– Значит, мне не о чем волноваться.
– Не более, чем обычно.
Он увидел облегчение на лице Вортигерна, которое тот не смог скрыть.
– А ты изменился, – добавил Амброзий. – Человек, как гадюка отрубивший мне руку, не стал бы беспокоиться о жене, как влюбленный мальчишка. Ты размяк, Вортигерн.
– Убирайся отсюда.
Он давно хотел ненавидеть императора и заставлял себя помнить о его лжи, но лениво признавал полную несостоятельность этого плана. Видно, он дошел до той грани, когда ему нужен хоть кто-то, хоть последний мерзавец, но единственный товарищ, чтобы не быть одиноким. Юная царевна Моргауза и ее бриттский раб, подавшийся в няньки. Он и Вортигерн, которому нельзя доверять. Амброзий сжал кулак на левой руке, вспомнил, сколько силы было в отрубленной правой.
Говорят, в Риме почти сто лет как новая вера. Говорят, в ней принято бездумно прощать и не мстить. Значит, вот как оно называется. Что ж, хотя бы он такой не один.
– Я отправлю своих искать Маркуса. Не беспокойся.
Вортигерн не ответил. Центуриона сейчас не беспокоили ни приграничные земли, ни оскал Лодегранса, он хотел добраться до своей постели, укрытой шкурами, упасть в нее и не просыпаться до вечера. Сломавший ему жизнь – теперь его единственный друг, саксы, с которыми он воевал последнее множество лет – теперь преданные союзники и вроде бы неплохие ребята. Жизнь должна становиться сложной по молодости, а не тогда, когда пора уходить на покой. Его оказался мудрее собственный сын. В арки крепости задул ветер первой летней грозы, и Амброзию показалось, что сулит он только новые беды. Утер прибыл в Повис, и тот вновь перестал быть обещанным домом. Далеко ли от Повиса до Галлии? «Долгие недели пути и еще множество лет», он помнил, как тогда ответил возлюбленной.
– Ну что же – брат. Ты неплохо устроился. Как я посмотрю.
Центурион, не раздумывая, даже не глядя, кто стоит за спиной, развернулся и нанес удар здоровой рукой.
– Ублюдок!
Его левый кулак был перехвачен железной, крепкой ладонью Утера. Один резкий поворот – и от вывиха Амброзий на месяц мог бы лишиться и этой руки.
– Я тоже не люблю, когда повсюду много народа. Не удается толком поговорить. Ну же, угомонись, а то Вортигерн тут же примчится.
– Кого ты обманываешь, ты не убьешь меня здесь, – выплюнул Амброзий ему в лицо. – Ты не уйдешь отсюда живым.
Утер неожиданно отпустил его. Суставы болели, ему было тошно от осознания, насколько он все же слаб и беспомощен по сравнению со своей прошлой жизнью. Он жалок, да, именно жалок, только остатки нелепой гордости удерживают его от побега и скитаний отшельника.
– Знаешь, Вортигерн был прав лишь отчасти, – проговорил Утер. Брат был крупнее него и всегда сильнее в рукопашном бою. Амброзий вспомнил, как быстро тот победил его в прошлый раз – связав и отдав в плен Лодегрансу. – Я удивлен, что ты остался в живых. Но признаться… я очень на это надеялся.
Амброзий решил, что ослышался.
– Иди и утопись, – горько ответил он. – Меня тошнит от твоей лжи.
– Нет, ты меня выслушаешь.
Утер схватил его за здоровую руку. Амброзий выругался – теперь он не мог даже взяться за меч.
– Напряги свою память, братец, – зашипел ему повелитель Стены. Он беспокойно оглядывался по сторонам, высматривая по углам слуг императора. – И прибереги свой гнев для кого-то другого. Ты еще был в сознании тогда, я ведь помню… До того, как я вырубил тебя. До того, как отдал Лодегрансу, Вортигерну – ты ведь помнишь, что я тогда сказал «прости меня» так, чтобы не слышал ублюдочный сакс.
Хохот и отборная ругань вырвались из груди центуриона.
– Чтоб ты сдох! – проговорил наконец Амброзий сквозь смех. – Ты думаешь, я прощу тебя? За одно лишь гнилое «прости»? Ты думал, что отправляешь меня, своего кровного брата на верную смерть или рабство! Твое предательство больше всех обид, нанесенных мне Вортигерном!
