомнила.
Ни родных, ни друзей. Никто не плакал от счастья. Никто не бросал цветы. До этого момента я не представляла, что свадьба может быть такой печальной. Но с другой стороны, чего я ждала, сбежав из дома в неизвестность?
Я пыталась как-то отвлечь себя от этой скорее траурной, чем свадебной церемонии. Думала о хорошем. Вспоминала сюжеты из маминых книг... Но стоило поднять глаза, и земля уходила из-под ног. И всё потому что нас в этой церкви было трое.
Я, капитан и священник.
Дюбарри стоял у алтаря в своей чёрной сутане. Его лицо было спокойное и невозмутимое. Глаза холодные. Впрочем, как всегда... За месяцы на корабле, я привыкла к нему такому загадочному и оттого такому желанному.
Его преподобие смотрел на меня, но я не чувствовала его взгляда. Он был пустым... Как у человека, который провёл сотни таких церемоний и не помнит ни одной.
— Возьмитесь за руки, — сказал он.
Капитан взял мою ладонь в свою тёплую, сухую и надёжную. Да, надёжную. Почему-то я ощутила это, как только Уильям коснулся меня. Он сделал это с такой осторожной нежностью, что мне захотелось выдернуть свою руку с непривычки. Мужчины так никогда не касались меня. Отец... Я не помню. Он вечно курил в своём кабинете или отсутствовал. Дядя... Этот только хватал зло и больно за локоть, таская меня туда-сюда и вопя, какая я неблагодарная. Лорд Честер... Его рука оставила лишь брезгливость. Липкий, грязный след на моем запястье, который я долго отмывала после бала в тазу. Натаниэль... Он не касался рукой. Он коснулся кончиками пальцев лица. Он коснулся моей души... Он запалил во мне искру, которая разгорелась в пожар. Но это была не надёжность. Не защита. Эта была просто страсть...
Я еле заметно выдохнула и посмотрела на Дюбарри. Он смотрел на нас. Ни улыбки. Ни намёка на то, что между нами что-то было. И я вдруг подумала: а было ли? Или я всё придумала? Те взгляды, те прикосновения, тот разговор в каюте... Может быть, мне только показалось, что он чувствует то же, что и я?
Дюбарри начал читать молитву. Голос его звучал ровно и монотонно. Слова лились, как вода. Только я не слушала. Я смотрела на его губы. На его руки, которые держали молитвенник. На его пальцы... Длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями.
«Aucun Saint ne peut resister a vous, ma chere*», — всплыло в голове.
Я зажмурилась, пытаясь выбросить его голос из моей головы, но он тут же вернулся рвущим в клочья душу вопросом:
— Согласна ли ты, Элис Фицрой, взять в мужья капитана Уильяма Девоншира?
Я открыла глаза. Мир плыл. Земля уходила из-под ног. Он смотрел на меня. Ульям смотрел на меня. И все смотрели на меня. Я ощущала их взгляды спиной. Все ждали только моего ответа. А мне хотелось провалиться сквозь землю. Господи, туда мне и дорога! Я хотела только одного. Я жаждала сказать «да», но другому человеку. Если бы на нем не было рясы... Если бы... Но Натаниэль... Преподобный Натаниэль Дюбарри. И я, сглотнув слюню, прошептала:
— Согласна.
На удивление, мой голос не дрогнул, и никто не услышал в нем терзающую меня боль. Для всех мое промедление было лишь привычным волнением невесты. Такое бывает, не правда ли?
И капитан не услышал. Он сжал мою руку и улыбнулся. Дюбарри медленно перевёл взгляд на него. И в этот момент... Всего на секунду... Я увидела то, чего не должна была видеть. Глаза Натаниэля вспыхнули холодным, злым огнём и тут же погасли.
— Объявляю вас мужем и женой, — его слова обожгли моё лицо. — Можете поцеловать невесту.
Мой муж, наклонившись, поцеловал меня в щёку.
