И глазки у куколки посверкивают зелёными и красными огоньками самоцветами. Нет сил, этих слов не слушаться. Только девочка, всё-таки спохватывается за порогом:
- Так ведь бабушка накажет! Не велела она в эту ночь из дому выходить…
- Не накажет, - уверяет её куколка. – У неё другие заботы появятся…
За порогом уже чужая власть, тёмная. Уж кому-кому, а мне сейчас ясно это видно. Эх, надо было бабушку Агату слушаться!
Только ребёнку человеческому не страшно совсем, что у ног его серые змеи туманные вьются, будто рыбы на отмели. Бежит она по дороге прочь от родного дома. По дороге, по склону с шелковистой травой к речной запани, где луг широкий заливной. Там горит костёр яркий и высокий. Сидят возле него мальчишки и страшилки друг другу рассказывают, всякую небывальщину жуткую плетут. Им невдомёк, что Морока в сером сарафане вокруг них хоровод с навками, да русалками водит. Парни ужасом исходят, а нечисть - это чувство пьёт, да радуется…
Всё это Валюша видит, да только ей просто забавно. Эй-ей, какие мальчишки глупые, очевидного не замечают! Смеётся звонко и туман всё гуще становится, тонут в нём её слова и смех. Только один малец и обернулся, глаза у него синие-синие, даже в темноте сапфирами горят… даже имя вспомнила – Генчиком все его кличут.
Но не стала рядом с ними останавливаться, побежала дальше. Времени у неё мало совсем, а успеть надо многое. Колдовская ночь длинной не бывает для того, кто по ней шныряет.
Вот и лошади стреноженные бродят, траву щиплют. А Белая лошадка, та, что со звёздочками на боках, которые дед Матвей отчего-то яблоками называет, на земле лежит и на Валюшу как-то подозрительно красными огоньками глаз смотрит.
Вскочила девчонка ей на спину. Хорошо, что кобылица та лежала, а то было бы не забраться! Схватилась Валя за длинную гриву, легонько дёрнула: «Но! Вставай, поехали!»
Мне хотелось бы и дальше смотреть кино о забытом куске из собственной жизни во всех подробностях, да только кто-то из Дедов решил, что хватит с меня и такой милости, незачем подробности живому. Незримая рука стала так быстро листать картинки, будто включили быструю перемотку. Вот и Ирий промелькнул, как светлую занавесь сдвинули, только осталось в памяти пряное послевкусие на губах. Навь же пепельной горечью угостила, окутала безысходностью и едва не задушила слащавой патокой тлена.
А потом, Валюша упала на землю, ахнулась так, что воздух из груди выбило. Когда немного пришла в себя, то поняла - исчезла и белая лошадка в звёздочках, и куколка куда-то пропала, должно быть, потерялась где-то в пути…
Полежала девчонка некоторое время под ясными звёздами на мягкой майской траве, отошла оторопь, да поднялась. Огляделась. Где она – не ясно. Тумана здесь, вроде бы, и нет совсем, не стоит плотной стеной как на лугу, а клубится в стороне, будто пена мыльная.
Прямо перед ней какой-то дом чёрной громадой. Окна темны, дверь закрыта. Валюша в неё постучала безответно, да пошла прочь. Ворота впереди светились тонкой линией, будто подсветка на домах в Рождественскую ночь. Приглашают.
Так и ушла бы сразу, только заметила – там, в стороне, где громадное дерево поднимается, огонь костра искрами сыплет. У одурманенной сказочными событиями девчонки, страха в душе не было, зато любопытство взыграло – что там делается?
Ноги сами понесли навстречу тому, чего и знать бы не стоило.
Ещё обегая терновник, скрывавший собой круглую вытоптанную поляну возле огромного дуба, как пологом, накрывавшего ветвями и алтарь каменный и людей возле него, девочка услышала низкий мужской голос выпевавший нечто странное. Он то ли молил о чём-то, то ли требовал – не вслушивалась. Единственное, ей по детской наивности показалось всё это игрой, забавной и немного страшной, чем-то вроде новогоднего утренника, на который её водили старшие в школу каждый год.
