Единственное, что Лесорад спросил, – найдётся ли в доме горница или клеть, в которой нету вовсе ничего, кроме лавок. Понятно, такая нашлась, хоть и не вдруг, пришлось ключнику при помощи челяди освободить одну из клетей. Туда ведун и привёл воеводскую дочку, усадил на лавку. Вместе с ней, понятно, пришла и нянька – не оставлять же его с девкой наедине, он хоть и ведун, а всё ж таки мужик молодой, как бы чего не вышло! Лесорад против её присутствия возражать не стал, только наказал, чтобы держалась позади него и без позволения ни во что не вмешивалась.
Позже та же нянька рассказывала:
– Встал он против девки, руки перед собой поднял да ладони на неё направил. И говорит чего-то, а слов не разберу. Сперва-то вроде ничем-ничего, а потом гляжу – её ровно дымка какая окутала. Какого-то болотного цвета, да ещё и светится малость. Да не откуда-то идёт – ровно из неё самой выходит! И всё гуще да гуще… А после гляжу – ведун руками повёл, и дымка-то вся как есть стала в круглое такое облако собираться. Оно сперва большое было и вроде как прозрачное, а потом всё меньше да плотнее, пока вовсе в клубочек собралось, вон с крупную репу величиной. А ведун туесок какой-то достал, клубочек тот в него уловил да крышкой и накрыл. А потом мне говорит – забирай, мол, девку, пусть поспит, а после отвар ей дашь. Травы дал, указал, чего сколько класть да как готовить.
Никто особо не удивился, что ведун не стал готовить отвар сам. Чай, видели, какой он из той клети вышел – ровно двадцать вёдер воды перетаскал! Да и спокойней так-то, ежели отвар обычный будет, без лишних чар.
Денька через три Лесорад точно так же освободил от лешачьих чар и боярскую дочь. С ней всё вышло даже чуть легче, хоть для него разница была не так чтобы очень заметна.
А ещё через несколько дней в горнице воеводского терема собрались воевода, боярин, их жёны и дочери. Кроме них, тут же был и здешний ведун. Ему тоже хотелось знать, что к чему. Воевода хотел, чтобы Лесорад сам объяснил девкам неразумным, чем всё могло закончиться для них. Впрочем, как раз его-то дочка обиженно дула губы:
– Ну подумаешь, может, погодя зелье бы подействовало как надо!
– Кому надо? – с нажимом обронил Лесорад.
Было в его голосе что-то такое, что всем вдруг сделалось ясно: это «надо» могло относиться не только к девкам, выпросившим у лесной ведуньи зелье, а и к ней самой, и к лешаку, что это самое зелье изготовил… И неизвестно, чьё «надо» пересилило бы…
А Лесорад, малость помолчав, неожиданно спросил:
– Про детей, что своими же родителями прокляты, лешему отданы, слышать доводилось?
Разумеется, о таких слышали все. Как и о том, что одних родичам удаётся вернуть, другие же так навсегда и остаются в лесу, сами лешими становятся. Лесорад негромко продолжал:
– До поры они людьми остаются. А вот ежели до какого-то срока родичи их не вернут, то ли через обряды, то ли через выкуп, лешему поднесённый, тогда и впрямь лешаками становятся, и тогда уж им назад к людям возврата нет.
– А зелье тут при чём? – воеводская дочка, похоже, никак не могла примириться с тем, что зелье у неё забрали.
– А как, по-твоему, люди нежитью становятся?
– Ну так что ж такого! Поживи в лесу подольше – так и впрямь лешаком станешь!
По тому, как переглянулись и кивнули друг другу матери девушек, было видно, что они вполне согласны с этим. Однако Лесорад прищурился:
– Сколько в лесу ни живи, умений, что человеку от роду не даны, не наживёшь. Обличье менять, уйти хоть через дерево, хоть через землю в одном месте, а выйти совсем в другом… Люди этого не могут, а вот такие, лешему отданные, могут. Потому – как истечёт срок, когда их вернуть можно, леший им в еду-питьё вот это самое зелье добавляет. Так по малу они и меняются…
И девки, и их матери в голос ахнули, только теперь поняв, что их ожидало. Лесорад, впрочем, не собирался говорить им, что ещё немного – и неизвестно, смог ли бы помочь даже и сам Велес. Потому что до окончательного превращения обеих красавиц в самых настоящих лесовух оставалось не сказать что много времени.