–А что, если я скажу тебе, что никакого предательства не было?
Амброзий смотрел на своего брата и понимал, что в это мгновение ненавидит и презирает его сильнее всего. Не было? Да и что с того, если не было? С надеждой на лучшее и для собственной выгоды Утер без труда пожертвовал им. Не это называется преданностью.
– Что ты несешь?
– Вортигерн приказал доставить тебя в Повис, верно? Я знал, что он не убьет тебя, в противном случае он приказал бы это сделать на севере. Да, я знал о его шахте, знал и о том, что он сделал с тобой – да! – рявкнул Утер. – Я служил ему и его саксам, я сам предложил ему это, но лишь для того, чтобы мы сами не откинули ноги. Ты помнишь ту зиму, брат, помнишь? Ее бы никто не пережил в форте, если б не я! Где бы ты был, Амброзий, со своей гордостью и одной рукою, если б не я? Вы все боитесь замарать свои нежные ручки…
– Я центурион остатков победоносного Валериева легиона, – жестко ответил Амброзий. – Мне бы отмыть свои руки, а не замарать.
– Я отдал тебя Вортигерну, я! Я намеренно это сделал, Амброзий. Мы теперь оба здесь, ты приближен к нему. Кто теперь помешает нам изгнать эту заразу с островов и восстановить прошлый порядок?
– Ты сумасшедший.
В мыслях центуриона на мгновение стало серо, безлико и пусто, в его голове не мелькало ни единого образа. Слова Утера внесли окончательную для него ясность в происходящее, и от этого становилось ничуть не лучше, чем от предательства. Если дело действительно в этом – в давно погасшем блеске Рима, которого он не видел, который Утер знает, как старую сказку – то чем он лучше ребенка, жестокого, фанатичного, выросшего и безумного.
– Безумный фанатик! – рявкнул он уже на весь коридор. – Я думал… Утер, я считал тебя лживым, хитрым и изворотливым, законченной мразью, считал кем-то, подобным Вортигерну, только без единого намека на честь, и ненавидел тебя – но ты оказался хуже во сто крат. Ты идиот, Утер, ты туп, как бревно!
– Амброзий…
– Ты идиот! – заорал центурион, а потом бессильно прислонился к колонне. – Знаешь, – он задумался. – Сколько нам было обоим тогда? Двадцать девять? Чуть меньше? Когда Флавий Клавдий ушел из Регеда прочь, а Вортигерн позвал нас в Повис в первый раз. Меня позвал. Тогда я слушал твои разговоры про золотой Рим и думал: «Вот он, мой младший брат. Он давно уже взрослый мужчина, не мальчик, декан легиона в компании самых отпетых уродов. Как он может после одиннадцати лет, проведенных на службе, рассказывать мне что-то, похожее на плебейскую сказку. Говорить о Риме словами, которым без малого две сотни лет.» Две! Сотни! Лет! Утер! Ты идиот!
– Замолчи.
– Какой Рим, Утер? Что ты собрался здесь восстанавливать? Какие из замшелых развалин старого мира навели тебя на мысль о том, что все станет, как прежде? Что такому, как ты, это вообще под силу? Ты помнишь рескрипт Гонория1, Утер. Когда все легионы ушли. Рим на этом острове мертв уже десять лет. Ты пожертвовал жизнью стольких людей и моей в том числе. Я тебе не прощу. Но и не стану искать твоей смерти.
Брат мрачно смотрел на него, но не говорил ничего. Бывший центурион знал, что все, что он говорит, все его слова – для Утера просто рябь по воде, ветер в листьях, не то, чему придают значение. Он – фанатик и просто дурак. Этого никак не изменишь.
– Какое же ты ничтожество, Утер, – с удивлением проговорил Амброзий. – Ты ненавидишь Вортигерна, саксов… Но при том столько лет работал с этой завзятой сволочью Лодегрансом.
