Очень похожий на шахтёрский, с кольцом-ручкой наверху. Внутри горел настоящий фитиль. Живой огонь! Валентина очень удивилась, увидев именно такой древний светильник, но ничего не сказала – деревня, здесь возможно всё. А я с ещё большим вниманием присмотрелась к подружке – сквозь этот огонёк на меня глянули мёртвые глаза.
Вот, значит, как!
Небо и так пасмурное, ещё больше потемнело, набухло ненастной чернотой. Ветер успокоился. Зато всё вокруг заполнил густой серый туман, стелившийся от реки. Он всё прибывал и прибывал, будто стремился соединиться с тучами. Не успели мы дойти до загородки соседней заброшенной развалюхи, скособочившейся за покосившимся забором из слег, как серая пелена укрыла нас с головой.
У каждого человека есть свой страх. Кто-то боится грозы, кто-то высоты или глубокой воды или замкнутого пространства. Не верьте, если некто станет кичиться его отсутствием. Он либо не помнит, либо ещё не испытал, либо просто очень глубоко скрывает свои эмоции ото всех. У каждой души есть своя червоточина, которая доставляет дискомфорт. На Земле очень мало живёт чистых ангелов, как, впрочем, и демонов тоже.
Никогда та прежняя Валентина не любила туман. Можно, конечно, юморить про ёжика в тумане, но это так, чтобы подбодрить себя, не больше. Это наивно и немного смешно и очень трогательно только в мультике. В реальности же, заплутать во влажном мареве совсем не весело.
Случилось так, что лет в пять-шесть Валя не послушалась бабку Агату и отправилась за калитку августовским вечером искать белую лошадку. Не мультяшную, нет, а самую обычную. В совхозе разномастных лошадей было больше десятка, а вот белая Ромашка только одна. Загон стоял на заливной луговине у реки, виден был с бугра отлично. Вот только этот недалёкий путь во мгле у малышки растянулся на всю ночь.
Что случилось с ней этой ночью, она не помнила, от туманного приключения осталось лишь жуткое ощущение, до сих пор холодившее душу. Нашёл её дед Анисим отчего-то на краю леса, в противоположной стороне от деревни, всю зарёванную, испуганную и измазанную в болотной тине. По его же словам, сидела девчонка в корнях искорёженной недавней бурей берёзы. Бабка даже стегать непослушную внучку ни крапивой, ни даже просто прутом не стала, как было обещано, долго утешала, жгла какие-то нитки и травы, шептала что-то невнятное над её трепещущим от переживаний тельцем.
Детский страх прошёл со временем, хотя вначале она и шага за порог не могла ступить, если снаружи видна была самая лёгкая дымка. Зная эту слабость, ровесники, да и все кому не лень, посмеивались над ней. Деревенские не умели прощать другим слабости. Это качество Валька возненавидела в окружающих с тех самых пор. Но именно такое отношение закалило характер и научило хранить свои секреты за семью замками. И, что греха таить, именно такое отношение односельчан, сподвигло её на те поступки, которые предопределили всю дальнейшую жизнь.
Только вот, сейчас чётко понимаю, что я уже тогда была не та Валюша, которая заблудилась в тумане.
В эту густую пелену, укрывшую дорогу, я ступила почти спокойно. Почти потому что сразу же почуяла примесь дыхания нави. Ноги утонули во влажном колышущемся мареве, как в потоке, который прибывает и прибывает, стремясь поглотить всё вокруг. И впервые за многие годы я испытала ещё пока слабый, но всё-таки, приступ паники. Скорее – это был отголосок чувств человеческой натуры, но уже показательно. Поэтому дрожь изображать не пришлось. Я отпустила на сколько могла этого трепетного «зайчишку», позволив настоящие чувства.
- Держись за меня, - протянула руку Тоня. Притянула к себе вплотную, когда я сжала её локоть. – Осень. Ничего не поделаешь. Речка близко ещё и … - договаривать не стала.
