Я вспыхнула. Нет, я никак не могла позволить себе срывов, не тогда, когда весы хоть чуть-чуть сдвинулись с отметки восемьдесят.
— Нет, — отрезала я, но тут же смягчилась. — Давай позже, хорошо? Работы валом, я боюсь не успеть ничего. Голова кругом.
— Для чего всё это, мам? — в свою очередь вспыхнул мой сын, который определённо характером и упёртостью пошёл в меня. — Тебе денег мало? Давай, я пойду работать?
— Что? Нет! — у меня промелькнули перед глазами собственные мечты юных лет, когда я хотела получить высшее образование и стать дизайнером. — Дело вовсе не в этом. И даже не думай, чтобы бросить школу.
— И не хотел, — фыркнул тот. — Но, мам, я волнуюсь за тебя. Если нечем платить по кредиту или что-то в этом роде, то давай повременим с универом? Я могу устроиться на работу, и всё будет хорошо. Только не рви жилы, прошу.
Я подошла к роднульке и крепко его обняла. Как же хорошо, что он у меня есть. Я так сильно его люблю. Может, в самом деле всё бросить и пойти поесть пиццу?
Ага! — тут же отозвался внутренний голосок. — А потом опять слёзы в подушку, что такой корове никогда не найти мужчину. Хочешь остаток жизни прожить с кошками? В старухи уже себя записала?
— Даже не думай отлынить от университета, — строго погрозив пальцем, улыбнулась я. — Не из-за кредитов или чего-то эдакого всё это. О расширении я давно мечтала, а тут подвернулся хороший вариант. В общем, не волнуйся, скоро всё это закончится.
— Точно? — как-то недоверчиво поинтересовалось чадушко.
— Точно, — кивнула я, сама себе обещая, что перед сыном больше такой измотанной показываться не буду. Всё надо держать в себе, чтобы никого не волновать.
Стоило коснуться головой подушки, как я отплыла в царство Морфея. Но долго поспать не получилось, голодный желудок, который за весь день получил лишь порцию сухого риса, два яблока и обезжиренный творожок завыл с надрывом. Я ворочалась с боку на бок, прежде чем подняться и поплестись на кухню. Часы на стене показывали пятнадцать минут четвёртого. Я горестно вздохнула, и открыла холодильник, мысленно ругая себя на все лады.
— Завтра придётся сидеть на кефире, — пробормотала я, окидывая пустые полки на предмет чего-нибудь съестного. К счастью, или к ужасу моего, съёжившегося от тоски по нормальной пище, желудка, но там не оказалось совершенно ничего. Отойдя от холодильника и выпив стакан воды, меня вдруг словно ледяной водой окатило. Это что же получается, мой сын ничего тоже не ест? Что я за мать такая, которая в угоду себе измывается над собственным ребёнком. Под эмоциями я даже кинулась в комнату Вани, но на пороге замерла. Об этом можно поговорить и утром, нечего ещё и побудками среди ночи пытать ребёнка. Сокрушённо качая головой, я поплелась в постель, но сон совсем покинул меня, и я подтянула к себе ноутбук, чтобы поработать.
— Мам, ты сегодня не идёшь на работу? — вырвал меня из сна голос сына. Я подскочила на месте, осознавая, что уснула в неудобной позе, в положении сиди с ноутбуком на коленях.
Под хитрую усмешку Ванятки я впопыхах собралась, закидала вещи в сумку и понеслась отогревать машину.
— А завтрак? — на ходу кинул сын. Я мельком бросила взгляд на кухонный стол, отмечая, что ночью этих продуктов не было, и покачала головой. Но облегчения меня всё же накрыло, знать нормального, адекватного ребёнка воспитала, раз он смог сходить в магазин, отварить макароны и нажарить котлет.
Рулады голодного желудка мучили меня всю дорогу до офиса, особенно если учесть аппетитные ароматы, которыми была наполнена моя квартира. Голова пошла кругом, что даже пришлось притормозить на лестнице, вцепившись в перила.
— Анастасия Илларионовна, вы в порядке? — меня подхватил охранник, кажется его зовут Максим.
