А с дуры какой спрос? Пусть сидит, да молится почаще.
Так слов боярин и не дождался. Устя как смотрела на батюшку, так и смотрела.
- Ох и хороша же ты, боярышня. Как яблочко наливное, так и съел бы.
Молчание.
А что тут говорить, боярин же вопросов не задавал? А что хороша… она и сама знает!
- Молчишь, Устинья Алексеевна? Ничего сказать мне не желаешь?
- Так ты ни о чем и не спрашивал, боярин Платон Митрофанович.
- Верно. А сама не догадываешься, к чему мы тебя позвали?
- А зачем девку позвать могут? Либо ругать, либо сватать.
- Ругать тебя, вроде как и незачем. А сватать есть за кого. Не догадаешься дальше-то?
- Я, Платон Митрофанович, гаданием не занимаюсь, это супротив Бога. А думать… где уж девке думать, ее дело выполнять, что батюшка прикажет.
Алексей Иванович аж выдохнул.
Умна у него, оказывается, дочка?
Платон Митрофанович снова кивнул согласно.
- Ежели батюшка тебе замуж идти прикажет?
- Такая доля девичья.
- Даже и не спросишь – за кого просватают?
- За дурного человека ни батюшка меня не отдаст, ни ты, боярин, не посватаешь.
- И наново верно. Что за дочка у тебя, боярин! Что ни слово – то золото!
- Устя у меня сокровище, - довольно кивнул боярин. – И хороша собой, и умна, и по хозяйству может, и с людьми приветлива. Такую плохому купцу и не отдашь.
- И не надобно плохого. Вот что, Устинья Алексеевна. Ты мне сейчас ответь, как на исповеди – любишь кого?
- Батюшку люблю. Маменьку, сестриц, брата…
- Да я не про ту любовь говорю, - отмахнулся боярин. – Из мужчин, может, люб тебе кто?
- Замуж выйду, боярин, так буду мужа любить.
- И то верно. К Рождеству отбор в царских палатах будет. Невест для царевича пригласят. Не хочешь одной из них стать?
- Как батюшка велит, так и будет.
- Велю, - согласился Алексей Иванович.
- А я из воли вашей не выйду, батюшка. Или можно свое желание высказать?
- А ты не согласна? – удивился боярин. Вроде как и не дура, девка-то? Или – начинается? – Или что-то попросить хочешь?
- Хочу. Чтобы сестру мою вместе со мной пригласили. И нам вдвоем легче будет, и она ко мне ревновать не станет. А может, и приглядит ее кто из царских ближников. Не на отбор, не в невесты, а так, сопровождать меня. Можно ей будет?
Раенский только в ладоши хлопнул. Огонь-девка!
- Ох и умна у тебя дочь, Лексей! И о себе, и о сестре!
Устя промолчала. А что? Ее же не спрашивают, вот она и стоит. И молчит.
- Приедут за вами обеими, боярышня. Слово даю. А теперь скажи мне вот еще что. Коли умна ты, не могла не заметить племянника моего. Царевича Фёдора. Видела ведь?
- Видела.
- Ничего сказать ему не хочешь?
Устя впервые поглядела в глаза боярину.
- Хочу, Платон Митрофанович. – боярин Заболоцкий аж на стуле своем резном подскочил, словно резьба иголками покрылась. – Передай царевичу, коли я обидела его чем, то не нарочно. Но у девки только и есть, что девичья честь. И блюсти я ее буду строго, как и раньше блюла. Пусть не гневается на меня за то.
Алексей Иванович выдохнул.
Платон Митрофанович прищурился.
- Умна ты, девка. Только сама себя не перемудри.
- В палатах и поумнее меня сыщутся.
- Хорошо, что ты это понимаешь.
Устя молча кивнула. Она вообще старалась молчать. И зубы стискивать. И порадовалась, когда отец ее кивком отпустил. А потом пролетела по терему, забилась в кладовку, почти упала на сундук в темном углу – и зубы застучали.
Получилось ли?
Добьется ли она своего?
Справится?
