Разве что преподобного Дюбарри. И что-то подсказывало мне, в гости он меня не ждал, как и на свою первую проповедь в церкви. Если и был бы рад моему появлению, то только с информацией. А её у меня не было. Пока не было. Но я старалась. Очень старалась...
Оглянувшись и прислушиваясь, не заскрипит ли где половица, я прокралась в коридор. Сердце колотилось так, будто я шла на воровство, а не в кабинет собственного мужа. Впрочем, так оно и было. Миссис Браун гремела кастрюлями на кухне, выкрикивая очередную молитву. У неё это, похоже, вошло в привычку — разговаривать с Богом громче, чем с людьми.
Я осторожно потянула за ручку, и дверь кабинета со скрипом отворилась, заставив меня замереть на мгновение. Сердце ёкнуло, сорвавшись вниз. Но Дженни не услышала. Или сделала вид? Миссис Браун было плевать на меня, пока я не попадалась ей на глаза.
Я скользнула внутрь и прикрыла за собой створку, оставив маленькую щёлочку, чтобы через неё видеть, не идёт ли кто. И этот кто, конечно же, была вездесущая служанка моего мужа.
Уильяма не было дома уже два дня, но его кабинет всё ещё хранил специфический мужской запах. Табак, выделанная кожа, порох и ещё что-то неуловимое. То, что всегда напоминало мне отца.
Я редко вспоминала родителя, но этот запах будто воскрешал его образ. И в какой-то момент мне показалось, что в самом тёмном углу кабинета я услышу родной голос: «Бес, ты опять сбежала от няньки?» А я отвечу: «Да, папочка!» Он улыбнётся и продолжит заниматься своими делами: чистить шпагу или писать очередное важное письмо. А я буду смотреть на него до тех пор, пока строгая нянька меня не найдёт. Так было всегда... Он был в моей жизни, и его не было. Но пока мой отец был жив, я ощущала его защиту. С его смертью это чувство навсегда покинуло меня.
В кабинете Уильяма ставни были закрыты, и царил полумрак. Только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, разрезая темноту пополам.
Я медленно подошла к массивному столу из тёмного дерева с резными ножками и провела пальцами по столешнице. Стол явно был сделан искусным умельцем в Лондоне, а не в этой дыре. Слишком гладкая поверхность. Ни единой зазубрины. Мой взгляд опустился на ящики. Дёрнула первый. Закрыт. Дёргаю второй. Тоже. Третий...
— Чёрт, — прошептала я с досадой.
Отступив, я посмотрела сначала на сундук для писем, потом на сундук побольше в углу кабинета. Тот был тяжёлый, окованный железом и с большим замком.
— Ладно, начнём с тебя, дружок, — выдохнула и, подойдя, опустилась на колени.
Мои пальцы сами потянулись к холодному металлу. Дёрнула замок. Он не поддался. Дёрнула сильнее. Бесполезно... Такой замок открыть без ключа невозможно. Да и если подумать, что там можно было прятать? Переписку всей колонии? Он был слишком огромным для писем. Но всё равно мне было интересно в него заглянуть. Раздосадованная неудачей, я вернулась к сундуку на столе.
Ключа не было и там. Но сундук был небольшой и казался не таким надёжным. Я обхватила его руками, будто надеялась открыть силой. Несколько раз повертела замок в разные стороны. Ничего... Железо не поддавалось. Оно молчало. И эта немая тишина кричала громче любых слов. В нём что-то было. То, что капитан прятал, не доверяя никому. Даже мне... Особенно мне, раз вытащил из замка ключ.
Я быстро оглядела стол. Заглянула под столешницу. Пошарила рукой под сундуком и столом, надеясь найти запасной ключ. Ничего...
Значит, ключ у капитана Девоншира. Он забрал его с собой. Или носит, как крест, не снимая?
— Вот чёрт! — снова выругалась я, поднимаясь. — Похоже, Уильям, ты не доверяешь никому. Даже той, кого привёз из Англии, чтобы она родила тебе детей. Очень-очень плохо.