Таясь, крадучись, поспешила вперёд, стараясь разглядеть в слишком ярких сполохах костра, странное зрелище.
На алтаре, а то, что это алтарь, а не что-то иное, это я понимала сейчас ясно, лежал мальчишка. Он как раз повернул голову на бок. И его Валюша прекрасно знала – это был Славик-задохлик. На его бледном личике отражалась такая мука, что девчонка внезапно поняла, что сказка, в которую она попала, становится страшной. Застыла на месте: не вскрикнуть, ни двинуться.
Ей казалось, что творится нечто неправильное и жуткое. Парнишка всегда был тощим, подслеповато щурил глаза и редко выходил играть с другими детьми, потому что часто болел. Бабушка всегда вздыхала, когда его мама в очередной раз приходила за какой-нибудь настойкой для сына. «И вот за что Бог так наказал Татьяну?..»
И вот теперь у этого камня стояла и сама мать «задохлика», сжав руки в кулаки, будто сдерживая себя. А колдун Захар совершал какой-то странный ритуал, напевая низким голосом странные слова и ритмично покачиваясь.
Между Валюшей, застывшей соляным столбиком и ними было не больше десятка шагов. Всё было чётко видно. И, когда Захар выхватил откуда-то странный изогнутый нож и полоснул по груди мальчишки, показалось девчонке, что это её разделили наполовину, так остро почувствовала чужую боль. Она тихонько ахнула, но внезапно усилившийся треск костра, скрыл этот звук.
Мальчишка дёрнулся, выгибаясь, тоненько вскрикнул, а колдун протянул свободную руку к женщине, которая от ужаса заметно тряслась, но действиям колдуна нисколько не мешала.
- Руку! – нетерпеливо выкрикнул старик. И повернул к ней своё искажённое нечеловеческой гримасой лицо, не получив желаемое.
Только Татьяна вместо того, чтобы выполнить требование, внезапно, истово и отрицательно замотала головой. Попятилась, по-детски пряча руки за спину, когда колдун сам попытался схватить её за запястье.
- Нет, нет… - едва слышно вырвались из неё слова. – Я… я… я не могу, не хочу… я…
- Ты губишь своего сына, - зловеще произнёс Захар. – Осталось лишь принести твою жертву и всё будет кончено. Боги всё равно возьмут своё, как бы ты не хотела. Не дури, девка!
- Нет! - выкрикнула женщина и вновь отступила, попала ногой в канавку и кубарем полетела на землю за пределы внезапно засиявшего круга.
- Дура, - буркнул колдун, делая какой-то пас над телом мальчишки, бока которого уже окрасились кровью. – Теперь он сам придёт ко мне, заплатить за мою жертву.
Старик резко наклонился и схватил за шкирку огромного чёрного кота, до этой минуты, сидевшего у камня невидимой тенью. Дальнейшее действо было стремительным. Протянув руку с безвольно повисшим животным над мальчишкой, старик своим страшным клинком высек на шкуре кота какие-то символы, пролившиеся багряным дождём под вой жертвы. Отбросив нож, набрал в пригоршню кровь с камня, отправил её в огонь. После, пропел речитативом какие-то странные слова, закончив их выкриками: «Гой, … Гой Ма!» И швырнул кота в костёр.
Огонь взвился к небу синеватым столбом. Где-то в вышине трижды прокаркал ворон. А тучи, взявшиеся неизвестно откуда, разверзлись, ударив столпом из сплетённых молний. Столетний дуб, принявший на себя весь гнев стихии, вспыхнул гигантской свечой.
Татьяна взвизгнула и на четвереньках поползла куда-то в кусты. Старик же остался стоять, как статуя, подняв руки к пылающему дереву и что-то напевая хриплым голосом. И вихрь, закручивавшийся внутри всё ещё горящего синеватым пламенем круга, развевал его распущенные длинные космы.