— Всё нормально, — хотела я улыбнуться, но меня повело, и последнее, что я запомнила, было взволнованное мужское лицо.
Мир возвращался ко мне рывками, сквозь противный писк каких-то приборов и навязчивый запах спирта, перемешанный с чем-то приторно-сладким. Я открыла глаза и не сразу поняла, почему потолок так близко и почему он так странно вибрирует. Очнулась я в машине скорой помощи. Над моей многострадальной тушкой склонилась молоденькая медсестра с такими густыми нарощенными ресничками, что я невольно задалась вопросом — как она вообще держит веки открытыми? Это ж какая нагрузка на мышцы лица. Наверное, у неё к вечеру глаза просто отказываются смотреть на этот несовершенный мир.
Девушка сосредоточенно поправляла мне капельницу, её тонкие пальцы порхали над моей рукой, а я смотрела на прозрачную трубку, по которой в меня вливалась жизнь вперемешку с глюкозой. Видимо, мой организм окончательно решил, что рис и яблоки — это не то меню, на котором можно строить светлое будущее.
— Пришли в себя? — прокуковала «ресничка», заметив мой затуманенный взгляд. — Хотите позвонить родственникам? Дать телефон?
Я лишь слабо качнула головой, прикрывая веки. Горло саднило, а во рту поселился неприятный привкус горечи, словно я пожевала полыни. Звонить? Кому? Сыну, чтобы он окончательно поседел в свои неполные восемнадцать? Или Владу, чтобы он увидел королеву своего сердца в виде бледной немочи на каталке? Нет уж, увольте. В тридцать пять лет у тебя должно хватать гордости на то, чтобы падать в обморок в одиночестве.
В голове вдруг предательски всплыла картинка: за всю мою жизнь это был лишь второй раз, когда я ехала в «скорой». И что самое ироничное — сценарий не менялся. Каждый раз я ехала одна. Первый раз — в роддом, сжимая в руках пакет с тапочками и надежду на то, что всё будет хорошо. Тогда мне было семнадцать, и за окном тоже мелькали огни города, а рядом не было никого, кто держал бы за руку. И вот теперь, спустя восемнадцать лет, я снова здесь. Снова смотрю в потолок вибрирующей машины, и снова единственный человек, которому есть до меня дело — это медсестра, думающая о своих ресницах.
Хотелось сказать, чтобы меня отвезли домой, в мою пустую, пахнущую макаронами и котлетами квартиру, но я промолчала. Силы покинули меня вместе с последним съеденным яблоком. Оставалось только плыть по течению, надеясь, что в больнице меня не заставят есть манную кашу с комочками — это было бы уже слишком для одного дня.
Везли меня, к счастью, не в районную больницу с её обшарпанными стенами и вечным запахом хлорки, а в частную клинику. Видимо, Максим-охранник решил подсуетиться для начальницы и распорядился — всё самое лучшее. Впрочем, я бы сейчас и в чистом поле полежала, лишь бы эта вибрация «скорой» прекратилась, не вытряхивая из меня остатки души. После короткого и на удивление бодрого оформления документов, меня, наконец, водрузили на каталку и отвезли в палату. Палата была — загляденье: кожаный диванчик, телевизор и вид на парк. Но любоваться интерьерами сил не было, я просто закрыла глаза, мечтая раствориться в подушке.
Вскоре дверь приоткрылась, и в палату вошел врач. Следом за ним, словно тень, плыла стройная медсестра с такими длинными ногами, что я невольно задалась вопросом — их что, в модельном агентстве специально для платных клиник отбирают? Чтобы пациенты мужского пола быстрее выздоравливали, а женского — окончательно впадали в депрессию?
— Настя? — раздался мужской голос, от которого у меня в затылке что-то противно екнуло.
Я медленно открыла глаза. Врачом оказался Константин. Тот самый Константин, который девятнадцать лет назад — в порыве «большой и светлой» страсти — заделал мне Ваню. Вот уж точно: где бы еще встретиться, как не в палате интенсивной терапии под капельницей. Сарказм и ирония судьбы в чистом виде. Видимо, жизнь решила, что мне сегодня мало приключений, и подкинула вишенку на этот подгоревший торт.