Я смотрела на чёртов сундук и на свои руки, которые всё ещё тянулись к чужой тайне. Что-то внутри меня просто кричало: вот они, те самые письма. Те самые документы, которые нужны Дюбарри. Они спрятаны в этом сундуке и заперты на ключ, которого у меня нет. И чем дольше я стояла, тем отчётливее понимала: капитан Уильям Девоншир — не просто мой муж. Теперь он — моё препятствие, а его тайны — это ключ к моей свободе.
Я уже собралась уходить, когда за моей спиной раздался скрип половицы.
— Что вы здесь делаете?
Голос миссис Браун прозвучал как удар кнута, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Сердце, только что колотившееся ровно, снова сорвалось в бешеный галоп. В горле пересохло. Пальцы сами собой сжались в кулаки, чтобы не выдать дрожи.
Она стояла в дверях, сложив руки на груди. Её колючие глаза сверлили меня из темноты коридора. В полумраке кабинета её чёрное платье сливалось с тенями, делая похожей на призрака. Нет, на тюремщицу.
Я медленно, но глубоко вдохнула. И, стараясь выдыхать незаметно, заставила себя успокоиться, хотя внутри всё кипело.
— Я хотела взять бумагу и чернила, — сказала я как можно спокойнее. На удивление, мой голос не дрожал. — Чтобы написать письмо подруге в Лондон.
Она молча смотрела на меня, и по её впивающимся глазам было понятно: не верит. Не верит ни единому моему слову. Я с трудом выдерживала её взгляд. Но прекрасно понимала: если я сейчас отведу глаза — она почует слабость. Если начну оправдываться — она убедится окончательно, что я лгу. Нужно было нападать. Это единственный выход.
Я сузила глаза.
— Но, — я сделала шаг вперёд, и миссис Браун инстинктивно отступила, — вы что, следите за мной?
— Я... — начала она.
— Вы в моём доме! — перебила я, повышая голос. — Я жена капитана Девоншира, а вы — прислуга. И я не обязана вам отчитываться!
Она вытаращила глаза. Её рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука. Она не ожидала такого отпора от тихой и застенчивой девушки, которую привыкла поучать за столь короткое знакомство.
— Пошли прочь! — жёстко приказала я, сама не ожидая от себя такого.
Миссис Браун попятилась, будто увидела самого рогатого, а не хрупкую девчонку. Её лицо, и без того бледное, стало серым. Врезавшись спиной в дверь, она развернулась и засеменила к кухне, бормоча что-то себе под нос. И на этот раз без молитв.
Я смотрела ей вслед, пока её чёрное платье не растворилось в темноте коридора. Потом закрыла дверь кабинета и, прислонившись к ней спиной, выдохнула.
И только тогда поняла, что мои руки дрожат.
Не от страха. От злости. От той самой злости, которая копилась все годы, когда меня унижали, считали обузой, продавали старику. Теперь эта злость вырвалась наружу. И мне понравилось.
Я улыбнулась. Тонко. Хищно. Так улыбаются кошки, когда мышь в мышеловке.
«Посмотрим, кто кого», — подумала я.
Она ничего не докажет и никому не расскажет, потому что у неё нет доказательств. Только подозрения. А подозрения старой одинокой женщины против слова жены капитана.
Я прошла к столу и, сев в кресло мужа, снова провела пальцами по гладкой столешнице. Таиться мне больше не нужно было. Эта старуха уже знала, что я в святая святых капитана Девоншира. И всё же миссис Браун была опасна. Вернее, её любопытство угрожало мне. Именно поэтому мне нужно было избавиться от неё. Как? Самое простое — сделать служанку мужа моим очевидным для всех врагом, чьи слова никто не будет принимать всерьёз.
Мне не пришлось долго ломать голову, как избавиться от надоедливой миссис Браун. План выстроился сам собой, стоило только вспомнить, как две горничные моей бабки делили одно вакантное место. Какое? Постель моего кузена.