Так мы и двинулись вперёд, всё больше и больше погружаясь во мглу. И только жёлтый, тёплый круг фонаря освещения, оставшийся за спиной, неожиданно отделился рассеянным сгустком и, слившись с тёплым мерцанием огонька в ручном, охватил нас наподобие кокона, рассеивая туман. Луч прожектором указывал дорогу, защищал от чего-то жуткого, таившегося в сырой мутной глубине.
Шагов не было слышно совсем, будто ступали не по недавно отсыпанному щебню, а по мягкому покрывалу. Метались вокруг странные тени, в которых Валя заставляла себя узнавать деревья, кусты, заборы и ещё нечто материальное и обыденное. Успокаивала себя тем, что ничего не может произойти дурного на современной деревенской улочке. Вон и осветительный фонарь, пусть и тускло, но светится где-то впереди, там где стоит дедов дом.
Глухо пролаяла собака в чьём-то дворе. На её беспокойство откликнулась какая-то визгливая шавка вдалеке. Звуки тонули, размывались, становились тягучими и приглушёнными до крайности. Поэтому резкий громкий вой, шипение, а затем очень похожий на рёв разбуженного младенца, крик, раздавшийся совсем рядом, заставил едва ли не присесть от неожиданности. Даже волосы на голове зашевелились. И хватка руки стала жёсткой.
- Это коты, - снисходительно пояснила подруга. – Всё никак деревню не поделят. Всех кошек обрюхатили, теперь за территорию воюют от тоски. У них всегда так или забыла в своей столице?
- Забыла, - неохотно призналась Валюша подрагивающим голосом. Она никогда не отличалась особой наблюдательностью. Точнее, старалась не замечать неких странностей то и дело сопровождавших её повседневную жизнь.
Сейчас мне было даже смешно. Да и человечке уверенности прибавилось. Даже накатила некая бесшабашность, унося вдаль тревоги. Поэтому, когда то там, то здесь, то в стороне замечала светящиеся сквозь белёсую муть тусклые желтовато зелёные огоньки, то относила это явление всё к тем же живым элементам: кошки, собаки или ещё кто-то.
- Выползли. Окружают с-сволочи… - отчего-то сдавленно сквозь зубы процедила Антонина, ускоряя шаг.
- Что? – удивилась её подруга. – Не расслышала. Что ты говоришь?..
- Да так, ничего особенного… - проворчала та, уже едва ли не бегом, таща меня за собой.
«Странно, - подумала я, - здесь совсем недалеко, а мы идём уже минут пятнадцать или больше… или просто кажется…» На отдалении послышался женский смех и неразборчивый мужской басок. Кто-то так же, как и мы шёл где-то рядом или нет, поднимался от моста к домам. Это вселяло уверенность. И уже не так муторно было на душе, не так заходилось в неистовом биении испуганное сердце. Над головой захлопали крылья большой птицы, кружившей в недоступной взгляду пелене, внезапно засмеявшейся диким скрежещущим хохотом, заухавшей ворчливо, предупреждающе.
- У-ух, - шумно выдохнула Тоня, останавливаясь, - пришли, кажется.
Мы стояли возле калитки. Дедов дом тёмной громадой выпирал из совсем лёгкой мутной дымки, скрывавшей лишь старую скамейку у забора. Даже тучи кое-где разошлись, оказывая бледный диск растущей луны. Кое-где в разрывах были видны нереально яркие крупные звёзды. Виделось, что вся влажная тяжесть тумана осталась за ветхим забором, который был границей, за которую тот отчего-то проникнуть не смог или не хотел. Только нам было не до таких особенностей, мы спешили оказаться в тепле дома. За эту короткую прогулку моё драповое пальто, будто насквозь пропиталось влагой и холодило, а не грело тело. У Валюши же зуб на зуб не попадал и совсем не от страха, а от озноба.
После сырого холода улицы воздух внутри дома показался не просто тёплым и сухим, как и должно быть в помещении, где лишь изредка топилась печь, а душным и обжигающе жарким.
- Надо же! – закашлялась от неожиданности Антонина, щёлкая выключателем и пристраивая фонарь на лавку.
