Центурион тяжело опустился на спутанный ковер из вереска на склоне холма. Чуть поодаль мелькали длинные языки отдельных костров. Ночь была теплой, с юга задул теплый ветер, Амброзий на мгновение вспомнил о Галлии, об Арморике, о том, как по весне в теплом иле они с Утером ловили руками мелкую рыбу. Те дети не знали тогда, что возненавидят друг друга. Дети вообще-то мало что смыслят. Прошло двадцать лет с тех пор, как над ним нависло это дождливое небо с редкими звездами. Он впервые задумался о том, встретит ли он смерть на этой земле или же жизнь успеет его забросить куда-то еще.
– Ты не пьешь со всеми, но и не спишь. Муж был прав, ты большая загадка, центурион Полу-бритт.
– Уверен, император Вортигерн высказался иначе, – он поднял голову, зная, что увидит Ровену.
Та рассмеялась. Это был первый раз, когда миловидная женщина из рода их заклятых врагов, а ныне союзников была любезна хоть с кем-то помимо мужа.
– Что ж, теперь, госпожа хотя бы похожа на настоящую женщину, а не на бабу с корабельного носа.
Она села рядом с ним на траву.
– Прости меня за злые слова.
– Лучше быть корабельной бабой, центурион, чем водить дружбу с таким, как твой брат.
Амброзий смолчал.
– Ты ведь не хотел, чтобы я поехала с вами.
– Я служу императору и не стал с ним спорить. При тебе госпожа.
У него было до смешного приподнятое настроение, будто все страхи и беды собрались вокруг него в хоровод, но вот же они – все до единого, и не надо бояться удара из-за угла.
– Ты не боишься злых языков, госпожа? Лучше бы тебе идти к людям. К огню.
– Каких языков еще мне бояться, после слов Утера днем? – в ее словах была доля истины. – Он же и сейчас подходил ко мне, – ее лицо стало жестким. – Не скажу, что он предлагал что-то новое, но тебе стоит знать. Твой брат, Полу-бритт, задумал что-то недоброе.
Амброзий не удивился.
– Конечно, задумал. И Лодегранс, госпожа. И кое-кто из свиты Утера тоже, я в этом уверен, но не бойся. Для этого я и здесь, они не посмеют тронуть тебя.
– Я знаю, как ведет себе мужчина, обуянный похотью, – спокойно сказала Ровена. Лодегранс и другие – возможно. Но не твой брат, Амброзий. Не он. Это меня и пугает.
Амброзий нахмурился. И оттого, что ведет разговоры столь откровенные со своей госпожой, и оттого, что сидят они на отдалении ото всех, и оттого, что она жена человека, который запросто может убить его, даром, что они сумели найти друг с другом общий язык. Центурион не придерживался древней истины, что все беды – только от женщин, но понемногу начал ей проникаться.
Он откашлялся. Такая гордая женщина, как Ровена, самая благородная из варваров, если дозволено так будет сказать «посланнику Рима», не стала бы хмуриться и бояться по пустякам. Крохотное мелкое чувство нашептывало ему, что он понимает, о чем она говорит. Утер мог быть лжив и в собственных низменных чувствах. Но зачем?
– Что… что ты хочешь сказать, госпожа? – неловко спросил он. В одном Утер был прав, он давно отвык от общества женщин.
–Если бы Утер действительно питал ко мне страсть, он бы не говорил со мной об этом при всех. Не удерживал бы за руки и за платье, так, чтобы это видели люди императора Вортигерна. Говорил бы тихо, суматошно и быстро, а не так, чтобы мог услышать любой. Попытался бы удержать меня вдали от костров. Ты мужчина, Аврелиан, скажи мне – разве я не права?
Амброзий почти услышал голос императора в своей голове. «Интересные разговоры ты ведешь с моей женой, Полу-бритт.»