Так что я знала, что делать...
Когда капитан вернётся из своего похода, я пожалуюсь ему первой. Расскажу, как миссис Браун следит за мной. Как обвинила меня в воровстве. Как унижала, потому что я не такая, как она! Я молода и полна сил, а не забитая и не сломленная горем лицемерная старуха. И чем я заслужила такое гнусное к себе отношение? Я ведь всего лишь хотела взять бумагу и чернила. Да, я зашла в кабинет и почти взяла принадлежности для письма, но потом подумала, что сначала спрошу разрешения у мужа. А она... И вообще, нужно проверить, всё ли в доме на месте. Вдруг за личиной богобоязненной женщины скрывается хитрая воровка.
План был идеален. По крайней мере, в поместье осталась только самая находчивая служанка, а проворовавшуюся девчонку ещё и забрал констебль. В Нортморе констебля нет, но и посадить в тюрьму миссис Браун я не хотела. Мне нужно было лишь убрать её с дороги.
Довольно улыбнувшись, я поднялась и поправила юбку. Чтобы выжить в этом диком крае, нужно самой стать хищником. Так что, господа, мне было не до сантиментов. Потому что жертвой обстоятельств я больше не желала быть.
— Посмотрим, кто кого, — прошептали мои губы, когда я выходила из кабинета отсутствующего уже два дня супруга.
В тот день я не отсиживалась в доме. Мне нужно было получше рассмотреть город и навестить моего единственного знакомого. Накинув плащ, я вышла на улицу. Миссис Браун что-то бросила мне вдогонку, но громко хлопнувшая дверь заглушила её слова. Да мне было всё равно, что служанка мужа там пищала.
Улица встретила меня шумом и суетой.
Нортмор жил своей жизнью, не обращая внимания на то, что жена капитана впервые после свадьбы вышла из дома. Кузнец, согнувшись над наковальней, размеренно бил молотом по раскалённому железу. Искры летели в разные стороны, и я невольно прищурилась, проходя мимо. Женщины в серых платьях тащили вёдра с водой из общего колодца, переговаривались, посматривая на меня краем глаза. Дети носились между домами, гоняя тощую собаку, и их звонкие голоса разрывали тишину, что царила в доме капитана.
Люди попадались на каждом шагу.
Кто-то нёс на плече бревно, кто-то тащил мешок с мукой. У дальней стены трактира двое мужчин чинили телегу, переругиваясь и жестикулируя. Женщина в чёрном платке выбивала ковёр у крыльца, поднимая тучи пыли. Я обошла её стороной, стараясь не дышать.
— Доброе утро, миссис Девоншир, — кивнул мне пожилой мужчина, проходя мимо.
— Доброе утро, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Я чувствовала их взгляды на себе. Они не сверлили спину, как умел это делать Дюбарри. Они скользили. Оценивали. Изучали.
«Смотрите, — думала я, — смотрите на жену капитана. На ту, кто приехал из Англии. На ту, кто не похожа на вас. Я не боюсь ваших глаз. Я не боюсь вас».
И чем больше я это повторяла про себя, тем прямее становилась моя спина.
Женщины смотрели с любопытством и скрытой завистью. Я была молода, красива и носила платье получше их серых мешков. Смешно... Это было единственное платье, что привезла я из Лондона, и оно всё время было на мне. Просто его привела в порядок так ненавистная мне миссис Браун.
Мужчины поглядывали с интересом, но тут же отводили глаза, стоило мне встретиться с ними взглядом. Я не опускала голову. Не ускоряла шаг. Шла прямо, держа спину ровно, как учила мать. Я не была здесь чужой. Я была женой капитана. А значит, имела право на это место. На эту улицу. На этот город.
Проходя мимо дома горшечника, я заметила молодую девушку, которая поливала цветы на подоконнике. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и её губы тронула робкая улыбка. Я улыбнулась в ответ. Просто так. Без причины.
Она ещё не знала, что я здесь хищник.