- А ты говорила, что будет студёно, - заметила я, оглядываясь.
Я снова оказалась в детстве. Если и был где-то на земле островок постоянства, то он точно располагался здесь. Тётка не стала ничего менять. Новшества же как-то тактично и аккуратно влились в старину сеней. Тусклый свет от медленно разгоравшейся «экономной» лампочки под потолком осветил длинный коридор, совмещавший в себе прихожую с вешалкой и лавкой для обуви, и кухоньку с газовой плитой, холодильником и длинным столом-тумбой у стены. Находился здесь и упомянутый Славой, АГВ серебристой трубой вытяжки, уходивший за перегородку, за которой раньше располагалась кладовая. Там, как следовало из писем тётушки, располагалось нечто вроде ванной комнаты. Туда я и наведалась прежде всего, скинув верхнюю одежду и вставившись в тапки.
Нормальный совмещённый санузел, чистенький и просторный. Виват, цивилизация! Вот и спрашивается: зачем мне избавляться от такого удобного деревенского гнёздышка? Не-ет, как только разберусь со здешними беспорядками, так стану наведываться чаще – пора.
- Чисто и тепло, - выдала я, заходя в горницу, где Тоня грела руки о стенку печи.
– Никак домовой постарался… - отшутилась подруга.
Всплеснула руками и стала разматывать шаль с головы, от цветастой телогрейки и бурок с галошами она уже избавилась раньше.
- Хм, к-хм, - отреагировала на её слова, принятые за шутку, Валюша. У неё першило в горле от непривычного для горожанки слабого запаха горелого дерева.
В памяти, внезапно, начали возникать пока мутные и отрывочные, но давно и «прочно» подзабытые картинки из детства: бабушка в длинной тёмной юбке вытягивает из печи чугунок. Из-под приподнятой сковородки, используемой вместо крышки, вырывается душистый сладковатый капустный дух – знаменитые бабушкины щи. Ворчание деда на грохот печной заслонки, случайно задетой ногой. И тут же густой дровяной запах, истекающий от принесённых с мороза дубовых полешек. А пёстрые дорожки ручной вязки на полу напомнили о том, как они с мамой нарезали на полоски разномастные отслужившие свой скок тряпочки.
И если я ожидала застать здесь полное запустение, ибо кому это надо из чужих, пусть и давней подруге, прибираться здесь? Ошиблась. Внутри было всё, как раньше. Крашеные коричневой краской полы блестели, на длинной лавке стояли в правильном порядке чугунки и вёдра, как на выставке. И всё те же пёстрые руками вязанные из остатков тряпья половики разбегались в разные стороны. В горнице ни пылинки, ни паутинки, печка выбелена. Всё так, будто и не было этих долгих лет.
На мгновение показалось: сейчас там на второй половине, отгороженной синей занавеской в белый горошек, заскрипит панцирная сетка кровати, и с невольным кряхтением покажется бабушка Агата. «Это кто же ко мне заявился, такой красивый? Неужто у мамки денёк-другой выможжила?..» Эти слова прозвучали так ясно, будто наяву.
Валентина даже тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, обернулась от порога. Тоня что-то говорила ей, указывая на нелепо смотрящуюся в почти музейном интерьере металлическую конструкцию в углу, стоявшую на квадрате, выложенном керамической плиткой.
- … АГВ вот установила, - продолжала подруга посвящать в нововведения. – Мороки было, я тебе скажу, а скандала-то! Это не положено, да так нельзя. Инженерша, что проводкой газа занималась, баба суровая. С ней просто так не поспоришь…
Сильно всё не изменилось. Однако под оконцами появились батареи. Не стало за печкой у лесенки в «терем» более бабушкиного закутка с узкой лежанкой. На этом месте стоял большой сундук, покрытый вязаным покрывалом.
- … Так что спаленка теперь только наверху, - подтвердила её догадку Тоня. – А «здеся у нас зала», - передразнивая тётю Марью, степенно произнесла она.