Валюша, будто очнулась от ужаса сковывавшего всё её существо, развернулась, готовясь дать стрекача. И тут костёр взорвался, разрывая и колдовской круг и, казалось, само пространство. Девчонке ударило в спину чем-то раскалённым, прожгло левую часть спины до самого сердца, опрокидывая на землю, которая отчего-то стала под ней таять и расходиться, как болотная грязь…
Что было дальше? Деды пролистали с той же непримиримостью, с какой и ранее не позволили насладиться полётом восторженной девчонки. Хотелось крикнуть: «Стойте, остановитесь! Разве это так малозначительно? Это же моя память, которую кто-то, может быть, даже вы, закрыли от разума пеленой забвения…» Но, кто я такая, чтобы им указывать? Не могла остановить бешено несущийся калейдоскоп событий.
Вот я, поднятая чьей-то невидимой рукой, будто смерчем, лечу, и земля вращается подо мной. Плюхаюсь в самую трясину маленького болотца. Боль телесная немедленно спадает, будто болото впитывает её с удовольствием, как редкий драгоценный напиток. А я, захлёбываясь в вонючей жиже, тянущей на дно, бултыхаюсь, скорее на животных инстинктах, стараясь спастись.
Смазанный кадр. Валюша на руках странной тощей, но очень сильной женщины с крючковатым носом и зеленоватыми прядями распущенных волос. Кикимора – понимаю я. Вот чью куколку я нашла в бабушкином сундуке! И таким образом оставила нашего домового без законной супруги. Да, в таком случае понятно его желание меня придушить. Но это понимаю я сейчас, но не та малолетка.
А сюжет своеобразного кинофильма пролистывается дальше. А Кикимора что-то ласково напевая, несёт безвольное тельце куда-то громко чавкая по грязи, а потом передаёт свою ношу Белому Деду, вот как величают на самом деле Хозяина нашего леса, вот с кем мне пришлось говорить намедни. Тупица я, право! Совсем в городе о своих корнях стала забывать.
Кикимору болотник дальше кромки своих владений не пустит, раз уж к нему вернулась. Как и Белому Деду она в его вотчине не нужна. Там своих дев хватает. Ходили хороводом вокруг него мавки, пока нёс на руках спящую Валюшу. Кружила Кана, выпрашивая себе ребёнка. Навьи плыли белёсыми облачками, скользили тенями. Да, мало ли ещё кто!
Хорошо, что Валюша, замороченная болтовнёй и песней кикиморы, ничего не запомнила. И то, очень долго приходили эти образы к ней по ночам во сне, звали, мучили кошмарами. От них просыпалась та девчонка в холодном поту.
Сеанс забытых воспоминаний закончился. Я вынырнула из транса с ясным пониманием что, скорее всего, мне отсюда хода нет – не выпустят. Деды они упрямы. Потерянные воспоминания вернули не просто так. И даже если бы был кто-то ещё в роду, кому суждено хранить Дом, уговорить их просто невозможно. Ты избрана и точка.
Самое неприятное для меня – это ожидание, хотя в жизни таких моментов было немало. Иной раз кажется, что человеку суждено половину своей жизни потратить на это бессмысленное растрачивание времени в очередях, в больничных коридорах, на остановках и перронах и так далее.
Деды мне дали всё, что смогли или захотели. Только вот проблемы, которых не становилось меньше, всё ещё предстояло разрешить именно мне. И жизнь моя снова резко меняется. Только теперь я, пожалуй, готова к переменам. Город с его суетным движением всегда был чужд, так и не срослась с ним за четверть века.
Надо будет как-то объяснить коллегам и дочери то, что я теперь редко буду бывать в Москве. Придётся переселяться на малую родину. А ещё стоит оповестить ДНСП о меняющемся статусе, конечно, если справлюсь со всё ещё висящим на мне делом. Ведь гарантии в том, что всё закончится благополучно, никто дать не может.
Именно с такими мыслями я ложилась кровать уже под утро, когда мои призрачные гости ушли. И как-то резко провалилась в сон.
Вода в реке была тёплой, как парное молоко. Я брела по ней то по колени, то по пояс, а кое-где и вплавь. Чистая струя и прозрачная настолько, что видно было каждый камушек на дне, каждую водяную былинку, стайки серебристых рыбок. Заметила и навок в тёмной заводи, покрытой ряской. Их уродливые тела и лица иногда выныривали на поверхность, но ко мне не приближались.