Дюбарри отвел взгляд. Теперь я была чужой женой.
Как и говорил Уильям празднования не было. Как только мы вышли из церкви, к нему подбежал запыхавшийся солдат.
— Сэр, меня за вами прислал Смит! Вождь абенаков будет говорит только с вами.
Капитан помрачнел.
— Где они сейчас ?
— Ждут вас на нейтральной земле.
Он повернулся ко мне.
— Я должен ехать.
— Прямо сейчас? — я даже не пыталась изображать удивления.
— Сейчас, — он взял мою руку и, поднеся к губам, коснулся кожи. — Я не хотел оставлять вас одну в первый же день, но обстоятельства таковы...
— Не стоит, Уильям, — перебила я мужа, смотря на него. — Вы всё объяснили еще вчера. И я поддерживаю вас в вашем стремлении вести переговоры словом, а не оружием.
— Да, вы всё правильно поняли, моя дорогая, Элис — он кивнул, отстраняясь от моей руки. — Мир лучше войны.
Я не ожидала услышать это от капитана, командующего целым гарнизоном, и от человека, привыкшего к смертям на поле брани. Но Уильям Девоншир тоже умел удивлять.
Муж сел на лошадь и, кивнув мне на прощание, тронулся с места. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за воротами.
Всё это время Дюбарри стоял у церкви и, сложив руки на груди, смотрел на дорогу.
— Он хороший человек, — сама себе прошептала я, не оборачиваясь.
Я будто искала утешение в собственных словах и меньше всего хотела, чтобы их услышал Натаниэль.
— Слишком хороший для этого мира, — с некой циничной иронией сказал Дюбарри.
Я резко повернулась. Он смотрел на меня. Такой спокойный. Равнодушный. И в его взгляде не было ни капли того огня, который я видела у алтаря.
Господи, как же жестоки были его глаза. В тот момент я хотела найти в них утешение. Какое-то понимание. Но нашла лишь холодную жестокость. А он был единственным человеком, которого я знала в этом городе. Единственным, к кому тянулось моё сердце. Но вместо помощи он стоял и смотрел на меня глазами, в которых я не нашла ровным счётом ничего... Лишь холодную, серую пустоту. Можно позавидовать такому хладнокровию, как у преподобного Дюбарри.
— Зато вы, ваше преподобие, созданы для него. — с той же иронией подметила я, пробегаясь глазами по идеально чистой сутане священника.
На первый взгляд Дюбарри был идеален во всем, но, присмотревшись, можно было разглядеть изъян. В нём не было ни капли христианской добродетели.
— Нет, ma cherе*, — он покачал головой, — Боюсь, мы оба под стать этому миру.
Он развернулся и ушёл прочь, оставив меня одну на пыльной улице Нортмора. Я тоже не задержалась. И как только из домов вывалили любопытные горожане, я поспешила домой. Странно, что это серое строение я сразу начала называть домом, хотя тепла и уюта в нем не ощущала. Там всё для меня было чужим. Но только среди этих каменных стен я могла спрятаться от слишком назойливого общества Нортмора.
Когда я открыла двери и вошла, дом, и без того пустой и тихий, стал ещё и унылым.
Миссис Браун ходила по комнатам, бормоча что-то себе под нос. Эта женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом и острыми, колючими глазами пугала меня своей чопорностью не только во внешности, но и в манерах. Она так сильно стягивала волосы в пучок, что чепец сидел как влитой, и ни одна прядь не выбивалась из него. Черное платье без намека на хоть какую-то женственность. Иногда мне казалось, что миссис Дженни Браун будто материализуется из тени в разных уголках дома. То я её видела в гостиной, то она уже гремит котлами на кухне. Очень неприятная особа.