– А ты-то откуда всё это знаешь? – голосок боярышни немного дрожал. То ли она испугалась того, чего, почитай, чудом избежала, то ли побаивалась его самого.
– А кому ж, как не Лесному Пастырю, об этом и знать? – невесело усмехнулся он.
От мыслей о том, что перед ними самый настоящий Лесной Пастырь, о каких прежде доводилось разве что вскользь слышать от кого-то, всех отвлёк воевода:
– Так и чего с бабкой той делать станем?
Лесорад нахмурился:
– Бабку оставьте мне. Людскими силами там ничего не сделать. Да и узнать надо, что там за леший ей то зелье дал… Так что это моя забота.
– Ну, добро. Будь по-твоему, – кивнул воевода.
Оказалось, однако, что они с боярином в эти дни вовсе не сидели сложа руки.
Боярин отыскал среди своей челяди ту девку, что отвела обеих боярышень к бабке. Понятно, наказывать её за это никто не собирался. Если хозяйка велела туда проводить – попробуй откажи, забот да неприятностей после не оберёшься…
А люди из челяди воеводы тем временем разузнали на посаде, не случалось ли там чего похожего. Оказалось, случалось, и даже не раз, только никто не думал, что всё вовсе не просто. Девки-то исчезали в разных концах городца, а перед тем родичи примечали, что вроде что-то не так, только каждый это по-своему объяснял. Ну, мало ли, может, влюбилась девка, с подружками рассорилась или там ещё чего… Боялись ли они огня, никто не приметил. Дело-то происходило летом, когда избы не топили, лучину не жгли, а возле летних печей только хозяйки гремели горшками да сковородками. А обереги – как-то никому и в голову не приходило на них глянуть, были ли. Ну а чего, девки взрослые, сами, чай, ведают, для чего те обереги нужны… А потом вдруг раз – и пропадала девка. Искать, понятно, искали, да ни одну не нашли.
И ладно бы только молодые девки, а то ведь в Косторезном конце муж с женой пропали, в начале осени уже. Ввечеру соседи обоих видели, а утром глядь – из дому никто не выходит, в хлеву корова мычит не доенная, на пастбище не выгнанная, а дверь в избу притворена только, а толком-то не закрыта. Поискали их, поискали, да и бросили. Избу и всё хозяйство кто-то из их родни под свою руку взял. И то – не пропадать же добру! Вот только было ли это хоть как-то связано с пропажами девок, никто ответить не мог.
Да и о том, приложила ли к этому руку та бабка, не мог ответить никто даже из родителей девок. А если и приложила, так сами ли девки к ней ходили. А то, может, кого парень приворожить пытался, да вместо этого вовсе потерял. Или подруженька любимая соперницу убрать решила. Всяко могло быть.
Обо всём этом Лесораду рассказали не челядины воеводы, а те, кто либо сам приходился пропавшим роднёй, либо жил по соседству с ними. Об этом тоже позаботился воевода, чтобы ведун услышал всё не в чужом пересказе, а напрямую.
Слушая все эти рассказы, Лесорад поневоле всё больше хмурился. Вот так – думал одному лешаку помочь, а тут, видать, целой округе помогать придётся… Да только похоже было, что корень всех этих бед один. Вернее даже, не один, а два. Лешак и бабка-ведунья… Про которую, между прочим, никто ничего толком не мог рассказать. Многие, как оказалось, о ней только слышали, да и то от тех, кто тоже сам с ней дела не имел.
А вот никаких неведомых зелий в домах тех, кто пропал, никто не находил. Словно девки, уходя в лес, забрали их с собой. Впрочем, может, так оно и было.
Поразмыслив, Лесорад взглянул на челядинку боярина, которая тоже была тут:
– Укажешь, где та бабка живёт?