Виделось, что река широко и как-то совсем неправильно разлилась, покрывая собой ровным слоем не только заливной луг, но и всё вокруг, обходя только два места: Дедов дом, который как остров торчал посреди этого моря света, и какую-то тёмную громадину, в которой с великим трудом, узнала чёрный слом векового дуба и развалины колдовского дома. И там вдалеке, будто бы бурлил гейзер, выплёскивая к серому облачному небу чёрные густые плевки грязи. Они чернильными ручьями и блямбами, как нефтяные пятна расползались по округе. И даже заполонивший умирающую деревню лес, краями соприкоснувшись с этой грязью, виделся больным. Деревья по кромке были уродливым изглоданным сухостоем, всё ещё не желавшим сдаваться и уступать этой напасти.
Хотелось рвануться ему на помощь, и только понимание собственной слабости останавливало от этого шага.
«Валя! Валюша! – раздался знакомый строгий голос. – Пора домой… нагулялась поди?»
Бабушка Агата в цветастом переднике стояла на крыльце и смущённо улыбалась. Сомнений не осталось. Я ринулась к ней с желанием всё объяснить, о чём-то важном расспросить. Но двигаться в непонятной светящейся и будто ртуть плотной воде было трудно. С большим усилием удалось вскарабкаться на нижнюю ступеньку.
- Пойдём со мной, - схватила меня за руку бабушка Агата и вытянула наверх. – Теперь это твой дом. Смотри, как поставить защиту и как её снять.
Морщинистые руки чертили на дереве замысловатые старинные знаки, древних жреческих рун было нанесено девять столбов по девять символов. Следом за ними круг из шести завершающих.
Дверь тихо отворилась, но отчего-то не в сени, а прямо в горницу, где жарко пылала печь. Заслонка со светящимися фигурками была отставлена в сторону. Языки пламени изредка лизали внешнюю стенку, пыхая сизоватым дымком. А чёрный огромный кот танцевал на шестке, ловя рыжие искры.
- Ты уж прости, меня глупую, внученька! – качнула старушка головой в белом платочке. – Хотела всё по закону, как предками завещано. Да разобраться боги ни таланта, ни силы не дали. Вот и натворила дел…
Я, было, дёрнулась её обнять и сообщить, что и не думала её винить, но только она не позволила.
- Но ты молчи, не оправдывай меня. Незачем. – И развернула меня к столу, покрытому белым полотном. На нём стояла та древняя глиняная крынка, которую я случайно разбила ещё невесть когда. Лежала коврига румяного только что испечённого хлеба. - Вот, молочка выпей, да с хлебцем. – Протянула глиняную кружку и горячую духмяную краюху. И хлеб, и молоко таяли на языке, даря неизъяснимое блаженство детства.
– Теперь всё хорошо будет. – Заверила меня Агата. - А что худое сотворилось, то исправится. Сама и исправишь. Запомни одно: огонь в печи злое выжжет, а доброе переплавит…
Опять звонок! Он оборвал своим неприятным звуком мой сон, заставив буквально подскочить на постели.
- И какая тварь мне важное сообщение прервала? Поймаю – убью! – Соскочила с кровати и, накинув на плечи бабкин пуховый платок, в одной пижаме рванулась к входной двери. Распахнула широкую створку навстречу косому порывистому ветру и ледяному ливню. На дворе царила непроглядная тьма, за которой не видно даже соседского забора. Ни отблеска света, ни постороннего звука в монотонном шуме ветра и дождя. Даже свет из сенцев потонул в колышущейся мгле, да крупные капли тусклыми искрами падают на доски крыльца у моих ног. Да ещё странная горбатая тень, ещё более тёмная, чем пространство, колышется на границе зрения.
Мне бы испугаться, закрыться в доме, но при всём при этом интуиция и инстинкт самосохранения молчат. Угрозы нет – хорошо. И, кажется, я знаю, кто ко мне наведался. Успела рассмотреть, быстро размываемые следы огромных волчьих лап. Усмехнулась, дёрнув головой. Ну, конечно, трудно было бы не догадаться!