Дженни была одной из первых поселенцев. Прибыла в Новый Свет вместе с мужем-плотником и двумя детьми двадцать лет назад. Он не пережил первой зимы. Замёрз в лесу, когда заготавливал брёвна. Старшая дочь умерла родами с ребёнком в своей утробе лет пять назад. Младший сын умер от лихорадки сразу после похорон мужа. С тех пор она жила одна. Работала. Молилась. И снова работа и молилась. И ненавидела всех, кто был счастливее её.
— Миссис Девоншир, — сказала она, входя в мою комнату без стука, — я постелила вам постель. Ужин на столе. Ешьте всё. Здесь не Англия, где продукты в избытке.
Я подняла голову.
— Я не привыкла, чтобы ко мне входили без разрешения, миссис Браун.
Мое замечание её нисколько не смутило, а наоборот вызвало некую злорадную усмешку. Моло того, она и не подумала извиняться, а сделала замечание своей госпоже.
— Здесь не Англия, миссис. Здесь не церемонятся.
Я от злости сжала кулак под столом, но ничего не сказала ей в ответ.
Она недовольно фыркнула и вышла.
Мы с миссис Браун не поладили с первого дня. Она была слишком набожной. Слишком заносчивой. Слишком уверенной в том, что имеет право учить меня жизни.
Она молилась перед каждым приёмом пищи. И требовала, чтобы я делала то же самое.
— Вы жена капитана, миссис. Подавайте пример другим, — говорила она, складывая руки.
Я подавала, но в душе кипела.
— Господь дал нам этот хлеб, — бормотала миссис Браун, — Господь дал нам эту соль...
Я смотрела на её тонкие, бледные губы, которые шевелились без остановки, и думала: «Она молится не потому что верующая. Она молится, потому что боится. Боится смерти. Боится одиночества. Боится, что без бога её жизнь не имеет смысла».
Я её не осуждала, но и понять не могла.
Однажды вечером, когда я сидела у окна и смотрела на качающиеся от ветра кроны деревьев за частоколом, она подошла ко мне.
— Чего вы смотрите туда, миссис? Там только смерть.
— Я смотрю на деревья, — ответила я. — Они такие красивые.
— Красивые, — она фыркнула в привычной ей манере. — В них дикари прячутся. Ждут, когда мы заснём, чтобы прийти и перерезать нам глотки.
Я повернулась к ней.
— Капитан сказал, он поехал на переговоры. Он хочет мира.
— Мира с дикарями не бывает, миссис, — она покачала головой. — Я живу здесь двадцать лет. Я знаю. Они убивают наших мужчин. Насилуют наших женщин. Забирают детей. А вы говорите — мир.
Я промолчала не потому, что миссис Браун права. Я просто устала с ней спорить. Любой мой аргумент принимался вдовой в штыки. Она чуть ли пеной у рта исходила, доказывая мне обратное. В её искажённом понимании черное было белым, а белое чёрным. Всех непохожих на англичан следует убить. Всех неверующих — тоже. На вопрос: «А как же учение Иисуса нашего возлюбить ближнего своего?» — она фыркала: «Так это он про христиан, а не язычников!» — и убегала к себе на кухню ещё громче греметь котелками.
Я вздохнула и снова посмотрела в окно.
Там, за деревьями, может для кого-то пряталась смерть, а для кого-то свобода. Всё зависило от того по какую сторону ты от частокола. Я была за частоколом. И вроде бы должна была ощущать себя свободной, но мои мысли делали меня заложницей одного человека. И он был совсем рядом. Всего в нескольких домах от меня. С наступлением ночи мне хотелось, накинуть черный плащ и сбежать к нему, но вместо этого, я прислушивалась к бормотанию женщины, которая дышит громче, чем молится.
И это была моя новая жизнь. Та, от которой я уже не могла сбежать.
Aucun Saint ne peut resister a vous, ma chere*(фр) – Ни один святой не утоит перед вами, моя дорогая.
... ma chere*(фр) — моя дорогая
Второй день моего замужества и одиночества. Я не выходила на улицу. Да и идти мне было некуда и не к кому. В Нортморе я никого не знала.