Девка было замялась. Оказалось, что сама она туда изредка ходит только по необходимости, за зелиями для больной матери. И всякий раз боится, как бы бабка с ней чего не сотворила. Однако Лесорад заверил:
– Мне не нужно, чтобы ты меня к самой избе вела. Главное, укажи, где тропа к ней начинается, дальше я и сам дойду.
– Да ведь там в чащобе, коли не знать, так и не найти, – выдохнула она.
– Я – найду, – твёрдо заверил Лесорад.
Уговорились, что назавтра с утра ведун будет ждать её у ворот детинца. Девка хоть и побаивалась, однако понимала, что по-иному не выйдет. Иначе, того гляди, ещё кто из близких так-то угодит…
Воевода взял с него слово, что на обратном пути ведун всё же завернёт к ним – рассказать, что узнал. Ему-то ведь и впрямь надо было точно понимать, что в округе творится. Не то ведь князь, коли прознает, что тут такое, может решить, что надо в эти места кого-то иного ставить. А новый человек пока ещё оглядится, пока вызнает, что не всё ладно… Да и любопытно же самому, что это за бабка такая.
На самом деле Лесорад никому не стал говорить, что его насторожило в рассказах посадских одно: похоже было, что бабка очень стара, у некоторых отцы-матери о ней говорили как о старухе. То ли она вовсе не человек, а только прикидывается человеком, то ли на самом-то деле там уже сменилось несколько поколений. Такое вполне могло быть, если хозяйка избушки, куда посадский люд ходил за помощью, скрывала от всех свою дочь, а сама тем временем передавала ей знания и умения… и дружбу с лешаком заодно.
Всё это ему и предстояло выяснить.
Наутро челядинка боярина проводила его к опушке леса. Отсюда начиналась тропа в чащу, где и стояла изба бабки-ведуньи. Впрочем, далеко идти ей не пришлось – Лесорад сам отправил девку назад. Он почуял нужную тропу, хоть сейчас её прятал свежевыпавший снег, и теперь уже не сбился бы даже и с завязанными глазами. Девке он об этом, понятно, говорить не стал, просто заверил, что дальше доберётся сам. Она в сомнении покачала головой, однако Лесорад прекрасно видел, что на самом-то деле только рада поскорее оказаться снова в городце, на знакомом боярском подворье.
Проводив её взглядом, он чуть заметно мрачно усмехнулся, ненадолго наклонился, затягивая ремешки широких лыж, и зашагал вглубь леса.
Идти пришлось довольно долго. Как ему и говорили, избушка ведуньи пряталась в глухой чащобе, среди переплетённых хмелем и накрепко сцепившихся ветвями старых замшелых деревьев. Наверно, летом, когда все они были в листве, избушку и вовсе становилось трудно углядеть, даже стоя в нескольких шагах.
Хозяйка, которая как раз возвращалась в избу с ведром воды и увидела у двери незваного гостя, встретила его неприветливо:
– Кто таков? Чего притащился?
Лесорад смотрел на неё и чувствовал, что что-то не так. Вроде перед ним самая обычная старуха – потемневшее морщинистое лицо, из-под платка свисают выбившиеся седые космы… Вот только время от времени её облик словно начинал едва заметно мерцать. Обычный человек этого и не приметил бы, а вот он… Чуть прищурившись, Лесорад вгляделся – и едва не присвистнул: перед ним была вовсе не бабка, а девка! По-хорошему-то, пожалуй, следовало бы называть её бабёнкой, потому как годами она была, пожалуй, ровней ему. Вот только косы, сбегавшие из-под платка на тёплый кожух, совершенно точно указывали, что она не замужем. Понятно было, что неспроста глаза гостям отводит, старухой прикидывается. Старой ведунье, что ни говори, веры всяко больше, чем молодой девке. Да и парней да мужиков сторожиться не приходится, не то ведь поди знай, кому чего в голову придёт! Решат, что девки бояться нечего, после хлопот не оберёшься!