- Так ведь бабушка накажет! Не велела она в эту ночь из дому выходить…
- Не накажет, - уверяет её куколка. – У неё другие заботы появятся…
За порогом уже чужая власть, тёмная. Уж кому-кому, а мне сейчас ясно это видно. Эх, надо было бабушку Агату слушаться!
Только ребёнку человеческому не страшно совсем, что у ног его серые змеи туманные вьются, будто рыбы на отмели. Бежит она по дороге прочь от родного дома. По дороге, по склону с шелковистой травой к речной запани, где луг широкий заливной. Там горит костёр яркий и высокий. Сидят возле него мальчишки и страшилки друг другу рассказывают, всякую небывальщину жуткую плетут. Им невдомёк, что Морока в сером сарафане вокруг них хоровод с навками, да русалками водит. Парни ужасом исходят, а нечисть - это чувство пьёт, да радуется…
Всё это Валюша видит, да только ей просто забавно. Эй-ей, какие мальчишки глупые, очевидного не замечают! Смеётся звонко и туман всё гуще становится, тонут в нём её слова и смех. Только один малец и обернулся, глаза у него синие-синие, даже в темноте сапфирами горят… даже имя вспомнила – Генчиком все его кличут.
Но не стала рядом с ними останавливаться, побежала дальше. Времени у неё мало совсем, а успеть надо многое. Колдовская ночь длинной не бывает для того, кто по ней шныряет.
Вот и лошади стреноженные бродят, траву щиплют. А Белая лошадка, та, что со звёздочками на боках, которые дед Матвей отчего-то яблоками называет, на земле лежит и на Валюшу как-то подозрительно красными огоньками глаз смотрит.
Вскочила девчонка ей на спину. Хорошо, что кобылица та лежала, а то было бы не забраться! Схватилась Валя за длинную гриву, легонько дёрнула: «Но! Вставай, поехали!»
Мне хотелось бы и дальше смотреть кино о забытом куске из собственной жизни во всех подробностях, да только кто-то из Дедов решил, что хватит с меня и такой милости, незачем подробности живому. Незримая рука стала так быстро листать картинки, будто включили быструю перемотку. Вот и Ирий промелькнул, как светлую занавесь сдвинули, только осталось в памяти пряное послевкусие на губах. Навь же пепельной горечью угостила, окутала безысходностью и едва не задушила слащавой патокой тлена.
А потом, Валюша упала на землю, ахнулась так, что воздух из груди выбило. Когда немного пришла в себя, то поняла - исчезла и белая лошадка в звёздочках, и куколка куда-то пропала, должно быть, потерялась где-то в пути…
Полежала девчонка некоторое время под ясными звёздами на мягкой майской траве, отошла оторопь, да поднялась. Огляделась. Где она – не ясно. Тумана здесь, вроде бы, и нет совсем, не стоит плотной стеной как на лугу, а клубится в стороне, будто пена мыльная.
Прямо перед ней какой-то дом чёрной громадой. Окна темны, дверь закрыта. Валюша в неё постучала безответно, да пошла прочь. Ворота впереди светились тонкой линией, будто подсветка на домах в Рождественскую ночь. Приглашают.
Так и ушла бы сразу, только заметила – там, в стороне, где громадное дерево поднимается, огонь костра искрами сыплет. У одурманенной сказочными событиями девчонки, страха в душе не было, зато любопытство взыграло – что там делается?
Ноги сами понесли навстречу тому, чего и знать бы не стоило.
Ещё обегая терновник, скрывавший собой круглую вытоптанную поляну возле огромного дуба, как пологом, накрывавшего ветвями и алтарь каменный и людей возле него, девочка услышала низкий мужской голос выпевавший нечто странное. Он то ли молил о чём-то, то ли требовал – не вслушивалась. Единственное, ей по детской наивности показалось всё это игрой, забавной и немного страшной, чем-то вроде новогоднего утренника, на который её водили старшие в школу каждый год.
Таясь, крадучись, поспешила вперёд, стараясь разглядеть в слишком ярких сполохах костра, странное зрелище.