Ну, да, «зала», конечно. Как ещё назовёшь? Стол в углу под божницей, старинный деревянный в окружении лавок и табуретов, сработанных возможно тем же домовитым прадедом. Тюлевые зановесочки на окнах. Диван огромный послевоенный. Шкаф из шестидесятых, трюмо на десятилетие позже и резной комод века девятнадцатого, неведомо как нашедший здесь приют. На нём ручной работы кружевная салфетка, на которой простенькая, но объёмная шкатулка и слоники фарфоровые в ряд. И небольшой экран плазмы на стене. Прямо паноптикум из разномастных вещей.
Отчего-то резко засаднило под «ложечкой». Снова заметались родные тени в воображении. Бабушка, прядущая кудель, белым облачком повисшую на маковке лопаски. Прыгает в руке веретено, изредка постукивает об пол. Бабка Агата никаких самопрялок с их «новшествами» не признавала. Всё, как в незапамятные времена делала.
- … ты что задумалась? – вырвал из воспоминаний голос подруги.
Эко хорошо её накрыло! Тонька уже стояла заново одетая и с фонарём в руке.
- Уже уходишь? – встрепенулась Валюша.
- Надо, - пожала плечами подруга. – У меня ж хозяйство. Корову надо подоить-покормить. А там ещё свиньи, овцы, козы, да мелочь всякая вроде кур и кроликов. Так что пора мне. … да, и ещё … ты до утра не выходи, особенно в туман. Не хочу тебя пугать, но это стало на самом деле опасно, - она замялась, - в особенности после того, как старый Захар умер.
- Колдун? Умер? – Вот это новость! Валентина широко раскрыла глаза. – Все ж болтали, что он вечный!
- Все смертны, - как-то обречённо махнула рукой Тоня. – Уже больше десяти лет прошло… Захар последние годы, будто не в себе был. Таскался по деревне, как тень. Бормотал что-то невнятное. Наследничек к нему приезжал незадолго до того, его Славик встречал-провожал. Куда девался после – не знаю. Я тогда болела сильно, почти с постели не вставала.
- Ты болела? – удивились мы с Валюшей. – Почему ничего не сообщила? Я бы помогла. Всё-таки столичные клиники…
- Да, ну. Чего людей беспокоить? – махнула рукой подруга. – Эта онкология не лечится. Славик запретил мне химию проходить. Он сам у меня дока, хоть и не врач по специальности. Сами справились. Видишь же, перед тобой стою.
Значит, не показалось. Отпустила силу, присмотрелась – так и есть, душа на поводке к мёртвому телу привязана чужой силой крепко. Страшный обряд проведён, жуткий даже, чёрный… Славик, значит?!
- …Вот после этого и туманы стали странные.
Её тон и сам рассказ отчего-то ассоциировался у Валюши с теми страшилками, которые рассказывают дети у костра в ночном или зимними вечерами на печке. Нет, пожалуй, в наши дни зимние вечера, как и грядущий Хэллоуин или Самайн не в счёт. У молодёжи это лишний повод повеселиться или поиграть, а не нагнать жути так, чтобы мороз по коже и волосы дыбом. Компьютерные игры и киношные ужастики притупили ощущения.
- … сам туман, - продолжала подруга, - никого не убил. Но кто знает, что может случиться с человеком, который в нём заблудится? Валерка, Машкин сын, два года назад заплутал на спор – показать хотел таким же обалдуям, как сам, насколько он крут, да в старый погреб и провалился. Ногу сломал. Та бы там и сгинул. Насилу его отыскали, да оттуда вытянули. А так гангрена или ещё что, стал бы калекой. – Тоня глубоко вздохнула. – Вот и думай после этого колдовская это заморочка или человеческая глупость… Поостерегись, лучше будет. Иногда эта пакость по нескольку суток стоит. Тем более, что холодильник у тебя полон. Славка позаботился, всё-таки друг его из Сибири приедет. АГВ я включила. – Она помолчала немного и повторила. - Пойду я. Если что-то надо будет, лучше позвони. Вайфай у нас везде достаёт…
Антонина ушла, а Валюша подумала о том, что неплохо бы устроить как-нибудь на днях вечер воспоминаний, пока покупатель не явился и дом всё ещё её. На чём я укротила её наивные мечтания, снова став самой собой. Следовало сопоставить всё, что удалось уже узнать.