– Я ненавижу, Лодегранса, как и ты, – с жаром ответил повелитель Стены. Его лицо дышало обидой и яростью, чем-то невыразимым, Амброзий не стал разбираться. – Да, он ничем не лучше этой сутулой собаки, твоего императора. Амброзий! Брат, послушай меня, не отворачивайся! Наш мир разрушен. Что дурного в том, что я хочу вернуть все, как было? Старый порядок. Старые правила. Свет империи вместо этого беспросветного мрака варварства и безнаказанности. Мы отомстим Вортигерну и ему подобным за все, ты знаешь изнутри эту крепость. Мы выступим против них. Нам на руку, что нас считают врагами!
– Оглянись вокруг, Утер, – беззлобно ответил Амброзий. Он устало опустился на холодные плиты. – Ты гоняешься за привидениями. Рим, свет империи… Ты трус, Утер. Иначе бы ты ушел с Флавием Клавдием и сгинул в Иберии. А если ты тронешь Вортигерна… Маленькую царевну Моргаузу, – он вспомнил их неприятное путешествие. – Жену императора, да, Утер, Ровену – ты и сам станешь таким же призраком, я позабочусь об этом. У меня не осталось ни капли верности тебе или нашему братству.
Когда истаяла жгучая ненависть к Вортигерну, на ее место пришло ощущение общности, намек на товарищество, схожесть и равенство, которые не исчезли за девять лет. Когда предательство и ненависть брата обратились пылью, на их место пришла пустота. Его беды снова стали не чьей-то виной, а ошибкой судьбы. Судьбе, к сожалению, ничего не предъявишь.
– Убирайся, – безразлично сказал он. – Иди к своим людям, к Вортигерну, к саксам. Обсуждай этот прекрасный мир, свою долю доходов касситерита – тебе ведь он так нравится, Утер. А потом проваливай на свои развалины, играть в свой маленький Рим. С этого дня я не знаю тебя.
Брат подошел ближе и сел рядом с ним. Как там сказал Вортигерн? «Тупая скотина». Утер казался сейчас именно ей.
– Далеко же нас занесло от того, где мы начали.
– Заткнись или я тут же скажу людям связать тебя.
– Да нет, признай, – Утер усмехнулся, и на какое-то мгновение Амброзию показалось, что с брата слетел весь былой лоск и надменность властителя. – Ты говоришь, что не знаешь меня, что не хочешь видеть и слышать. Нам скоро сорок, Амброзий. Мы так ссорились и мальчишками, тогда казалось, что поубиваем друг друга.
– Мы давно не дети, Утер. Мы даже не молоды.
– И что ты теперь будешь делать? Сдашь меня Вортигерну? Пока я в его власти?
– Послушай доброго совета. Заключи с ними этот их великий мир – сколько он продлится, я не знаю, может пять лет, может и меньше – прибери к своим рукам еще долю шахты и убирайся обратно на Стену. Строй свое королевство на севере и не суйся сюда. Не начинай все сначала. Ты же видишь. Императором сейчас себя называет любой – назовись и ты, если хочешь, только уйди.
Утер помолчал какое-то время.
– И сколько мне выдадут олова?
– Как сторгуешься. Но не надо играть с этими саксами. Это не Лодегранс.
– А если не отступлю?
– Кто-то из нас друг друга убьет. Однажды.
– А как хорош был мой план, – вздохнул повелитель Стены. Его глаза светились неприкрытой насмешкой. – Девять лет с Лодергрансом оказались просто подарком, нет, Амброзий, ты не поверишь, сколько дельного этот мерзавец мне рассказал. Да я бы голыми руками взял Повис и его императора за несколько дней.
– Ты себе льстишь.
– Ладно, – покладисто согласился Утер. – Месяцев. Лет. Но это было бы просто. Может даже, обошлось малой кровью. Ты знал, что у него здесь ходит в рабах мальчишка-друид?
Амброзий напрягся.
– У Вортигерна много рабов. Я не обязан знать всех.
– Э-э, да все ты знаешь. Это не тайна. Рабы – народ убогий и жалкий, мы бы пообещали ему свободу, богатство, а взамен… о, взамен он бы пел Вортигерну в уши то, что хотели бы мы. Любой обман, любой страх – все это стало бы явью. Как думаешь, быстро бы император лишился рассудка? Я слышал, он ему доверяет…
– Ты словом не перемолвишься с этим рабом, – центурион перебил его. – И даже не подойдешь к нему. Мне казалось, ты уяснил. После мира и празднеств я хочу, чтобы ты убрался отсюда. Или я тут же отдам приказ тебя взять.