На самом деле этот осмотр занял несколько мгновений. Так что на вопрос хозяйки он ответил почти сразу:
– Лесным Пастырем меня прозывают. А пришёл с тобой поговорить.
– Ну, когда так… – она ещё раз с сомнением оглядела его. – Заходи, что ли. В избе говорить сподручнее.
Она втащила внутрь ведро. Лесорад, отвязав лыжи и прислонив их к стене избушки, вошёл следом. Изображать радушие и гостеприимство хозяйка не собиралась и садиться ему не предложила. Впрочем, и сама осталась стоять, не желая смотреть на гостя снизу вверх.
Опершись обеими руками о посох, Лесорад пристально смотрел на неё. Полумрак избушки ничуть не мешал ему – на самом деле он неплохо видел и в темноте.
Похоже было, что в хозяйке избушки смешались человечья и лешачья кровь. Вроде по всему человек, даже и собой недурна, только глаза какого-то ржаво-зелёного болотного цвета, да и косы зеленью отливают. Видно, прежняя хозяйка избушки родила дитя не от обычного парня, а от лешака. Впрочем, расспрашивать ведунью о её отце он пока не собирался, а вместо этого спросил:
– Бабка, обличье которой ты принимаешь, тебе кто?
– Бабка и есть, – буркнула она, сообразив, что его отводящими глаза чарами обмануть не вышло. И нехотя пояснила: – Мать моя ей дочерью была. Да только ушла она, я ещё мала была, и не помню её вовсе. Так при бабке и выросла. Она меня всему выучила, что сама знала. А года три тому ушла. Сказала – мол, время её вышло, и чтоб я её искать даже не думала. Ну, вот с тех пор так и живу…
Сказанное полностью подтверждало предположения самого Лесорада. Старая ведунья, вырастив себе замену, ушла. А что искать запретила – так и не смогла бы внучка её отыскать. Как-то очень ясно Лесорад чувствовал, что старуха не умерла. Она просто стала деревом… Он не сумел бы объяснить, откуда знает это. Видно, дар Лесного Пастыря подсказал.
Впрочем, это как раз было далеко не самое важное. Не собираясь вежества ради ходить вокруг да около, Лесорад в упор взглянул на хозяйку:
– Буря в предзимье в паре дней отсюда, колдовская запруда на ручье, ель, лешего придавившая, – твоих рук дело?
– А хоть бы и так! – фыркнула она. – Что с того?
– Зачем?
Судя по выражению её лица, ведунье очень хотелось послать его куда подальше и посоветовать не лезть куда не просят. Однако, словно против воли, она всё же ответила:
– Просили меня о том.
– Кто? Лешак?
– А хоть бы и так! – упрямо повторила она. – Мне он дед…
Лесорада это почти не удивило. Так и предполагал, что с лешим она в родстве, разве только думал, что дочь, а оказалось, что внучка. Впрочем, большой разницы не было. Всё едино лешему она помогает, почитай, как старшему родичу. Вот только силой чародейной её, похоже, наделил вовсе не леший, сила была иная. В этом ещё предстояло разобраться, а пока Лесорад проронил:
– Значит, по его просьбе тот лес чуть без лешего не оставила…
Она досадливо отмахнулась:
– Да какая разница, тот леший, другой! Подумаешь, беда!
– Вот, значит, как… – медленно, с расстановкой проговорил Лесорад. Взгляд его вдруг сделался тяжёлым, словно из глаз ведуна глянула сама Бездна. – А тебе невдомёк, что ведунам в дела нежити мешаться нельзя? Хочешь силы ведовской лишиться али сама нежитью стать?
Об этом запрете ему не раз говорили волхвы и в Славиграде, и в Туманной топи. И сам он, будучи Лесным Пастырем, в лешачьи дела вмешивался ровно настолько, насколько была надобность, но не больше. Помочь спор разобрать, примирить с соседом-лешаком или с людьми, – это пожалуйста. Но сделать что-то во вред одному лешему ради другого просто потому, что так захотелось, – никогда. Снова вспомнился «заовражный» леший, которого он до последнего пытался наставить на путь истинный, примирить с людьми, и уж только когда не вышло, призвал на помощь чары… Да и то не вовсе сам, Велес-батюшка помог… Однако стоявшая перед ним ведунья, похоже, ни о каких запретах не знала и знать не желала. И вместо ответа лишь передёрнула плечами и упрямо вздёрнула подбородок.