Вот, значит, как!
Небо и так пасмурное, ещё больше потемнело, набухло ненастной чернотой. Ветер успокоился. Зато всё вокруг заполнил густой серый туман, стелившийся от реки. Он всё прибывал и прибывал, будто стремился соединиться с тучами. Не успели мы дойти до загородки соседней заброшенной развалюхи, скособочившейся за покосившимся забором из слег, как серая пелена укрыла нас с головой.
У каждого человека есть свой страх. Кто-то боится грозы, кто-то высоты или глубокой воды или замкнутого пространства. Не верьте, если некто станет кичиться его отсутствием. Он либо не помнит, либо ещё не испытал, либо просто очень глубоко скрывает свои эмоции ото всех. У каждой души есть своя червоточина, которая доставляет дискомфорт. На Земле очень мало живёт чистых ангелов, как, впрочем, и демонов тоже.
Никогда та прежняя Валентина не любила туман. Можно, конечно, юморить про ёжика в тумане, но это так, чтобы подбодрить себя, не больше. Это наивно и немного смешно и очень трогательно только в мультике. В реальности же, заплутать во влажном мареве совсем не весело.
Случилось так, что лет в пять-шесть Валя не послушалась бабку Агату и отправилась за калитку августовским вечером искать белую лошадку. Не мультяшную, нет, а самую обычную. В совхозе разномастных лошадей было больше десятка, а вот белая Ромашка только одна. Загон стоял на заливной луговине у реки, виден был с бугра отлично. Вот только этот недалёкий путь во мгле у малышки растянулся на всю ночь.
Что случилось с ней этой ночью, она не помнила, от туманного приключения осталось лишь жуткое ощущение, до сих пор холодившее душу. Нашёл её дед Анисим отчего-то на краю леса, в противоположной стороне от деревни, всю зарёванную, испуганную и измазанную в болотной тине. По его же словам, сидела девчонка в корнях искорёженной недавней бурей берёзы. Бабка даже стегать непослушную внучку ни крапивой, ни даже просто прутом не стала, как было обещано, долго утешала, жгла какие-то нитки и травы, шептала что-то невнятное над её трепещущим от переживаний тельцем.
Детский страх прошёл со временем, хотя вначале она и шага за порог не могла ступить, если снаружи видна была самая лёгкая дымка. Зная эту слабость, ровесники, да и все кому не лень, посмеивались над ней. Деревенские не умели прощать другим слабости. Это качество Валька возненавидела в окружающих с тех самых пор. Но именно такое отношение закалило характер и научило хранить свои секреты за семью замками. И, что греха таить, именно такое отношение односельчан, сподвигло её на те поступки, которые предопределили всю дальнейшую жизнь.
Только вот, сейчас чётко понимаю, что я уже тогда была не та Валюша, которая заблудилась в тумане.
В эту густую пелену, укрывшую дорогу, я ступила почти спокойно. Почти потому что сразу же почуяла примесь дыхания нави. Ноги утонули во влажном колышущемся мареве, как в потоке, который прибывает и прибывает, стремясь поглотить всё вокруг. И впервые за многие годы я испытала ещё пока слабый, но всё-таки, приступ паники. Скорее – это был отголосок чувств человеческой натуры, но уже показательно. Поэтому дрожь изображать не пришлось. Я отпустила на сколько могла этого трепетного «зайчишку», позволив настоящие чувства.
- Держись за меня, - протянула руку Тоня. Притянула к себе вплотную, когда я сжала её локоть. – Осень. Ничего не поделаешь. Речка близко ещё и … - договаривать не стала.
Так мы и двинулись вперёд, всё больше и больше погружаясь во мглу. И только жёлтый, тёплый круг фонаря освещения, оставшийся за спиной, неожиданно отделился рассеянным сгустком и, слившись с тёплым мерцанием огонька в ручном, охватил нас наподобие кокона, рассеивая туман. Луч прожектором указывал дорогу, защищал от чего-то жуткого, таившегося в сырой мутной глубине.