На алтаре, а то, что это алтарь, а не что-то иное, это я понимала сейчас ясно, лежал мальчишка. Он как раз повернул голову на бок. И его Валюша прекрасно знала – это был Славик-задохлик. На его бледном личике отражалась такая мука, что девчонка внезапно поняла, что сказка, в которую она попала, становится страшной. Застыла на месте: не вскрикнуть, ни двинуться.
Ей казалось, что творится нечто неправильное и жуткое. Парнишка всегда был тощим, подслеповато щурил глаза и редко выходил играть с другими детьми, потому что часто болел. Бабушка всегда вздыхала, когда его мама в очередной раз приходила за какой-нибудь настойкой для сына. «И вот за что Бог так наказал Татьяну?..»
И вот теперь у этого камня стояла и сама мать «задохлика», сжав руки в кулаки, будто сдерживая себя. А колдун Захар совершал какой-то странный ритуал, напевая низким голосом странные слова и ритмично покачиваясь.
Между Валюшей, застывшей соляным столбиком и ними было не больше десятка шагов. Всё было чётко видно. И, когда Захар выхватил откуда-то странный изогнутый нож и полоснул по груди мальчишки, показалось девчонке, что это её разделили наполовину, так остро почувствовала чужую боль. Она тихонько ахнула, но внезапно усилившийся треск костра, скрыл этот звук.
Мальчишка дёрнулся, выгибаясь, тоненько вскрикнул, а колдун протянул свободную руку к женщине, которая от ужаса заметно тряслась, но действиям колдуна нисколько не мешала.
- Руку! – нетерпеливо выкрикнул старик. И повернул к ней своё искажённое нечеловеческой гримасой лицо, не получив желаемое.
Только Татьяна вместо того, чтобы выполнить требование, внезапно, истово и отрицательно замотала головой. Попятилась, по-детски пряча руки за спину, когда колдун сам попытался схватить её за запястье.
- Нет, нет… - едва слышно вырвались из неё слова. – Я… я… я не могу, не хочу… я…
- Ты губишь своего сына, - зловеще произнёс Захар. – Осталось лишь принести твою жертву и всё будет кончено. Боги всё равно возьмут своё, как бы ты не хотела. Не дури, девка!
- Нет! - выкрикнула женщина и вновь отступила, попала ногой в канавку и кубарем полетела на землю за пределы внезапно засиявшего круга.
- Дура, - буркнул колдун, делая какой-то пас над телом мальчишки, бока которого уже окрасились кровью. – Теперь он сам придёт ко мне, заплатить за мою жертву.
Старик резко наклонился и схватил за шкирку огромного чёрного кота, до этой минуты, сидевшего у камня невидимой тенью. Дальнейшее действо было стремительным. Протянув руку с безвольно повисшим животным над мальчишкой, старик своим страшным клинком высек на шкуре кота какие-то символы, пролившиеся багряным дождём под вой жертвы. Отбросив нож, набрал в пригоршню кровь с камня, отправил её в огонь. После, пропел речитативом какие-то странные слова, закончив их выкриками: «Гой, … Гой Ма!» И швырнул кота в костёр.
Огонь взвился к небу синеватым столбом. Где-то в вышине трижды прокаркал ворон. А тучи, взявшиеся неизвестно откуда, разверзлись, ударив столпом из сплетённых молний. Столетний дуб, принявший на себя весь гнев стихии, вспыхнул гигантской свечой.
Татьяна взвизгнула и на четвереньках поползла куда-то в кусты. Старик же остался стоять, как статуя, подняв руки к пылающему дереву и что-то напевая хриплым голосом. И вихрь, закручивавшийся внутри всё ещё горящего синеватым пламенем круга, развевал его распущенные длинные космы.