Он подошел ближе и начал осмотр. Его руки, такие же уверенные и прохладные, как и много лет назад, касались моей кожи, а я... я иррационально стеснялась его. Казалось бы — тридцать пять лет, директор фирмы, а сижу тут, в казенной рубашке, и краснею, как девственница. Других врачей я бы в грош не ставила в такой момент, а перед ним — стыдно до колик. Стыдно за свой обморок, за свой вид, за то, что спустя девятнадцать лет он видит меня всё такой же... уязвимой.
— Ну, здравствуй, Настя, — негромко произнес он, не отрываясь от фонендоскопа. — Давно не виделись. Выглядишь ты, конечно... истощенной. Что ж ты так себя не бережешь?
Я промолчала, уставившись в потолок. Хотелось выдать какую-нибудь колкость про его врачебную карьеру и длинноногих медсестер, но язык словно прирос к небу.
Константин развил бурную деятельность, словно хотел за один час компенсировать все девятнадцать лет своего отсутствия. Он назначил все возможные анализы и обследования, какие только были в прейскуранте этой элитной клиники. Его голос, низкий и уверенный, заполнял палату, не оставляя мне пространства для маневра.
— Тебе придется остаться до завтра, — безапелляционно заявил он, записывая что-то в моей карте. — Организм на грани истощения, Настя. Это не шутки.
— Какое «до завтра»? — я попыталась сесть, чувствуя, как голова тут же напомнила о себе неприятным гулом. — Костя, у меня сегодня после обеда важное совещание по новому проекту, люди ждут... Давай я завтра утром приеду, честное слово...
Константин не дал мне договорить. Он просто поднял взгляд — холодный, профессиональный, но с той самой искрой превосходства, которую я так ненавидела в юности.
— Нет, — отрезал он.
И всё. Одно короткое слово, а я снова почувствовала себя той самой семнадцатилетней девчонкой, у которой земля уходила из-под ног под его взглядом. Чёрт возьми, я же директор! Я руковожу десятками людей, я заключаю сделки на миллионы, а сейчас сижу перед ним в казенной пижаме и не могу вымолвить ни слова протеста. Он всегда на меня так влиял — подавлял волю, подчинял своим «надо», и, как оказалось, за девятнадцать лет эта его суперсила никуда не испарилась.
— Позвони родственникам и предупреди, что остаешься, — добавил он, уже направляясь к выходу. — Чтобы за тебя не волновались.
Я кинула на его широкую спину злой, почти испепеляющий взгляд, но рука уже сама потянулась к мобильному. Послушно, как по команде. Аж зубы заскрипели от собственной бесхребетности.
Набирать номер Вани было страшно. Больше всего на свете я боялась его волновать, ведь он у меня такой нежный и чувствительный мальчик. Я трижды глубоко вздохнула, прежде чем поднести аппарат к уху.
— Алло, Ванюш? — я постаралась говорить максимально спокойно и серьезно, включая свой самый убедительный «директорский» тон. — Слушай, я тут решила заняться здоровьем, легла на плановое обследование в клинику. Ничего серьезного, просто чекап, врачи настояли. До завтра побуду здесь под наблюдением. Не скучай там, в холодильнике макароны с котлетами, помнишь?
Константин, стоявший в дверях, коротко хмыкнул, услышав мою ложь во спасение, и, наконец, ушел. А я осталась один на один с длинноногой медсестрой, которая уже катила в палату кресло-каталку. Впереди меня ждали бесконечные коридоры, аппараты МРТ и осознание того, что моё прошлое не просто вернулось — оно нацепило белый халат и теперь командует моей жизнью.
Глава 14.
Коридоры клиники закончились, оставив в памяти лишь стерильную белизну стен и противное жужжание аппарата МРТ, который, казалось, пытался выскрести из моей головы даже те мысли, которые я тщательно прятала от самой себя. Меня вернули в палату, и я с наслаждением вросла в подушку, чувствуя себя выжатым лимоном, по которому еще и катком проехались для верности.