Чем ближе я подходила к церкви, тем меньше становилось людей. Дома здесь стояли более основательные, с крепкими заборами и резными ставнями. Улица стала шире, грязь — не такой липкой. Похоже, здесь жили те, кто имел вес в городе.
Я замедлила шаг и остановилась у колодца. В голове крутился план, который я обдумывала всего час назад. Мне нужно было поговорить с Дюбарри. Желательно не в церкви и не при людях. Но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Правда, такой возможности нам ещё долго не представится. Преподобный обещал, что решит проблему передачи информации, но за два дня он даже вскользь не напомнил о своём присутствии в Нортморе. Он будто бросил меня одну в чужом городе! И это злило меня.
Тихо выругавшись, я подняла голову и посмотрела на церковный шпиль. Он уходил в небо белой полосой, едва заметно покачиваясь от порывов ветра. Этот же ветер приносил звуки утренней проповеди Дюбарри. Его преподобие любил долгие нравоучения. Это я поняла ещё на корабле, когда его просили провести воскресную службу для моряков и пассажиров.
— Ну что ж, — прошептала я. — Похоже, я вовремя.
Я оттолкнулась от колодца и пошла к церкви. Пошла не проповедь слушать, как все добрые христиане, а посмотреть на Дюбарри и поговорить с ним о нашей тайне.
Незаметно войти не получилось. Мало того, что проповедь шла уже к своему завершению, так ещё и под моей ногой противно скрипнула половица. На мгновение в церкви воцарилась гробовая тишина, и львиная доля взглядов метнулась в мою сторону. Даже Дюбарри зло сощурил глаза, но быстро продолжил, не дав возмутиться прихожанам. А я, тысячу раз шёпотом извиняясь, прошмыгнула ленивой кошкой к первому ряду и уселась на скамью, уставившись на преподобного.
Он стоял у алтаря в своей чёрной сутане. Такой, чёрт его дери, гордый, величественный и чужой. Его голос звучал так, будто слова лились водой, проникая в самые уши, а оттуда прямиком в душу. Но это больше действовало на несведущих жителей Нортмора, а не на меня. Мне вот преподобный предстал во всём своём циничном лицемерии. Так что я, в отличие от его новой паствы, не слушала с открытым ртом. Я, как грешница, одержимая похотью, смотрела на его губы. На его руки, которые держали молитвенник. На его длинные и тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.
У доверчивых жителей Нортмора их священник вызывал благоговение, и только у меня были совсем другие чувства. Его прихожане внимательно слушали, крестились и шептали молитвы. Большинство людей сидели, сложив руки на груди, не сводили с преподобного своих одухотворённых глаз. Они верили каждому его слову, и только я сомневалась.
Я не верила ему. Я вожделела его. Меня тянуло к Дюбарри. Тянуло не как к знатоку человеческих душ, а как к мужчине. К мужчине, который держал мою судьбу в своих руках. Он будто демон-искуситель знал моё прошлое и чертил линии моего будущего. Натаниэль Дюбарри был для меня всем... И только я была для него лишь инструментом.
Я глупая девочка? Может быть. Но в тот момент я смотрела на его аристократический профиль с хищным изгибом бровей. Я смотрела на его играющие скулы, когда он произносил латинские слова. Смотрела на его адамово яблоко, которое двигалось в такт его речи. И что я думала? О, лучше вам не знать! Рядом с ним я становилась бесстыжей девкой, представляющей, как его губы шепчут не молитвы, а холодные руки сжимают не крест. И от этих мыслей мне становилось жарко. Я опускала глаза, чтобы никто не увидел моих пылающих щёк. Но по иронии судьбы никто не смотрел на меня. Все смотрели на него. Смотрели на этого падшего ангела! Могу душу заложить — все женщины Нортмора жаждали его сильнее, чем отпущения грехов. И я в том числе.
Ватикан умел подбирать своих агентов. За ангельской красотой скрывалось настоящее искушение. То, что Дюбарри служит не только Франции, я поняла ещё на корабле. Уж слишком он был осведомлён о делах колоний обоих королевств. И если честно, его преподобие не особо радел за спасение душ грешников и дикарей.