Шагов не было слышно совсем, будто ступали не по недавно отсыпанному щебню, а по мягкому покрывалу. Метались вокруг странные тени, в которых Валя заставляла себя узнавать деревья, кусты, заборы и ещё нечто материальное и обыденное. Успокаивала себя тем, что ничего не может произойти дурного на современной деревенской улочке. Вон и осветительный фонарь, пусть и тускло, но светится где-то впереди, там где стоит дедов дом.
Глухо пролаяла собака в чьём-то дворе. На её беспокойство откликнулась какая-то визгливая шавка вдалеке. Звуки тонули, размывались, становились тягучими и приглушёнными до крайности. Поэтому резкий громкий вой, шипение, а затем очень похожий на рёв разбуженного младенца, крик, раздавшийся совсем рядом, заставил едва ли не присесть от неожиданности. Даже волосы на голове зашевелились. И хватка руки стала жёсткой.
- Это коты, - снисходительно пояснила подруга. – Всё никак деревню не поделят. Всех кошек обрюхатили, теперь за территорию воюют от тоски. У них всегда так или забыла в своей столице?
- Забыла, - неохотно призналась Валюша подрагивающим голосом. Она никогда не отличалась особой наблюдательностью. Точнее, старалась не замечать неких странностей то и дело сопровождавших её повседневную жизнь.
Сейчас мне было даже смешно. Да и человечке уверенности прибавилось. Даже накатила некая бесшабашность, унося вдаль тревоги. Поэтому, когда то там, то здесь, то в стороне замечала светящиеся сквозь белёсую муть тусклые желтовато зелёные огоньки, то относила это явление всё к тем же живым элементам: кошки, собаки или ещё кто-то.
- Выползли. Окружают с-сволочи… - отчего-то сдавленно сквозь зубы процедила Антонина, ускоряя шаг.
- Что? – удивилась её подруга. – Не расслышала. Что ты говоришь?..
- Да так, ничего особенного… - проворчала та, уже едва ли не бегом, таща меня за собой.
«Странно, - подумала я, - здесь совсем недалеко, а мы идём уже минут пятнадцать или больше… или просто кажется…» На отдалении послышался женский смех и неразборчивый мужской басок. Кто-то так же, как и мы шёл где-то рядом или нет, поднимался от моста к домам. Это вселяло уверенность. И уже не так муторно было на душе, не так заходилось в неистовом биении испуганное сердце. Над головой захлопали крылья большой птицы, кружившей в недоступной взгляду пелене, внезапно засмеявшейся диким скрежещущим хохотом, заухавшей ворчливо, предупреждающе.
- У-ух, - шумно выдохнула Тоня, останавливаясь, - пришли, кажется.
Мы стояли возле калитки. Дедов дом тёмной громадой выпирал из совсем лёгкой мутной дымки, скрывавшей лишь старую скамейку у забора. Даже тучи кое-где разошлись, оказывая бледный диск растущей луны. Кое-где в разрывах были видны нереально яркие крупные звёзды. Виделось, что вся влажная тяжесть тумана осталась за ветхим забором, который был границей, за которую тот отчего-то проникнуть не смог или не хотел. Только нам было не до таких особенностей, мы спешили оказаться в тепле дома. За эту короткую прогулку моё драповое пальто, будто насквозь пропиталось влагой и холодило, а не грело тело. У Валюши же зуб на зуб не попадал и совсем не от страха, а от озноба.
***
После сырого холода улицы воздух внутри дома показался не просто тёплым и сухим, как и должно быть в помещении, где лишь изредка топилась печь, а душным и обжигающе жарким.
- Надо же! – закашлялась от неожиданности Антонина, щёлкая выключателем и пристраивая фонарь на лавку.
- А ты говорила, что будет студёно, - заметила я, оглядываясь.