Позже та же нянька рассказывала:
– Встал он против девки, руки перед собой поднял да ладони на неё направил. И говорит чего-то, а слов не разберу. Сперва-то вроде ничем-ничего, а потом гляжу – её ровно дымка какая окутала. Какого-то болотного цвета, да ещё и светится малость. Да не откуда-то идёт – ровно из неё самой выходит! И всё гуще да гуще… А после гляжу – ведун руками повёл, и дымка-то вся как есть стала в круглое такое облако собираться. Оно сперва большое было и вроде как прозрачное, а потом всё меньше да плотнее, пока вовсе в клубочек собралось, вон с крупную репу величиной. А ведун туесок какой-то достал, клубочек тот в него уловил да крышкой и накрыл. А потом мне говорит – забирай, мол, девку, пусть поспит, а после отвар ей дашь. Травы дал, указал, чего сколько класть да как готовить.
Никто особо не удивился, что ведун не стал готовить отвар сам. Чай, видели, какой он из той клети вышел – ровно двадцать вёдер воды перетаскал! Да и спокойней так-то, ежели отвар обычный будет, без лишних чар.
Денька через три Лесорад точно так же освободил от лешачьих чар и боярскую дочь. С ней всё вышло даже чуть легче, хоть для него разница была не так чтобы очень заметна.
А ещё через несколько дней в горнице воеводского терема собрались воевода, боярин, их жёны и дочери. Кроме них, тут же был и здешний ведун. Ему тоже хотелось знать, что к чему. Воевода хотел, чтобы Лесорад сам объяснил девкам неразумным, чем всё могло закончиться для них. Впрочем, как раз его-то дочка обиженно дула губы:
– Ну подумаешь, может, погодя зелье бы подействовало как надо!
– Кому надо? – с нажимом обронил Лесорад.
Было в его голосе что-то такое, что всем вдруг сделалось ясно: это «надо» могло относиться не только к девкам, выпросившим у лесной ведуньи зелье, а и к ней самой, и к лешаку, что это самое зелье изготовил… И неизвестно, чьё «надо» пересилило бы…
А Лесорад, малость помолчав, неожиданно спросил:
– Про детей, что своими же родителями прокляты, лешему отданы, слышать доводилось?
Разумеется, о таких слышали все. Как и о том, что одних родичам удаётся вернуть, другие же так навсегда и остаются в лесу, сами лешими становятся. Лесорад негромко продолжал:
– До поры они людьми остаются. А вот ежели до какого-то срока родичи их не вернут, то ли через обряды, то ли через выкуп, лешему поднесённый, тогда и впрямь лешаками становятся, и тогда уж им назад к людям возврата нет.
– А зелье тут при чём? – воеводская дочка, похоже, никак не могла примириться с тем, что зелье у неё забрали.
– А как, по-твоему, люди нежитью становятся?
– Ну так что ж такого! Поживи в лесу подольше – так и впрямь лешаком станешь!
По тому, как переглянулись и кивнули друг другу матери девушек, было видно, что они вполне согласны с этим. Однако Лесорад прищурился:
– Сколько в лесу ни живи, умений, что человеку от роду не даны, не наживёшь. Обличье менять, уйти хоть через дерево, хоть через землю в одном месте, а выйти совсем в другом… Люди этого не могут, а вот такие, лешему отданные, могут. Потому – как истечёт срок, когда их вернуть можно, леший им в еду-питьё вот это самое зелье добавляет. Так по малу они и меняются…
И девки, и их матери в голос ахнули, только теперь поняв, что их ожидало. Лесорад, впрочем, не собирался говорить им, что ещё немного – и неизвестно, смог ли бы помочь даже и сам Велес. Потому что до окончательного превращения обеих красавиц в самых настоящих лесовух оставалось не сказать что много времени.