Оглянувшись и прислушиваясь, не заскрипит ли где половица, я прокралась в коридор. Сердце колотилось так, будто я шла на воровство, а не в кабинет собственного мужа. Впрочем, так оно и было. Миссис Браун гремела кастрюлями на кухне, выкрикивая очередную молитву. У неё это, похоже, вошло в привычку — разговаривать с Богом громче, чем с людьми.
Я осторожно потянула за ручку, и дверь кабинета со скрипом отворилась, заставив меня замереть на мгновение. Сердце ёкнуло, сорвавшись вниз. Но Дженни не услышала. Или сделала вид? Миссис Браун было плевать на меня, пока я не попадалась ей на глаза.
Я скользнула внутрь и прикрыла за собой створку, оставив маленькую щёлочку, чтобы через неё видеть, не идёт ли кто. И этот кто, конечно же, была вездесущая служанка моего мужа.
Уильяма не было дома уже два дня, но его кабинет всё ещё хранил специфический мужской запах. Табак, выделанная кожа, порох и ещё что-то неуловимое. То, что всегда напоминало мне отца.
Я редко вспоминала родителя, но этот запах будто воскрешал его образ. И в какой-то момент мне показалось, что в самом тёмном углу кабинета я услышу родной голос: «Бес, ты опять сбежала от няньки?» А я отвечу: «Да, папочка!» Он улыбнётся и продолжит заниматься своими делами: чистить шпагу или писать очередное важное письмо. А я буду смотреть на него до тех пор, пока строгая нянька меня не найдёт. Так было всегда... Он был в моей жизни, и его не было. Но пока мой отец был жив, я ощущала его защиту. С его смертью это чувство навсегда покинуло меня.
В кабинете Уильяма ставни были закрыты, и царил полумрак. Только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, разрезая темноту пополам.
Я медленно подошла к массивному столу из тёмного дерева с резными ножками и провела пальцами по столешнице. Стол явно был сделан искусным умельцем в Лондоне, а не в этой дыре. Слишком гладкая поверхность. Ни единой зазубрины. Мой взгляд опустился на ящики. Дёрнула первый. Закрыт. Дёргаю второй. Тоже. Третий...
— Чёрт, — прошептала я с досадой.
Отступив, я посмотрела сначала на сундук для писем, потом на сундук побольше в углу кабинета. Тот был тяжёлый, окованный железом и с большим замком.
— Ладно, начнём с тебя, дружок, — выдохнула и, подойдя, опустилась на колени.
Мои пальцы сами потянулись к холодному металлу. Дёрнула замок. Он не поддался. Дёрнула сильнее. Бесполезно... Такой замок открыть без ключа невозможно. Да и если подумать, что там можно было прятать? Переписку всей колонии? Он был слишком огромным для писем. Но всё равно мне было интересно в него заглянуть. Раздосадованная неудачей, я вернулась к сундуку на столе.
Ключа не было и там. Но сундук был небольшой и казался не таким надёжным. Я обхватила его руками, будто надеялась открыть силой. Несколько раз повертела замок в разные стороны. Ничего... Железо не поддавалось. Оно молчало. И эта немая тишина кричала громче любых слов. В нём что-то было. То, что капитан прятал, не доверяя никому. Даже мне... Особенно мне, раз вытащил из замка ключ.
Я быстро оглядела стол. Заглянула под столешницу. Пошарила рукой под сундуком и столом, надеясь найти запасной ключ. Ничего...
Значит, ключ у капитана Девоншира. Он забрал его с собой. Или носит, как крест, не снимая?
— Вот чёрт! — снова выругалась я, поднимаясь. — Похоже, Уильям, ты не доверяешь никому. Даже той, кого привёз из Англии, чтобы она родила тебе детей. Очень-очень плохо.