Утер поднял ладони в примиряющем жесте.
– Я многое понял, Амброзий. Знаешь, ты мерзавец, хотя все привыкли думать иначе. Я никогда не улавливал, почему все должно быть по-твоему, но раз такова цена твоего нелепого мира… Думаю, мы отныне в расчете. Я, Вортигерн – мы повоевали с тобой. Теперь уже ты перечеркиваешь мои планы на будущее. Дай и мне время на злость.
Амброзий встал на ноги. Оборачиваться на брата он не хотел, не хотел видеть его покрытое шрамами лицо, вспоминать, что двадцать лет они сражались бок о бок, что в их жилах течет одна кровь. Да, в словах Утера было все понятно и складно. Богатство и блеск старой власти – это прельщало его и по молодости. Амброзий не любил, когда вокруг других рисовалась слишком простая картина. Нелепый узор, нить к нити, узелок к узелку – она заставляла ждать подвоха даже там, где его не было. Его окружали люди, запутывающие свои следы, словно зайцы перед охотником, он побывал в таких местах, где недомолвки были формой общения. Если все идёт гладко, знал он, если в чужих словах всё понятно и сходится, то рано или поздно кто-то получит нож в спину. Кто – время покажет. Может Лодегранс ещё не скоро подкараулит его.
Это было странное чувство. Он не мог объяснить его, не мог выразить словами – жадный до почестей Утер решил стать никому ненужным героем, возродителем золотого орла – это было в его духе, нелепая авантюра, которая принесет богатство ему самому и много смертей остальным.
Все сходилось.
Амброзий ненавидел брата за эту внезапную простоту. Тот не злоумышлял против него ни тайно, ни явно, и теперь лишил его мести. На сердце было паршиво. Привычное чувство за множество месяцев. Вортигерн прав, ему давно пора найти себе женщину, чтобы хоть как-то отвлечься.
Центурион почувствовал, как каменные залы императора давят на него и кажутся гробницей древних царей. Он с усилием открывал здоровой ладонью тяжёлые двери, пробираясь наружу, будто утопающий через толщу воды. Он хотел бросить кости заново и многое отыграть туда, назад, к вересковой пустоши, на которой они стояли лагерем. Уйти в ту ночь одному было опасным безумием, это верно, но разве его жизнь была когда-то иной? Глоток свежего воздуха был ему сейчас нужнее всего, а что будет потом, он решит.
– А, это ты, посланник из Рима.
На него налетел грозовой порыв ветра, запах лошадиного пота и мокрых, подбитых мехом плащей. Хенгист вернулся с охоты. Отряд саксов толпился в воротах крепости и спешил укрыться от шедшей на них непогоды. Центурион рассеянно кивнул на приветствие их вождя.
– Утер здесь? – спросил Хенгист. – Когда вы приехали?
– Мы не на много обогнали тебя.
Сакс ухмыльнулся в густую бороду.
– Не вижу радости на твоём лице, Аврелиан. Что, братские узы не прочней паутины?
Амброзий молчал.
– Я слышал, как вы спорили с императором тогда, на совете, – слова сакса были полны насмешки. – Похоже ты хочешь видеть Утера мертвым, нежели братом, скажешь не так?
– Все сложнее.
Он не был готов выкладывать саксу все, что у него наболело. По правде сказать, он не был уверен, что сам понимает, что тревожит его. Бретвальда скривился от его слов. Он задел центуриона плечом, и когда они разминулись, Амброзий услышал за спиной:
– Долбаные бритты со своим нытьем.
Амброзий вспыхнул.
– Не то что варвары со своей грязью и тупостью, – сказал он так, чтоб его слышали. Он был в настроении поддержать этот обмен любезностями.
– Ты что-то сказал?
Хенгист обернулся к нему.
– Ты слышал. Ступай своей дорогой, вождь.
Амброзий почувствовал, как на него вновь надвинулась гора мышц, а следом обдало запахом мокрой шерсти. Он обернулся к бретвальде. Что ж, утро выдалось не из лёгких, но к таким привыкаешь. Внезапно сакс отступил.