Я снова оказалась в детстве. Если и был где-то на земле островок постоянства, то он точно располагался здесь. Тётка не стала ничего менять. Новшества же как-то тактично и аккуратно влились в старину сеней. Тусклый свет от медленно разгоравшейся «экономной» лампочки под потолком осветил длинный коридор, совмещавший в себе прихожую с вешалкой и лавкой для обуви, и кухоньку с газовой плитой, холодильником и длинным столом-тумбой у стены. Находился здесь и упомянутый Славой, АГВ серебристой трубой вытяжки, уходивший за перегородку, за которой раньше располагалась кладовая. Там, как следовало из писем тётушки, располагалось нечто вроде ванной комнаты. Туда я и наведалась прежде всего, скинув верхнюю одежду и вставившись в тапки.
Нормальный совмещённый санузел, чистенький и просторный. Виват, цивилизация! Вот и спрашивается: зачем мне избавляться от такого удобного деревенского гнёздышка? Не-ет, как только разберусь со здешними беспорядками, так стану наведываться чаще – пора.
- Чисто и тепло, - выдала я, заходя в горницу, где Тоня грела руки о стенку печи.
– Никак домовой постарался… - отшутилась подруга.
Всплеснула руками и стала разматывать шаль с головы, от цветастой телогрейки и бурок с галошами она уже избавилась раньше.
- Хм, к-хм, - отреагировала на её слова, принятые за шутку, Валюша. У неё першило в горле от непривычного для горожанки слабого запаха горелого дерева.
В памяти, внезапно, начали возникать пока мутные и отрывочные, но давно и «прочно» подзабытые картинки из детства: бабушка в длинной тёмной юбке вытягивает из печи чугунок. Из-под приподнятой сковородки, используемой вместо крышки, вырывается душистый сладковатый капустный дух – знаменитые бабушкины щи. Ворчание деда на грохот печной заслонки, случайно задетой ногой. И тут же густой дровяной запах, истекающий от принесённых с мороза дубовых полешек. А пёстрые дорожки ручной вязки на полу напомнили о том, как они с мамой нарезали на полоски разномастные отслужившие свой скок тряпочки.
И если я ожидала застать здесь полное запустение, ибо кому это надо из чужих, пусть и давней подруге, прибираться здесь? Ошиблась. Внутри было всё, как раньше. Крашеные коричневой краской полы блестели, на длинной лавке стояли в правильном порядке чугунки и вёдра, как на выставке. И всё те же пёстрые руками вязанные из остатков тряпья половики разбегались в разные стороны. В горнице ни пылинки, ни паутинки, печка выбелена. Всё так, будто и не было этих долгих лет.
На мгновение показалось: сейчас там на второй половине, отгороженной синей занавеской в белый горошек, заскрипит панцирная сетка кровати, и с невольным кряхтением покажется бабушка Агата. «Это кто же ко мне заявился, такой красивый? Неужто у мамки денёк-другой выможжила?..» Эти слова прозвучали так ясно, будто наяву.
Валентина даже тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, обернулась от порога. Тоня что-то говорила ей, указывая на нелепо смотрящуюся в почти музейном интерьере металлическую конструкцию в углу, стоявшую на квадрате, выложенном керамической плиткой.
- … АГВ вот установила, - продолжала подруга посвящать в нововведения. – Мороки было, я тебе скажу, а скандала-то! Это не положено, да так нельзя. Инженерша, что проводкой газа занималась, баба суровая. С ней просто так не поспоришь…
Сильно всё не изменилось. Однако под оконцами появились батареи. Не стало за печкой у лесенки в «терем» более бабушкиного закутка с узкой лежанкой. На этом месте стоял большой сундук, покрытый вязаным покрывалом.
- … Так что спаленка теперь только наверху, - подтвердила её догадку Тоня. – А «здеся у нас зала», - передразнивая тётю Марью, степенно произнесла она.
Ну, да, «зала», конечно. Как ещё назовёшь? Стол в углу под божницей, старинный деревянный в окружении лавок и табуретов, сработанных возможно тем же домовитым прадедом. Тюлевые зановесочки на окнах. Диван огромный послевоенный. Шкаф из шестидесятых, трюмо на десятилетие позже и резной комод века девятнадцатого, неведомо как нашедший здесь приют. На нём ручной работы кружевная салфетка, на которой простенькая, но объёмная шкатулка и слоники фарфоровые в ряд. И небольшой экран плазмы на стене. Прямо паноптикум из разномастных вещей.