Я смотрела на чёртов сундук и на свои руки, которые всё ещё тянулись к чужой тайне. Что-то внутри меня просто кричало: вот они, те самые письма. Те самые документы, которые нужны Дюбарри. Они спрятаны в этом сундуке и заперты на ключ, которого у меня нет. И чем дольше я стояла, тем отчётливее понимала: капитан Уильям Девоншир — не просто мой муж. Теперь он — моё препятствие, а его тайны — это ключ к моей свободе.
Я уже собралась уходить, когда за моей спиной раздался скрип половицы.
— Что вы здесь делаете?
Голос миссис Браун прозвучал как удар кнута, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Сердце, только что колотившееся ровно, снова сорвалось в бешеный галоп. В горле пересохло. Пальцы сами собой сжались в кулаки, чтобы не выдать дрожи.
Она стояла в дверях, сложив руки на груди. Её колючие глаза сверлили меня из темноты коридора. В полумраке кабинета её чёрное платье сливалось с тенями, делая похожей на призрака. Нет, на тюремщицу.
Я медленно, но глубоко вдохнула. И, стараясь выдыхать незаметно, заставила себя успокоиться, хотя внутри всё кипело.
— Я хотела взять бумагу и чернила, — сказала я как можно спокойнее. На удивление, мой голос не дрожал. — Чтобы написать письмо подруге в Лондон.
Она молча смотрела на меня, и по её впивающимся глазам было понятно: не верит. Не верит ни единому моему слову. Я с трудом выдерживала её взгляд. Но прекрасно понимала: если я сейчас отведу глаза — она почует слабость. Если начну оправдываться — она убедится окончательно, что я лгу. Нужно было нападать. Это единственный выход.
Я сузила глаза.
— Но, — я сделала шаг вперёд, и миссис Браун инстинктивно отступила, — вы что, следите за мной?
— Я... — начала она.
— Вы в моём доме! — перебила я, повышая голос. — Я жена капитана Девоншира, а вы — прислуга. И я не обязана вам отчитываться!
Она вытаращила глаза. Её рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука. Она не ожидала такого отпора от тихой и застенчивой девушки, которую привыкла поучать за столь короткое знакомство.
— Пошли прочь! — жёстко приказала я, сама не ожидая от себя такого.
Миссис Браун попятилась, будто увидела самого рогатого, а не хрупкую девчонку. Её лицо, и без того бледное, стало серым. Врезавшись спиной в дверь, она развернулась и засеменила к кухне, бормоча что-то себе под нос. И на этот раз без молитв.
Я смотрела ей вслед, пока её чёрное платье не растворилось в темноте коридора. Потом закрыла дверь кабинета и, прислонившись к ней спиной, выдохнула.
И только тогда поняла, что мои руки дрожат.
Не от страха. От злости. От той самой злости, которая копилась все годы, когда меня унижали, считали обузой, продавали старику. Теперь эта злость вырвалась наружу. И мне понравилось.
Я улыбнулась. Тонко. Хищно. Так улыбаются кошки, когда мышь в мышеловке.
«Посмотрим, кто кого», — подумала я.
Она ничего не докажет и никому не расскажет, потому что у неё нет доказательств. Только подозрения. А подозрения старой одинокой женщины против слова жены капитана.
Я прошла к столу и, сев в кресло мужа, снова провела пальцами по гладкой столешнице. Таиться мне больше не нужно было. Эта старуха уже знала, что я в святая святых капитана Девоншира. И всё же миссис Браун была опасна. Вернее, её любопытство угрожало мне. Именно поэтому мне нужно было избавиться от неё. Как? Самое простое — сделать служанку мужа моим очевидным для всех врагом, чьи слова никто не будет принимать всерьёз.
Мне не пришлось долго ломать голову, как избавиться от надоедливой миссис Браун. План выстроился сам собой, стоило только вспомнить, как две горничные моей бабки делили одно вакантное место. Какое? Постель моего кузена.
Так что я знала, что делать...