– Наверно, ты права, госпожа, – неловко ответил он и угрюмо посмотрел с холма на долину, где расположились солдаты Утера со стены Адриана. Все было проще, когда он служил центурионом римского легиона. Амброзий рассеянно запустил пальцы в волосы, где уже начинали встречаться седые ломкие нити. Беды варваров оказались ничуть не проще бед далекого забытого Рима. – Забудь, госпожа, – наконец сказал он. – Утер – ваш давний союзник, – он усмехнулся. – На мою беду и на радость Лодегранса-ублюдка. Утер – брехливая собака, которая лает, но не кусает. Ему нужны деньги и власть ото всех, госпожа – от Вортигерна и от твоих братьев, он вцепится в этот союз всей своей пастью и ни за что не разрушит его. Ты можешь быть уверена, ты под защитой неуемной алчности Утера. И под моей тоже, если тебе интересно.
– Я надеюсь, ты прав.
– Да. Я тоже надеюсь. Но на всякий случай держи при себе нож и служанок, которые умеют быстро бегать и громко визжать.
Ровена молчала. Амброзий понимал ее мысли. Это совсем не то, чего она хотела от жизни, но то, с чем никто не справится кроме нее – и она не жаловалась. Он, Ровена, Уна, мать Мирддина – это было знакомо.
– У тебя есть муж, госпожа, названная дочь и друг. Невинным часто кажется, что они одиноки, но ты не поверишь, на их защиту встают потом десятки людей.
– У меня нет дочери, Аврелиан, – негромко проговорила Ровена и встала с мягкого вереска.
Амброзий вспомнил венок для царевны, выброшенный Моргаузой на скотный двор.
– И еще, – она обернулась. – Не говори моему мужу об Утере, Аврелиан. Вортигерн… очень неплохой человек, но о его жене не должны ходить слухи в первый же месяц. Солдаты, слуги – пусть, такие болтают всегда. Но не ты, не тот, на кого он привык рассчитывать в эти дни. Будь мне другом, с Утером я справлюсь сама. На крайний случай с тобой.
Шелест женского платья затих. До его слуха доносились обрывки похабной песенки, которую распевали возле костров. Амброзий знал, что жена императора не поверила ему ни на миг. Все те доводы, утешения, что он с таким жаром ей говорил, что казались со стороны такими разумными и безукоризненными, разбивались вдребезги о женское чутье и его добытое бедами знание – брату ни в чем нельзя доверять.
Через пару дней к вечеру они добрались до крепости императора. В дороге Утер изредка искал с ним ссоры, но лениво, бездарно и больше со скуки. Амброзий молчал. Он был на задании, пока еще на задании, но как только его люди пройдут через ворота Повиса, он сможет переговорить с братом по-свойски. Жена императора больше не искала его общества, чему он был крайне признателен.
– Сегодня на пиру, Аврелиан, я один с твоего позволения съем целую тушу оленя.
Обратно Амброзий ехал среди своих воинов. За ним на пегой кобыле увязался все тот же болтливый легионер, что ж, это было лучше, чем ничего. В какой раз он вновь с нуля отвоевывал признание, положение и саму свою жизнь? Видно, в третий, а ему еще не было сорока.
– Желаешь объесть своего императора, Килух?
– Желаю, чтобы меньше досталось Утеровым отщепенцам, – охотно сообщил ему всадник. – Еще желаю выгнать отсюда всех саксов, кроме госпожи, разумеется, и одной молодки из ее свиты, к осени мы условились пожениться. Ну, и еще десяток ребят, конечно, может остаться.
Вся родня Килуха промышляла пиратством в Ибернии. Тот полжизни провел на службе у Рима, столкнулся с десятком налетов на побережье, посему костерил уладов с зеленого острова теми же словами, что и любой из старого войска.
– Пожелай еще, чтобы твои друзья не нагрянули следующим месяцем.
– Отдадим им Утера и дело с концом.
Амброзий посмотрел на брата, ехавшего в тридцати шагах от него. Видит небо, он никогда не хотел, чтобы все кончилось так.
– За что не любишь моего брата ты, Килух?
Тот натянул поводья.