Спустя пару часов дверь вновь распахнулась. Я даже не вздрогнула — знала, кто это. Этот уверенный шаг я узнаю из тысячи, даже если буду в глубоком маразме. Константин вошёл в сопровождении всё той же длинноногой нимфы в белом халате.
«Константин Дмитриевич», — мысленно передразнила я её. Звучит-то как солидно. Прямо-таки светило медицины, а не тот наглый студент, который когда-то обещал мне горы золотые, а оставил только полоску на тесте и дыру в сердце.
Костя открыл папку, и его лицо мгновенно стало непроницаемым. Он долго листал бумаги, хмурился, что-то подчеркивал ручкой, а я смотрела на него с нарастающим раздражением, смешанным с лёгким, пока ещё контролируемым ужасом.
— Ну, Настасья, — наконец произнес он, опуская папку и глядя на меня поверх очков. — Поздравляю. Ты собрала бинго из болезней, которыми обычно гордятся глубокие пенсионеры.
Я хотела было огрызнуться, мол, статус обязывает, но он не дал мне вставить ни слова.
— Слушай внимательно и ужасайся: гастрит в стадии обострения — это раз. Анемия такая, что удивительно, как ты вообще ноги передвигала — это два. Аритмия, повышенный уровень глюкозы и жирных кислот... Ну и вишенка на этом медицинском «торте» — кислотность в желудке зашкаливает. Ты чем питалась последние две недели, Настя? Гвоздями, заправленными уксусом?
Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё заледенело. Перечень звучал как смертный приговор, зачитанный с особым цинизмом. Перед глазами тут же предательски всплыла картинка: пустая квартира, мой Ванятка, одиноко сидящий на кухне над тарелкой своих макарон, и осознание, что мамы больше нет. Что я, дура тридцатипятилетняя, довела себя до могилы из-за желания втиснуться в кружевное бельё ради восемнадцатилетнего пацана.
«Боже, — пронеслось в голове, — а вдруг я в самом деле сейчас загнусь? Кто за меня за университет платить будет? Кто проконтролирует, чтобы он в универ не опоздал? Он же у меня такой нежный... пропадет без меня».
Страх, холодный и липкий, сдавил горло сильнее любой анемии. Я перевела взгляд на Константина, и, наверное, в моих глазах отразилось всё моё отчаяние, потому что его взгляд на мгновение смягчился.
— Эй, — он подошёл ближе и чуть коснулся моей руки. — Отставить панику. Смерть в расписание на сегодня не входит. Всё поправимо, если ты, конечно, перестанешь изображать из себя бессмертного пони и начнёшь выполнять мои предписания.
Я выдохнула, чувствуя, как пульс в висках начинает замедляться.
— Поправимо? — переспросила я, стараясь вернуть голосу былую твердость. — То есть, я не умру прямо сейчас на этом кожаном диванчике? А то клиника элитная, не хотелось бы портить вам статистику смертности своим не презентабельным видом.
Костя хмыкнул, возвращая своей маске профессиональную холодность.
— Прямо сейчас — точно нет. Но если продолжишь в том же духе, я за твое будущее не поручусь. Сейчас тебе поставят еще одну капельницу, а потом принесут обед. И не вздумай от него отказаться, Настя. Я лично проверю пустую тарелку.
Он развернулся и пошёл к выходу, а я осталась смотреть на его широкую спину, гадая, что в нем сейчас говорит больше — врач или тот самый «ублюдок», который когда-то уже распорядился моей судьбой, не спросив разрешения?
Дверь за Константином Дмитриевичем закрылась, оставив меня наедине с собственным ничтожеством. В тишине палаты мерный писк приборов казался насмешкой. Словно метроном, отсчитывающий секунды до моего окончательного краха.
Бинго. Собрала все болячки мира в одну корзину.
«Ну что, допрыгалась, Настенька? — ехидно пропел внутренний голосок. — Вот помрёшь сейчас, и что? Ванятка твой останется один. Будет работать вместо учёбы, и поминать мать-идиотку».