Когда капитан вернётся из своего похода, я пожалуюсь ему первой. Расскажу, как миссис Браун следит за мной. Как обвинила меня в воровстве. Как унижала, потому что я не такая, как она! Я молода и полна сил, а не забитая и не сломленная горем лицемерная старуха. И чем я заслужила такое гнусное к себе отношение? Я ведь всего лишь хотела взять бумагу и чернила. Да, я зашла в кабинет и почти взяла принадлежности для письма, но потом подумала, что сначала спрошу разрешения у мужа. А она... И вообще, нужно проверить, всё ли в доме на месте. Вдруг за личиной богобоязненной женщины скрывается хитрая воровка.
План был идеален. По крайней мере, в поместье осталась только самая находчивая служанка, а проворовавшуюся девчонку ещё и забрал констебль. В Нортморе констебля нет, но и посадить в тюрьму миссис Браун я не хотела. Мне нужно было лишь убрать её с дороги.
Довольно улыбнувшись, я поднялась и поправила юбку. Чтобы выжить в этом диком крае, нужно самой стать хищником. Так что, господа, мне было не до сантиментов. Потому что жертвой обстоятельств я больше не желала быть.
— Посмотрим, кто кого, — прошептали мои губы, когда я выходила из кабинета отсутствующего уже два дня супруга.
В тот день я не отсиживалась в доме. Мне нужно было получше рассмотреть город и навестить моего единственного знакомого. Накинув плащ, я вышла на улицу. Миссис Браун что-то бросила мне вдогонку, но громко хлопнувшая дверь заглушила её слова. Да мне было всё равно, что служанка мужа там пищала.
Улица встретила меня шумом и суетой.
Нортмор жил своей жизнью, не обращая внимания на то, что жена капитана впервые после свадьбы вышла из дома. Кузнец, согнувшись над наковальней, размеренно бил молотом по раскалённому железу. Искры летели в разные стороны, и я невольно прищурилась, проходя мимо. Женщины в серых платьях тащили вёдра с водой из общего колодца, переговаривались, посматривая на меня краем глаза. Дети носились между домами, гоняя тощую собаку, и их звонкие голоса разрывали тишину, что царила в доме капитана.
Люди попадались на каждом шагу.
Кто-то нёс на плече бревно, кто-то тащил мешок с мукой. У дальней стены трактира двое мужчин чинили телегу, переругиваясь и жестикулируя. Женщина в чёрном платке выбивала ковёр у крыльца, поднимая тучи пыли. Я обошла её стороной, стараясь не дышать.
— Доброе утро, миссис Девоншир, — кивнул мне пожилой мужчина, проходя мимо.
— Доброе утро, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Я чувствовала их взгляды на себе. Они не сверлили спину, как умел это делать Дюбарри. Они скользили. Оценивали. Изучали.
«Смотрите, — думала я, — смотрите на жену капитана. На ту, кто приехал из Англии. На ту, кто не похожа на вас. Я не боюсь ваших глаз. Я не боюсь вас».
И чем больше я это повторяла про себя, тем прямее становилась моя спина.
Женщины смотрели с любопытством и скрытой завистью. Я была молода, красива и носила платье получше их серых мешков. Смешно... Это было единственное платье, что привезла я из Лондона, и оно всё время было на мне. Просто его привела в порядок так ненавистная мне миссис Браун.
Мужчины поглядывали с интересом, но тут же отводили глаза, стоило мне встретиться с ними взглядом. Я не опускала голову. Не ускоряла шаг. Шла прямо, держа спину ровно, как учила мать. Я не была здесь чужой. Я была женой капитана. А значит, имела право на это место. На эту улицу. На этот город.
Проходя мимо дома горшечника, я заметила молодую девушку, которая поливала цветы на подоконнике. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и её губы тронула робкая улыбка. Я улыбнулась в ответ. Просто так. Без причины.
Она ещё не знала, что я здесь хищник.
Чем ближе я подходила к церкви, тем меньше становилось людей. Дома здесь стояли более основательные, с крепкими заборами и резными ставнями. Улица стала шире, грязь — не такой липкой. Похоже, здесь жили те, кто имел вес в городе.