Отчего-то резко засаднило под «ложечкой». Снова заметались родные тени в воображении. Бабушка, прядущая кудель, белым облачком повисшую на маковке лопаски. Прыгает в руке веретено, изредка постукивает об пол. Бабка Агата никаких самопрялок с их «новшествами» не признавала. Всё, как в незапамятные времена делала.
- … ты что задумалась? – вырвал из воспоминаний голос подруги.
Эко хорошо её накрыло! Тонька уже стояла заново одетая и с фонарём в руке.
- Уже уходишь? – встрепенулась Валюша.
- Надо, - пожала плечами подруга. – У меня ж хозяйство. Корову надо подоить-покормить. А там ещё свиньи, овцы, козы, да мелочь всякая вроде кур и кроликов. Так что пора мне. … да, и ещё … ты до утра не выходи, особенно в туман. Не хочу тебя пугать, но это стало на самом деле опасно, - она замялась, - в особенности после того, как старый Захар умер.
- Колдун? Умер? – Вот это новость! Валентина широко раскрыла глаза. – Все ж болтали, что он вечный!
- Все смертны, - как-то обречённо махнула рукой Тоня. – Уже больше десяти лет прошло… Захар последние годы, будто не в себе был. Таскался по деревне, как тень. Бормотал что-то невнятное. Наследничек к нему приезжал незадолго до того, его Славик встречал-провожал. Куда девался после – не знаю. Я тогда болела сильно, почти с постели не вставала.
- Ты болела? – удивились мы с Валюшей. – Почему ничего не сообщила? Я бы помогла. Всё-таки столичные клиники…
- Да, ну. Чего людей беспокоить? – махнула рукой подруга. – Эта онкология не лечится. Славик запретил мне химию проходить. Он сам у меня дока, хоть и не врач по специальности. Сами справились. Видишь же, перед тобой стою.
Значит, не показалось. Отпустила силу, присмотрелась – так и есть, душа на поводке к мёртвому телу привязана чужой силой крепко. Страшный обряд проведён, жуткий даже, чёрный… Славик, значит?!
- …Вот после этого и туманы стали странные.
Её тон и сам рассказ отчего-то ассоциировался у Валюши с теми страшилками, которые рассказывают дети у костра в ночном или зимними вечерами на печке. Нет, пожалуй, в наши дни зимние вечера, как и грядущий Хэллоуин или Самайн не в счёт. У молодёжи это лишний повод повеселиться или поиграть, а не нагнать жути так, чтобы мороз по коже и волосы дыбом. Компьютерные игры и киношные ужастики притупили ощущения.
- … сам туман, - продолжала подруга, - никого не убил. Но кто знает, что может случиться с человеком, который в нём заблудится? Валерка, Машкин сын, два года назад заплутал на спор – показать хотел таким же обалдуям, как сам, насколько он крут, да в старый погреб и провалился. Ногу сломал. Та бы там и сгинул. Насилу его отыскали, да оттуда вытянули. А так гангрена или ещё что, стал бы калекой. – Тоня глубоко вздохнула. – Вот и думай после этого колдовская это заморочка или человеческая глупость… Поостерегись, лучше будет. Иногда эта пакость по нескольку суток стоит. Тем более, что холодильник у тебя полон. Славка позаботился, всё-таки друг его из Сибири приедет. АГВ я включила. – Она помолчала немного и повторила. - Пойду я. Если что-то надо будет, лучше позвони. Вайфай у нас везде достаёт…
Антонина ушла, а Валюша подумала о том, что неплохо бы устроить как-нибудь на днях вечер воспоминаний, пока покупатель не явился и дом всё ещё её. На чём я укротила её наивные мечтания, снова став самой собой. Следовало сопоставить всё, что удалось уже узнать.