Валюша, будто очнулась от ужаса сковывавшего всё её существо, развернулась, готовясь дать стрекача. И тут костёр взорвался, разрывая и колдовской круг и, казалось, само пространство. Девчонке ударило в спину чем-то раскалённым, прожгло левую часть спины до самого сердца, опрокидывая на землю, которая отчего-то стала под ней таять и расходиться, как болотная грязь…
Что было дальше? Деды пролистали с той же непримиримостью, с какой и ранее не позволили насладиться полётом восторженной девчонки. Хотелось крикнуть: «Стойте, остановитесь! Разве это так малозначительно? Это же моя память, которую кто-то, может быть, даже вы, закрыли от разума пеленой забвения…» Но, кто я такая, чтобы им указывать? Не могла остановить бешено несущийся калейдоскоп событий.
Вот я, поднятая чьей-то невидимой рукой, будто смерчем, лечу, и земля вращается подо мной. Плюхаюсь в самую трясину маленького болотца. Боль телесная немедленно спадает, будто болото впитывает её с удовольствием, как редкий драгоценный напиток. А я, захлёбываясь в вонючей жиже, тянущей на дно, бултыхаюсь, скорее на животных инстинктах, стараясь спастись.
Смазанный кадр. Валюша на руках странной тощей, но очень сильной женщины с крючковатым носом и зеленоватыми прядями распущенных волос. Кикимора – понимаю я. Вот чью куколку я нашла в бабушкином сундуке! И таким образом оставила нашего домового без законной супруги. Да, в таком случае понятно его желание меня придушить. Но это понимаю я сейчас, но не та малолетка.
А сюжет своеобразного кинофильма пролистывается дальше. А Кикимора что-то ласково напевая, несёт безвольное тельце куда-то громко чавкая по грязи, а потом передаёт свою ношу Белому Деду, вот как величают на самом деле Хозяина нашего леса, вот с кем мне пришлось говорить намедни. Тупица я, право! Совсем в городе о своих корнях стала забывать.
Кикимору болотник дальше кромки своих владений не пустит, раз уж к нему вернулась. Как и Белому Деду она в его вотчине не нужна. Там своих дев хватает. Ходили хороводом вокруг него мавки, пока нёс на руках спящую Валюшу. Кружила Кана, выпрашивая себе ребёнка. Навьи плыли белёсыми облачками, скользили тенями. Да, мало ли ещё кто!
Хорошо, что Валюша, замороченная болтовнёй и песней кикиморы, ничего не запомнила. И то, очень долго приходили эти образы к ней по ночам во сне, звали, мучили кошмарами. От них просыпалась та девчонка в холодном поту.
Сеанс забытых воспоминаний закончился. Я вынырнула из транса с ясным пониманием что, скорее всего, мне отсюда хода нет – не выпустят. Деды они упрямы. Потерянные воспоминания вернули не просто так. И даже если бы был кто-то ещё в роду, кому суждено хранить Дом, уговорить их просто невозможно. Ты избрана и точка.
Глава 5
Самое неприятное для меня – это ожидание, хотя в жизни таких моментов было немало. Иной раз кажется, что человеку суждено половину своей жизни потратить на это бессмысленное растрачивание времени в очередях, в больничных коридорах, на остановках и перронах и так далее.
Деды мне дали всё, что смогли или захотели. Только вот проблемы, которых не становилось меньше, всё ещё предстояло разрешить именно мне. И жизнь моя снова резко меняется. Только теперь я, пожалуй, готова к переменам. Город с его суетным движением всегда был чужд, так и не срослась с ним за четверть века.
Надо будет как-то объяснить коллегам и дочери то, что я теперь редко буду бывать в Москве. Придётся переселяться на малую родину. А ещё стоит оповестить ДНСП о меняющемся статусе, конечно, если справлюсь со всё ещё висящим на мне делом. Ведь гарантии в том, что всё закончится благополучно, никто дать не может.
Именно с такими мыслями я ложилась кровать уже под утро, когда мои призрачные гости ушли. И как-то резко провалилась в сон.
Вода в реке была тёплой, как парное молоко. Я брела по ней то по колени, то по пояс, а кое-где и вплавь. Чистая струя и прозрачная настолько, что видно было каждый камушек на дне, каждую водяную былинку, стайки серебристых рыбок. Заметила и навок в тёмной заводи, покрытой ряской. Их уродливые тела и лица иногда выныривали на поверхность, но ко мне не приближались.