– А ты-то откуда всё это знаешь? – голосок боярышни немного дрожал. То ли она испугалась того, чего, почитай, чудом избежала, то ли побаивалась его самого.
– А кому ж, как не Лесному Пастырю, об этом и знать? – невесело усмехнулся он.
От мыслей о том, что перед ними самый настоящий Лесной Пастырь, о каких прежде доводилось разве что вскользь слышать от кого-то, всех отвлёк воевода:
– Так и чего с бабкой той делать станем?
Лесорад нахмурился:
– Бабку оставьте мне. Людскими силами там ничего не сделать. Да и узнать надо, что там за леший ей то зелье дал… Так что это моя забота.
– Ну, добро. Будь по-твоему, – кивнул воевода.
Оказалось, однако, что они с боярином в эти дни вовсе не сидели сложа руки.
Боярин отыскал среди своей челяди ту девку, что отвела обеих боярышень к бабке. Понятно, наказывать её за это никто не собирался. Если хозяйка велела туда проводить – попробуй откажи, забот да неприятностей после не оберёшься…
А люди из челяди воеводы тем временем разузнали на посаде, не случалось ли там чего похожего. Оказалось, случалось, и даже не раз, только никто не думал, что всё вовсе не просто. Девки-то исчезали в разных концах городца, а перед тем родичи примечали, что вроде что-то не так, только каждый это по-своему объяснял. Ну, мало ли, может, влюбилась девка, с подружками рассорилась или там ещё чего… Боялись ли они огня, никто не приметил. Дело-то происходило летом, когда избы не топили, лучину не жгли, а возле летних печей только хозяйки гремели горшками да сковородками. А обереги – как-то никому и в голову не приходило на них глянуть, были ли. Ну а чего, девки взрослые, сами, чай, ведают, для чего те обереги нужны… А потом вдруг раз – и пропадала девка. Искать, понятно, искали, да ни одну не нашли.
И ладно бы только молодые девки, а то ведь в Косторезном конце муж с женой пропали, в начале осени уже. Ввечеру соседи обоих видели, а утром глядь – из дому никто не выходит, в хлеву корова мычит не доенная, на пастбище не выгнанная, а дверь в избу притворена только, а толком-то не закрыта. Поискали их, поискали, да и бросили. Избу и всё хозяйство кто-то из их родни под свою руку взял. И то – не пропадать же добру! Вот только было ли это хоть как-то связано с пропажами девок, никто ответить не мог.
Да и о том, приложила ли к этому руку та бабка, не мог ответить никто даже из родителей девок. А если и приложила, так сами ли девки к ней ходили. А то, может, кого парень приворожить пытался, да вместо этого вовсе потерял. Или подруженька любимая соперницу убрать решила. Всяко могло быть.
Обо всём этом Лесораду рассказали не челядины воеводы, а те, кто либо сам приходился пропавшим роднёй, либо жил по соседству с ними. Об этом тоже позаботился воевода, чтобы ведун услышал всё не в чужом пересказе, а напрямую.
Слушая все эти рассказы, Лесорад поневоле всё больше хмурился. Вот так – думал одному лешаку помочь, а тут, видать, целой округе помогать придётся… Да только похоже было, что корень всех этих бед один. Вернее даже, не один, а два. Лешак и бабка-ведунья… Про которую, между прочим, никто ничего толком не мог рассказать. Многие, как оказалось, о ней только слышали, да и то от тех, кто тоже сам с ней дела не имел.
А вот никаких неведомых зелий в домах тех, кто пропал, никто не находил. Словно девки, уходя в лес, забрали их с собой. Впрочем, может, так оно и было.
Поразмыслив, Лесорад взглянул на челядинку боярина, которая тоже была тут:
– Укажешь, где та бабка живёт?
Девка было замялась. Оказалось, что сама она туда изредка ходит только по необходимости, за зелиями для больной матери. И всякий раз боится, как бы бабка с ней чего не сотворила. Однако Лесорад заверил:
– Мне не нужно, чтобы ты меня к самой избе вела. Главное, укажи, где тропа к ней начинается, дальше я и сам дойду.