— А вы, сэр ... , — пыталась я задать вопрос, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он перебил меня с еле заметной улыбкой.
— Я буду спать в своём кабинете. И, мисс Фицрой, я не насилую женщин, — спокойно сказал он. — И после нашей свадьбы вы сами придёте, когда захотите или будете готовы.
Я стыдливо опустила глаза. Мои щёки пылали, будто их прижгли огнём. Было так неловко.
— А если я не приду, сэр.
— Настаивать я не буду, — уверенно сказал он, подойдя ближе ко мне и заглянув прямо в глаза, будто искал другие ответы. Те, что говорит сердце, а не язык. — Завтра на рассвете нас обвенчают. Праздник придётся отложить.
— Почему?
Глупый вопрос. Я не испытала ни разочарования, ни огорчения по этому поводу. Мне хотелось как можно дольше не встречаться с местными жителями. Привыкнуть, что ли? Не знаю. Но когда Девоншир сообщил еще и о своем отъезде, у меня будто камень с плеч свалился. Осталось только выдохнуть и обдумать, как жить в этом захолустье. И не просто жить, а искренне верить в своё счастье.
— Дикари сожгли плантацию табака мистера Маклеода. Сэр Смит, наш старейшина города, отправился на переговоры и не вернулся. Так что мне следует сразу после венчания отправиться к нему на помощь, — пояснил жених и тут же добавил, будто забыл сказать что-то важное. — Но вы не переживайте. С вами останется миссис Браун.
А я не переживала. По крайней мере, из-за того, что могла овдоветь так и не став женой по-настоящему. Мои переживания были в другом...
Капитан Девоншир раскланялся, пожелав мне хорошо отдохнуть перед обедом, и вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Я осталась одна.
Прошлась по комнате. Потрогала полог. Посмотрела в окно.
Ветер медленно покачивал стебли брюквы на грядках и летел дальше к частоколу, унося мои мысли с собой.
Я смотрела на ровные, вкопанные в землю брёвна и думала: «А ведь там, за этим забором, живут дикари. Те самые, о которых говорил Дюбарри. И те самые, что сожгли дотла плантацию некого Маклеода. И в безопасности ли я за этим частоколом?».
Я вздрогнула. Не от холода. И не от страха перед враждебными дикарями. Я дрожала от мысли, что он тоже здесь. Совсем рядом. В этом городе... И от него невозможно скрыться ни за одним забором. Он всюду найдёт меня, потому что давно живёт в моих мыслях.
— Не думай о нём, — шептала я, быстро вытирая выступившие на глаза слезы. — Не думай, пожалуйста. Ты завтра станешь женой... А ты... А ты...
А я мечтала о другом мужчине. И самое ужасное, что этот мужчина был вдвойне недоступен мне.
Я была чужой невестой.
Я должна была стать чужой женой.
А он был священником.
Грех. Но какой желанный грех...
Глава 9. Как жестоки его глаза
Я стояла перед алтарём. Глаза были опухшие. Я сказала бы, что проплакала всю ночь, но это не так. Всю ночь я просидела в полном молчании на супружеском ложе, пытаясь представить нас с Девонширом. Но у меня ничего не получалось. Мыслями я возвращалась к Натаниэлю. Любовь с ним в моих фантазиях была красива и естественна. Только с Уильямом я была несчастной женой.
Рассвет принес мне в спальню не только клубы пыли, играющие в лучах солнца, но и миссис Браун с подвенечным платьем. Платье её покойной дочери. Многообещающее начало семейной жизни... Не правда ли?
И вот я стояла в синем выцветшем платье перед лицом господа нашего Иисуса Христа. Рядом — капитан Девоншир. Он был в чистом мундире, при шпаге. Такой высокий, красивый, но чужой.
В церкви было непривычно пусто. Только несколько солдат из гарнизона, миссис Браун. Капитан приставил её служанкой ко мне. И ещё какие-то люди, чьих лиц я не запомнила.