– Мне не за что любить его, Аврелиан. Он был бездарным солдатом, по слухам ублюдочным братом – вряд он стал командиром, за которым хочется следовать. Среди воинов Флавия Клавдия презирали и его, и девять его оборванцев. Он был последним в строю и первым, когда дело доходило до хорошеньких бриттских селянок. Для меня загадка, что находили в нем эти бедняжки, ты помнишь, наверно, как они порой неделями следовали за обозом. Их частенько пороли, Аврелиан, и оставляли на пустоши. Мало кто знает, в чем они провинились, но явно не тем же, чем и все гулящие девки. Один раз я слышал что-то про украденный кошель с золотом у центуриона Максима Септима. Через несколько дней я видел, как твой брат проигрывал кому-то эти монеты. Я не знаю, для чего императору нужен этот союз.
Это была та грань, за которую Амброзию не стоило переступать, как бы он ни был согласен.
– Не нам с тобой обсуждать решения императора, – мрачно ответил он. – Наверняка он знает, что делает. Ты и приезду госпожи был не очень-то рад.
– Все ошибаются.
На этом беседа закончилась. За поворотом показались ворота Повиса, донеслись приглушенные удары молотов из кузни, запах дыма, выгребных ям, лай дворовых собак. Амброзий услышал возбужденное перешептывание среди солдат Утера и ухмыльнулся. Оловянное царство солдата-узурпатора уже выросло в нечто большее, чем обычный лагерь наворованного добра. В нечто, чего Утер, сидя в разваливающемся форте Банна, никогда не достигнет. Правдами и неправдами, с помощью олова, договоров и споров Вортигерн становился единовластным повелителем своей земли, которая с каждым месяцем становилась чуть богаче и больше. Сейчас этот безродный, но умный солдат, бывший раб был единственной силой, способной в одиночку противостоять и набегам отдельных племен саксов с юга, и ибернийских пиратов с запада. Амброзий увидел, как помрачнело лицо его брата. И это было приятно.
– Открывайте ворота! – крикнул он дозорным и услышал знакомый скрип дерева и петель. – Встречайте свою госпожу Ровену и Утера со Стены!
Он первый вместе со своими людьми и Ровеной въехал в ворота, намеренно заставив Утера, Лодегранса и прочий сброд толпиться сзади.
– Доложите императору Вортигерну, что мы прибыли, – кивнул Амброзий кому-то из слуг. Глазами он высматривал в крепостном дворе сына, но понимал, что тот скорее всего подле своей госпожи, а юная царевна-наследница вряд ли спустится вместе с отцом. Он помнил, сколь многое Вортигерн теперь придает своему титулу императора, как хочет быть больше варварского вождя в серебре и железе и как действительно умудрился не стать им, он разыграет перед Утером ту же сцену, что и перед ним, Амброзием, когда тот впервые оказался в Повисе.
Сзади послышалась возня и ругательства. Утер выехал вперед рядом с ним и Ровеной.
– Посторонись-ка, братец, – он вклинился между молодой хозяйкой и ним. – Все же я здесь долгожданный союзник и гость, а ты пока что просто слуга.
– Повис и его император рады приветствовать тебя, Утер со Стены. Отрадно принимать обоих братьев под своей крышей. Старые союзы крепче всего, не так ли?
Амброзий спрятал улыбку, увидев, как Вортигерн спускается к ним в том же роскошном наряде, в каком он увидел его в первый раз, и как кривится лицо Утера от гордыни и зависти. Он нехотя ответил на приветствие императора и сжал его руку.
– Я не заключаю союзов с рабами и слугами, – Утер говорил злобно и сбивчиво. Затем он спешно добавил. – С ним. Разговор был о саксах и нас.
Амброзий заметил на лице Вортигерна знакомый песий оскал.
– Прости, но ты ведь не думал, что отправляешь брата на верную смерть? Я не имею привычки казнить разумных людей, даже таких наивных, как он. Без обид, Полу-бритт.
– Мне наплевать, император, – беззлобно ответил центурион. Все происходящее изрядно его забавляло – весь этот шелк, лоск и сбивание спеси. Столь откровенная насмешка над Утером может дорого им обойтись, но он надеялся, у Вортигерна хватит ума прекратить и вновь прикинуться радушным хозяином.
– Мой господин!
Хозяйка Повиса легко спустилась со своей кобылы, мелькнул огонек пыльного рыжего платья. Через мгновение руки Ровены обвивали шею мужа под одобрительный гул толпы. Она не боялась ревности мужа, теперь это было понятно, она опасалась ее – как и Вортигерн опасался, что Утер может обидеть ее.