– Да ведь там в чащобе, коли не знать, так и не найти, – выдохнула она.
– Я – найду, – твёрдо заверил Лесорад.
Уговорились, что назавтра с утра ведун будет ждать её у ворот детинца. Девка хоть и побаивалась, однако понимала, что по-иному не выйдет. Иначе, того гляди, ещё кто из близких так-то угодит…
Воевода взял с него слово, что на обратном пути ведун всё же завернёт к ним – рассказать, что узнал. Ему-то ведь и впрямь надо было точно понимать, что в округе творится. Не то ведь князь, коли прознает, что тут такое, может решить, что надо в эти места кого-то иного ставить. А новый человек пока ещё оглядится, пока вызнает, что не всё ладно… Да и любопытно же самому, что это за бабка такая.
На самом деле Лесорад никому не стал говорить, что его насторожило в рассказах посадских одно: похоже было, что бабка очень стара, у некоторых отцы-матери о ней говорили как о старухе. То ли она вовсе не человек, а только прикидывается человеком, то ли на самом-то деле там уже сменилось несколько поколений. Такое вполне могло быть, если хозяйка избушки, куда посадский люд ходил за помощью, скрывала от всех свою дочь, а сама тем временем передавала ей знания и умения… и дружбу с лешаком заодно.
Всё это ему и предстояло выяснить.
Глава 39
Наутро челядинка боярина проводила его к опушке леса. Отсюда начиналась тропа в чащу, где и стояла изба бабки-ведуньи. Впрочем, далеко идти ей не пришлось – Лесорад сам отправил девку назад. Он почуял нужную тропу, хоть сейчас её прятал свежевыпавший снег, и теперь уже не сбился бы даже и с завязанными глазами. Девке он об этом, понятно, говорить не стал, просто заверил, что дальше доберётся сам. Она в сомнении покачала головой, однако Лесорад прекрасно видел, что на самом-то деле только рада поскорее оказаться снова в городце, на знакомом боярском подворье.
Проводив её взглядом, он чуть заметно мрачно усмехнулся, ненадолго наклонился, затягивая ремешки широких лыж, и зашагал вглубь леса.
Идти пришлось довольно долго. Как ему и говорили, избушка ведуньи пряталась в глухой чащобе, среди переплетённых хмелем и накрепко сцепившихся ветвями старых замшелых деревьев. Наверно, летом, когда все они были в листве, избушку и вовсе становилось трудно углядеть, даже стоя в нескольких шагах.
Хозяйка, которая как раз возвращалась в избу с ведром воды и увидела у двери незваного гостя, встретила его неприветливо:
– Кто таков? Чего притащился?
Лесорад смотрел на неё и чувствовал, что что-то не так. Вроде перед ним самая обычная старуха – потемневшее морщинистое лицо, из-под платка свисают выбившиеся седые космы… Вот только время от времени её облик словно начинал едва заметно мерцать. Обычный человек этого и не приметил бы, а вот он… Чуть прищурившись, Лесорад вгляделся – и едва не присвистнул: перед ним была вовсе не бабка, а девка! По-хорошему-то, пожалуй, следовало бы называть её бабёнкой, потому как годами она была, пожалуй, ровней ему. Вот только косы, сбегавшие из-под платка на тёплый кожух, совершенно точно указывали, что она не замужем. Понятно было, что неспроста глаза гостям отводит, старухой прикидывается. Старой ведунье, что ни говори, веры всяко больше, чем молодой девке. Да и парней да мужиков сторожиться не приходится, не то ведь поди знай, кому чего в голову придёт! Решат, что девки бояться нечего, после хлопот не оберёшься!
На самом деле этот осмотр занял несколько мгновений. Так что на вопрос хозяйки он ответил почти сразу:
– Лесным Пастырем меня прозывают. А пришёл с тобой поговорить.
– Ну, когда так… – она ещё раз с сомнением оглядела его. – Заходи, что ли. В избе говорить сподручнее.