Ни родных, ни друзей. Никто не плакал от счастья. Никто не бросал цветы. До этого момента я не представляла, что свадьба может быть такой печальной. Но с другой стороны, чего я ждала, сбежав из дома в неизвестность?
Я пыталась как-то отвлечь себя от этой скорее траурной, чем свадебной церемонии. Думала о хорошем. Вспоминала сюжеты из маминых книг... Но стоило поднять глаза, и земля уходила из-под ног. И всё потому что нас в этой церкви было трое.
Я, капитан и священник.
Дюбарри стоял у алтаря в своей чёрной сутане. Его лицо было спокойное и невозмутимое. Глаза холодные. Впрочем, как всегда... За месяцы на корабле, я привыкла к нему такому загадочному и оттого такому желанному.
Его преподобие смотрел на меня, но я не чувствовала его взгляда. Он был пустым... Как у человека, который провёл сотни таких церемоний и не помнит ни одной.
— Возьмитесь за руки, — сказал он.
Капитан взял мою ладонь в свою тёплую, сухую и надёжную. Да, надёжную. Почему-то я ощутила это, как только Уильям коснулся меня. Он сделал это с такой осторожной нежностью, что мне захотелось выдернуть свою руку с непривычки. Мужчины так никогда не касались меня. Отец... Я не помню. Он вечно курил в своём кабинете или отсутствовал. Дядя... Этот только хватал зло и больно за локоть, таская меня туда-сюда и вопя, какая я неблагодарная. Лорд Честер... Его рука оставила лишь брезгливость. Липкий, грязный след на моем запястье, который я долго отмывала после бала в тазу. Натаниэль... Он не касался рукой. Он коснулся кончиками пальцев лица. Он коснулся моей души... Он запалил во мне искру, которая разгорелась в пожар. Но это была не надёжность. Не защита. Эта была просто страсть...
Я еле заметно выдохнула и посмотрела на Дюбарри. Он смотрел на нас. Ни улыбки. Ни намёка на то, что между нами что-то было. И я вдруг подумала: а было ли? Или я всё придумала? Те взгляды, те прикосновения, тот разговор в каюте... Может быть, мне только показалось, что он чувствует то же, что и я?
Дюбарри начал читать молитву. Голос его звучал ровно и монотонно. Слова лились, как вода. Только я не слушала. Я смотрела на его губы. На его руки, которые держали молитвенник. На его пальцы... Длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями.
«Aucun Saint ne peut resister a vous, ma chere*», — всплыло в голове.
Я зажмурилась, пытаясь выбросить его голос из моей головы, но он тут же вернулся рвущим в клочья душу вопросом:
— Согласна ли ты, Элис Фицрой, взять в мужья капитана Уильяма Девоншира?
Я открыла глаза. Мир плыл. Земля уходила из-под ног. Он смотрел на меня. Ульям смотрел на меня. И все смотрели на меня. Я ощущала их взгляды спиной. Все ждали только моего ответа. А мне хотелось провалиться сквозь землю. Господи, туда мне и дорога! Я хотела только одного. Я жаждала сказать «да», но другому человеку. Если бы на нем не было рясы... Если бы... Но Натаниэль... Преподобный Натаниэль Дюбарри. И я, сглотнув слюню, прошептала:
— Согласна.
На удивление, мой голос не дрогнул, и никто не услышал в нем терзающую меня боль. Для всех мое промедление было лишь привычным волнением невесты. Такое бывает, не правда ли?
И капитан не услышал. Он сжал мою руку и улыбнулся. Дюбарри медленно перевёл взгляд на него. И в этот момент... Всего на секунду... Я увидела то, чего не должна была видеть. Глаза Натаниэля вспыхнули холодным, злым огнём и тут же погасли.
— Объявляю вас мужем и женой, — его слова обожгли моё лицо. — Можете поцеловать невесту.
Мой муж, наклонившись, поцеловал меня в щёку.