Я замедлила шаг и остановилась у колодца. В голове крутился план, который я обдумывала всего час назад. Мне нужно было поговорить с Дюбарри. Желательно не в церкви и не при людях. Но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Правда, такой возможности нам ещё долго не представится. Преподобный обещал, что решит проблему передачи информации, но за два дня он даже вскользь не напомнил о своём присутствии в Нортморе. Он будто бросил меня одну в чужом городе! И это злило меня.
Тихо выругавшись, я подняла голову и посмотрела на церковный шпиль. Он уходил в небо белой полосой, едва заметно покачиваясь от порывов ветра. Этот же ветер приносил звуки утренней проповеди Дюбарри. Его преподобие любил долгие нравоучения. Это я поняла ещё на корабле, когда его просили провести воскресную службу для моряков и пассажиров.
— Ну что ж, — прошептала я. — Похоже, я вовремя.
Я оттолкнулась от колодца и пошла к церкви. Пошла не проповедь слушать, как все добрые христиане, а посмотреть на Дюбарри и поговорить с ним о нашей тайне.
Незаметно войти не получилось. Мало того, что проповедь шла уже к своему завершению, так ещё и под моей ногой противно скрипнула половица. На мгновение в церкви воцарилась гробовая тишина, и львиная доля взглядов метнулась в мою сторону. Даже Дюбарри зло сощурил глаза, но быстро продолжил, не дав возмутиться прихожанам. А я, тысячу раз шёпотом извиняясь, прошмыгнула ленивой кошкой к первому ряду и уселась на скамью, уставившись на преподобного.
Он стоял у алтаря в своей чёрной сутане. Такой, чёрт его дери, гордый, величественный и чужой. Его голос звучал так, будто слова лились водой, проникая в самые уши, а оттуда прямиком в душу. Но это больше действовало на несведущих жителей Нортмора, а не на меня. Мне вот преподобный предстал во всём своём циничном лицемерии. Так что я, в отличие от его новой паствы, не слушала с открытым ртом. Я, как грешница, одержимая похотью, смотрела на его губы. На его руки, которые держали молитвенник. На его длинные и тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.
У доверчивых жителей Нортмора их священник вызывал благоговение, и только у меня были совсем другие чувства. Его прихожане внимательно слушали, крестились и шептали молитвы. Большинство людей сидели, сложив руки на груди, не сводили с преподобного своих одухотворённых глаз. Они верили каждому его слову, и только я сомневалась.
Я не верила ему. Я вожделела его. Меня тянуло к Дюбарри. Тянуло не как к знатоку человеческих душ, а как к мужчине. К мужчине, который держал мою судьбу в своих руках. Он будто демон-искуситель знал моё прошлое и чертил линии моего будущего. Натаниэль Дюбарри был для меня всем... И только я была для него лишь инструментом.
Я глупая девочка? Может быть. Но в тот момент я смотрела на его аристократический профиль с хищным изгибом бровей. Я смотрела на его играющие скулы, когда он произносил латинские слова. Смотрела на его адамово яблоко, которое двигалось в такт его речи. И что я думала? О, лучше вам не знать! Рядом с ним я становилась бесстыжей девкой, представляющей, как его губы шепчут не молитвы, а холодные руки сжимают не крест. И от этих мыслей мне становилось жарко. Я опускала глаза, чтобы никто не увидел моих пылающих щёк. Но по иронии судьбы никто не смотрел на меня. Все смотрели на него. Смотрели на этого падшего ангела! Могу душу заложить — все женщины Нортмора жаждали его сильнее, чем отпущения грехов. И я в том числе.
Ватикан умел подбирать своих агентов. За ангельской красотой скрывалось настоящее искушение. То, что Дюбарри служит не только Франции, я поняла ещё на корабле. Уж слишком он был осведомлён о делах колоний обоих королевств. И если честно, его преподобие не особо радел за спасение душ грешников и дикарей.