– Соскучилась, а, соскучилась? – Вортигерн засмеялся и крепко поцеловал жену. Она льнула и ластилась к нему, как зверек. – Понятное дело, наш друг Амброзий на кого хочешь нагонит тоску. Да, Полу-бритт?
Тот лишь пожал плечами. Гораздо занятнее было наблюдать, как вытягивается лицо брата при виде столь нежных супружеских чувств. Ни одна женщина не могла пройти мимо Утера, а за сегодняшнее утро он проиграл уже дважды – и кому? – Вортигерну, сутулой собаке-полукровке, с покрытым шрамами лицом. Это было смешно. Это было очень смешно, и Амброзий знал, что сегодня вечером на пиру он будет праздновать как минимум это.
– Ступай в дом, Моргауза заждалась тебя.
Ровена погладила мужа по грубой щеке и отошла в сторонку к свите служанок.
– Ты и твои люди, Утер, желанные гости здесь, – продолжал император. – Все, что заботит тебя – границы, дороги, оловянная шахта и доля добычи – мы все обсудим. А пока отдыхай. Если вы с Амброзием за эти дни еще не прибьете друг друга – что ж, это будет чудесный подарок. У нас довольно проблем, не хватало еще, чтобы бритт резал бритта.
Третий укол. Утер ненавидел бывшую провинцию и всегда считал себя человеком из Рима.
– Я буду рад обсудить все с бретвальдами, Вортигерн. Это достойная встреча.
– В Повисе нет сейчас Хенгиста с Хорсой, – перебил Амброзий. – Вожди саксов уехали. Может, вернутся завтра. Может, на грядущей неделе.
Лицо брата стало жестким и злым. Он повернулся к нему, его взгляд дышал той же ненавистью, как когда он цедил сквозь зубы «Аврелиан» и отдавал его Лодегрансу.
– За какой же радостью я притащился сюда? Столько дней? С севера. Со Стены?
Амброзий пожал плечами.
– И что мне прикажешь делать теперь? – прошипел Утер.
– То, что сказал тебе Вортигерн, – ответил центурион. – Отдыхать. Распорядись пока, чтобы твои люди здесь не толпились.
– Твой брат не очень-то рад меня видеть, – тихо засмеялся император, когда Утер ушел отдавать приказы мрачнее тучи. – Но был очень сговорчив, когда просил меня прислать ему олово.
– Ты старый хитрый лис.
– Уже не собака, спасибо.
– К твоим услугам. Кто-то грабит приграничные поселения. По словам жителей, в одежде твоих людей. Килух сказал, что там патрулируют воины Маркуса, но он вряд ли пошел бы на открытый грабеж. От него уже две недели ни слуху.
Вортигерн помрачнел.
– Значит, отправишь людей, Полу-бритт.
– Для охраны деревень?
– Нет. На поиски Маркуса.
Амброзий кивнул.
– Выходит, наши мысли совпали. Ты же понимаешь, что будет лучше, если мы ошибаемся?
Вортигерн поджал губы.
– Я уже лишился людей. Либо Маркус и приграничный отряд перебиты. Либо они мне стали врагами. Нашим гостям, как ты понимаешь, об этом знать ни к чему.
– Как и всегда.
Амброзий кивнул императору. Эти пять дней пути отбили у него охоту спорить и препираться, а заодно стараться как лучше. Кроме того, пригласив Утера в Повис, Вортигерн в очередной раз подорвал то хрупкое доверие между ними, выстроенное за этот безумный месяц.
– Амброзий! – крикнул ему вслед Вортигерн. Он обернулся. – Есть еще что-то, о чем мне следует знать?
Он говорил о Ровене. Центурион вспомнил невнятные нападки Утера, его двусмысленные намеки, топорное прилюдное домогательство, на которое жаловалась жена императора. Вспомнил ее просьбу не рассказывать мужу.
– Нет, – отозвался он. – Твоя жена все время была под моим наблюдением и защитой. Никто ее пальцем не тронул. Да она и сама в состоянии за себя постоять.