Дюбарри отвел взгляд. Теперь я была чужой женой.
Как и говорил Уильям празднования не было. Как только мы вышли из церкви, к нему подбежал запыхавшийся солдат.
— Сэр, меня за вами прислал Смит! Вождь абенаков будет говорит только с вами.
Капитан помрачнел.
— Где они сейчас ?
— Ждут вас на нейтральной земле.
Он повернулся ко мне.
— Я должен ехать.
— Прямо сейчас? — я даже не пыталась изображать удивления.
— Сейчас, — он взял мою руку и, поднеся к губам, коснулся кожи. — Я не хотел оставлять вас одну в первый же день, но обстоятельства таковы...
— Не стоит, Уильям, — перебила я мужа, смотря на него. — Вы всё объяснили еще вчера. И я поддерживаю вас в вашем стремлении вести переговоры словом, а не оружием.
— Да, вы всё правильно поняли, моя дорогая, Элис — он кивнул, отстраняясь от моей руки. — Мир лучше войны.
Я не ожидала услышать это от капитана, командующего целым гарнизоном, и от человека, привыкшего к смертям на поле брани. Но Уильям Девоншир тоже умел удивлять.
Муж сел на лошадь и, кивнув мне на прощание, тронулся с места. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за воротами.
Всё это время Дюбарри стоял у церкви и, сложив руки на груди, смотрел на дорогу.
— Он хороший человек, — сама себе прошептала я, не оборачиваясь.
Я будто искала утешение в собственных словах и меньше всего хотела, чтобы их услышал Натаниэль.
— Слишком хороший для этого мира, — с некой циничной иронией сказал Дюбарри.
Я резко повернулась. Он смотрел на меня. Такой спокойный. Равнодушный. И в его взгляде не было ни капли того огня, который я видела у алтаря.
Господи, как же жестоки были его глаза. В тот момент я хотела найти в них утешение. Какое-то понимание. Но нашла лишь холодную жестокость. А он был единственным человеком, которого я знала в этом городе. Единственным, к кому тянулось моё сердце. Но вместо помощи он стоял и смотрел на меня глазами, в которых я не нашла ровным счётом ничего... Лишь холодную, серую пустоту. Можно позавидовать такому хладнокровию, как у преподобного Дюбарри.
— Зато вы, ваше преподобие, созданы для него. — с той же иронией подметила я, пробегаясь глазами по идеально чистой сутане священника.
На первый взгляд Дюбарри был идеален во всем, но, присмотревшись, можно было разглядеть изъян. В нём не было ни капли христианской добродетели.
— Нет, ma cherе*, — он покачал головой, — Боюсь, мы оба под стать этому миру.
Он развернулся и ушёл прочь, оставив меня одну на пыльной улице Нортмора. Я тоже не задержалась. И как только из домов вывалили любопытные горожане, я поспешила домой. Странно, что это серое строение я сразу начала называть домом, хотя тепла и уюта в нем не ощущала. Там всё для меня было чужим. Но только среди этих каменных стен я могла спрятаться от слишком назойливого общества Нортмора.
Когда я открыла двери и вошла, дом, и без того пустой и тихий, стал ещё и унылым.
Миссис Браун ходила по комнатам, бормоча что-то себе под нос. Эта женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом и острыми, колючими глазами пугала меня своей чопорностью не только во внешности, но и в манерах. Она так сильно стягивала волосы в пучок, что чепец сидел как влитой, и ни одна прядь не выбивалась из него. Черное платье без намека на хоть какую-то женственность. Иногда мне казалось, что миссис Дженни Браун будто материализуется из тени в разных уголках дома. То я её видела в гостиной, то она уже гремит котлами на кухне. Очень неприятная особа.
Дженни была одной из первых поселенцев. Прибыла в Новый Свет вместе с мужем-плотником и двумя детьми двадцать лет назад. Он не пережил первой зимы. Замёрз в лесу, когда заготавливал брёвна. Старшая дочь умерла родами с ребёнком в своей утробе лет пять назад. Младший сын умер от лихорадки сразу после похорон мужа. С тех пор она жила одна. Работала. Молилась. И снова работа и молилась. И ненавидела всех, кто был счастливее её.