Виделось, что река широко и как-то совсем неправильно разлилась, покрывая собой ровным слоем не только заливной луг, но и всё вокруг, обходя только два места: Дедов дом, который как остров торчал посреди этого моря света, и какую-то тёмную громадину, в которой с великим трудом, узнала чёрный слом векового дуба и развалины колдовского дома. И там вдалеке, будто бы бурлил гейзер, выплёскивая к серому облачному небу чёрные густые плевки грязи. Они чернильными ручьями и блямбами, как нефтяные пятна расползались по округе. И даже заполонивший умирающую деревню лес, краями соприкоснувшись с этой грязью, виделся больным. Деревья по кромке были уродливым изглоданным сухостоем, всё ещё не желавшим сдаваться и уступать этой напасти.
Хотелось рвануться ему на помощь, и только понимание собственной слабости останавливало от этого шага.
«Валя! Валюша! – раздался знакомый строгий голос. – Пора домой… нагулялась поди?»
Бабушка Агата в цветастом переднике стояла на крыльце и смущённо улыбалась. Сомнений не осталось. Я ринулась к ней с желанием всё объяснить, о чём-то важном расспросить. Но двигаться в непонятной светящейся и будто ртуть плотной воде было трудно. С большим усилием удалось вскарабкаться на нижнюю ступеньку.
- Пойдём со мной, - схватила меня за руку бабушка Агата и вытянула наверх. – Теперь это твой дом. Смотри, как поставить защиту и как её снять.
Морщинистые руки чертили на дереве замысловатые старинные знаки, древних жреческих рун было нанесено девять столбов по девять символов. Следом за ними круг из шести завершающих.
Дверь тихо отворилась, но отчего-то не в сени, а прямо в горницу, где жарко пылала печь. Заслонка со светящимися фигурками была отставлена в сторону. Языки пламени изредка лизали внешнюю стенку, пыхая сизоватым дымком. А чёрный огромный кот танцевал на шестке, ловя рыжие искры.
- Ты уж прости, меня глупую, внученька! – качнула старушка головой в белом платочке. – Хотела всё по закону, как предками завещано. Да разобраться боги ни таланта, ни силы не дали. Вот и натворила дел…
Я, было, дёрнулась её обнять и сообщить, что и не думала её винить, но только она не позволила.
- Но ты молчи, не оправдывай меня. Незачем. – И развернула меня к столу, покрытому белым полотном. На нём стояла та древняя глиняная крынка, которую я случайно разбила ещё невесть когда. Лежала коврига румяного только что испечённого хлеба. - Вот, молочка выпей, да с хлебцем. – Протянула глиняную кружку и горячую духмяную краюху. И хлеб, и молоко таяли на языке, даря неизъяснимое блаженство детства.
– Теперь всё хорошо будет. – Заверила меня Агата. - А что худое сотворилось, то исправится. Сама и исправишь. Запомни одно: огонь в печи злое выжжет, а доброе переплавит…
Опять звонок! Он оборвал своим неприятным звуком мой сон, заставив буквально подскочить на постели.
- И какая тварь мне важное сообщение прервала? Поймаю – убью! – Соскочила с кровати и, накинув на плечи бабкин пуховый платок, в одной пижаме рванулась к входной двери. Распахнула широкую створку навстречу косому порывистому ветру и ледяному ливню. На дворе царила непроглядная тьма, за которой не видно даже соседского забора. Ни отблеска света, ни постороннего звука в монотонном шуме ветра и дождя. Даже свет из сенцев потонул в колышущейся мгле, да крупные капли тусклыми искрами падают на доски крыльца у моих ног. Да ещё странная горбатая тень, ещё более тёмная, чем пространство, колышется на границе зрения.
Мне бы испугаться, закрыться в доме, но при всём при этом интуиция и инстинкт самосохранения молчат. Угрозы нет – хорошо. И, кажется, я знаю, кто ко мне наведался. Успела рассмотреть, быстро размываемые следы огромных волчьих лап. Усмехнулась, дёрнув головой. Ну, конечно, трудно было бы не догадаться!