Она втащила внутрь ведро. Лесорад, отвязав лыжи и прислонив их к стене избушки, вошёл следом. Изображать радушие и гостеприимство хозяйка не собиралась и садиться ему не предложила. Впрочем, и сама осталась стоять, не желая смотреть на гостя снизу вверх.
Опершись обеими руками о посох, Лесорад пристально смотрел на неё. Полумрак избушки ничуть не мешал ему – на самом деле он неплохо видел и в темноте.
Похоже было, что в хозяйке избушки смешались человечья и лешачья кровь. Вроде по всему человек, даже и собой недурна, только глаза какого-то ржаво-зелёного болотного цвета, да и косы зеленью отливают. Видно, прежняя хозяйка избушки родила дитя не от обычного парня, а от лешака. Впрочем, расспрашивать ведунью о её отце он пока не собирался, а вместо этого спросил:
– Бабка, обличье которой ты принимаешь, тебе кто?
– Бабка и есть, – буркнула она, сообразив, что его отводящими глаза чарами обмануть не вышло. И нехотя пояснила: – Мать моя ей дочерью была. Да только ушла она, я ещё мала была, и не помню её вовсе. Так при бабке и выросла. Она меня всему выучила, что сама знала. А года три тому ушла. Сказала – мол, время её вышло, и чтоб я её искать даже не думала. Ну, вот с тех пор так и живу…
Сказанное полностью подтверждало предположения самого Лесорада. Старая ведунья, вырастив себе замену, ушла. А что искать запретила – так и не смогла бы внучка её отыскать. Как-то очень ясно Лесорад чувствовал, что старуха не умерла. Она просто стала деревом… Он не сумел бы объяснить, откуда знает это. Видно, дар Лесного Пастыря подсказал.
Впрочем, это как раз было далеко не самое важное. Не собираясь вежества ради ходить вокруг да около, Лесорад в упор взглянул на хозяйку:
– Буря в предзимье в паре дней отсюда, колдовская запруда на ручье, ель, лешего придавившая, – твоих рук дело?
– А хоть бы и так! – фыркнула она. – Что с того?
– Зачем?
Судя по выражению её лица, ведунье очень хотелось послать его куда подальше и посоветовать не лезть куда не просят. Однако, словно против воли, она всё же ответила:
– Просили меня о том.
– Кто? Лешак?
– А хоть бы и так! – упрямо повторила она. – Мне он дед…
Лесорада это почти не удивило. Так и предполагал, что с лешим она в родстве, разве только думал, что дочь, а оказалось, что внучка. Впрочем, большой разницы не было. Всё едино лешему она помогает, почитай, как старшему родичу. Вот только силой чародейной её, похоже, наделил вовсе не леший, сила была иная. В этом ещё предстояло разобраться, а пока Лесорад проронил:
– Значит, по его просьбе тот лес чуть без лешего не оставила…
Она досадливо отмахнулась:
– Да какая разница, тот леший, другой! Подумаешь, беда!
– Вот, значит, как… – медленно, с расстановкой проговорил Лесорад. Взгляд его вдруг сделался тяжёлым, словно из глаз ведуна глянула сама Бездна. – А тебе невдомёк, что ведунам в дела нежити мешаться нельзя? Хочешь силы ведовской лишиться али сама нежитью стать?
Об этом запрете ему не раз говорили волхвы и в Славиграде, и в Туманной топи. И сам он, будучи Лесным Пастырем, в лешачьи дела вмешивался ровно настолько, насколько была надобность, но не больше. Помочь спор разобрать, примирить с соседом-лешаком или с людьми, – это пожалуйста. Но сделать что-то во вред одному лешему ради другого просто потому, что так захотелось, – никогда. Снова вспомнился «заовражный» леший, которого он до последнего пытался наставить на путь истинный, примирить с людьми, и уж только когда не вышло, призвал на помощь чары… Да и то не вовсе сам, Велес-батюшка помог… Однако стоявшая перед ним ведунья, похоже, ни о каких запретах не знала и знать не желала. И вместо ответа лишь передёрнула плечами и упрямо вздёрнула подбородок.