— Миссис Девоншир, — сказала она, входя в мою комнату без стука, — я постелила вам постель. Ужин на столе. Ешьте всё. Здесь не Англия, где продукты в избытке.
Я подняла голову.
— Я не привыкла, чтобы ко мне входили без разрешения, миссис Браун.
Мое замечание её нисколько не смутило, а наоборот вызвало некую злорадную усмешку. Моло того, она и не подумала извиняться, а сделала замечание своей госпоже.
— Здесь не Англия, миссис. Здесь не церемонятся.
Я от злости сжала кулак под столом, но ничего не сказала ей в ответ.
Она недовольно фыркнула и вышла.
Мы с миссис Браун не поладили с первого дня. Она была слишком набожной. Слишком заносчивой. Слишком уверенной в том, что имеет право учить меня жизни.
Она молилась перед каждым приёмом пищи. И требовала, чтобы я делала то же самое.
— Вы жена капитана, миссис. Подавайте пример другим, — говорила она, складывая руки.
Я подавала, но в душе кипела.
— Господь дал нам этот хлеб, — бормотала миссис Браун, — Господь дал нам эту соль...
Я смотрела на её тонкие, бледные губы, которые шевелились без остановки, и думала: «Она молится не потому что верующая. Она молится, потому что боится. Боится смерти. Боится одиночества. Боится, что без бога её жизнь не имеет смысла».
Я её не осуждала, но и понять не могла.
Однажды вечером, когда я сидела у окна и смотрела на качающиеся от ветра кроны деревьев за частоколом, она подошла ко мне.
— Чего вы смотрите туда, миссис? Там только смерть.
— Я смотрю на деревья, — ответила я. — Они такие красивые.
— Красивые, — она фыркнула в привычной ей манере. — В них дикари прячутся. Ждут, когда мы заснём, чтобы прийти и перерезать нам глотки.
Я повернулась к ней.
— Капитан сказал, он поехал на переговоры. Он хочет мира.
— Мира с дикарями не бывает, миссис, — она покачала головой. — Я живу здесь двадцать лет. Я знаю. Они убивают наших мужчин. Насилуют наших женщин. Забирают детей. А вы говорите — мир.
Я промолчала не потому, что миссис Браун права. Я просто устала с ней спорить. Любой мой аргумент принимался вдовой в штыки. Она чуть ли пеной у рта исходила, доказывая мне обратное. В её искажённом понимании черное было белым, а белое чёрным. Всех непохожих на англичан следует убить. Всех неверующих — тоже. На вопрос: «А как же учение Иисуса нашего возлюбить ближнего своего?» — она фыркала: «Так это он про христиан, а не язычников!» — и убегала к себе на кухню ещё громче греметь котелками.
Я вздохнула и снова посмотрела в окно.
Там, за деревьями, может для кого-то пряталась смерть, а для кого-то свобода. Всё зависило от того по какую сторону ты от частокола. Я была за частоколом. И вроде бы должна была ощущать себя свободной, но мои мысли делали меня заложницей одного человека. И он был совсем рядом. Всего в нескольких домах от меня. С наступлением ночи мне хотелось, накинуть черный плащ и сбежать к нему, но вместо этого, я прислушивалась к бормотанию женщины, которая дышит громче, чем молится.
И это была моя новая жизнь. Та, от которой я уже не могла сбежать.
Aucun Saint ne peut resister a vous, ma chere*(фр) – Ни один святой не утоит перед вами, моя дорогая.
... ma chere*(фр) — моя дорогая
Глава 10. Улыбка кошки
Второй день моего замужества и одиночества. Я не выходила на улицу. Да и идти мне было некуда и не к кому. В Нортморе я никого не знала.