Первые шаги она сделала, вроде как успешно. Но что дальше-то будет?
Какое оно будет?
Ох, подышать надобно, как бабушка учила, а то она сейчас тут и сомлеет от волнения. И дышать, и силу по телу разогнать, не то худо будет. Вот так.
И еще немножко.
Надо, надо справляться с этим. Впереди еще много встреч предстоит, и люди будут самые разные, и из прошлого, и… и ОН!
Не совладает с собой в этот раз – обоих вновь погубит. Она ведь тогда тоже умерла. Рядом с ним.
Навсегда.
Сейчас ей второй шанс дали, так что дыши, Устя. Вот так, и еще вдох. И не останавливайся.
Поздно вечером чуточку подвыпивший боярин Раенский поскребся в покои вдовой царицы. И был тут же впущен сенными девушками.
- Рассказывай, Платоша. Что там за девушка, какая она?
Боярин долго не раздумывал.
- Умная она, Любавушка. Коли ты ее своей союзницей сделаешь, большая от того польза нам всем произойдет.
- Умная?
- Редкую птицу себе племянничек приглядел. И собой хороша, хоть до тебя ей и далеко, и неглупа. Себя понимает, уважительна и рассудительна. Пока я с ее батюшкой разговаривал, человек мой по подворью погулял. С холопами поговорил, со слугами. Все про боярышню Устинью только хорошее говорят. Не гневлива она, не криклива. Но коли скажет, то надобно слушаться. Она и объяснит, что делать надобно, и зачем – тоже объяснит. И сама руки замарать не побоится. За нянькой своей ухаживала, к черной работе приучена.
- Это хорошо.
- Гордость в ней есть. А вот нелепой гордыни и в помине нет. Прислушаться к разумным речам она завсегда готова.
- Не будет она Фёдора под себя гнуть?
- Будет, Любавушка. Обязательно будет, потому как она сильнее. Но если вы договоритесь… преград вам никаких не будет.
- Надобно и мне будет посмотреть на нее.
- Обязательно. Я с ней поговорил. Знаешь, о чем она меня попросила?
- О чем?
- Взять ее сестру на отбор. Только не в невесты царевичевы, а просто – подружкой ее. Спутницей.
- УмнО.
- И Фёдору просила передать, что всем он хорош, но она себя до брака блюсти будет. И только так.
- Так ли?
- Мой слуга о ней нарочно спрашивал. Нет у нее никого. Аксинья, та, вроде как, крутит что-то. Видели ее пару раз ночью во дворе. А вот Устинья – та никогда. Она либо у себя, либо при матери, либо при бабке.
- Еще и бабка? За ней Устинья тоже ухаживала?
- Да, Любавушка. Бабка там плохо себя чувствовать стала, приехала к внучке. Устинья от нее и не отходила, считай, с приезда.
- Хммм…
Конечно, не совсем так было. Но холопы отлично понимали, что про волхву лучше молчать. Чего там тебе хорошего будет?
Правильно, ничего. А вот волхва, коли узнает, что беда из-за тебя случилась… ей и имя знать не надобно. Проклянет – да и все. И язык отсохнет болтливый, и сам помрешь смертью безвременной.
Не успеет?
Ой ли? Может и успеть.
- Я сама на нее посмотрю поближе, поговорю. Понравилась она тебе, Платоша?
- Понравилась, Любавушка. От умной женщины и дети умные родятся.
Любава промолчала. И родственника отпустила. А потом отправилась в крестовую.
Упала на колени.
- Господи, помоги! Вразуми, направь на путь истинный…
Господь молчал.
Как и раньше, как и долгие годы после замужества. Но Любаве так было легче. Наверное…
Боярин Заболоцкий в горницу вошел, что тот медведь рыкающий. И ключи на стол положил.
- Батюшка?
Устинья уже пришла в себя, да и к матери пришла.
- Сидите, бабы?
- Что случилось, Алексей Иванович? – боярыня первой в себя пришла. – Никак не угодили мы тебе? Уж прости нас, баб глупых…
Боярин только рукой махнул.
- Что ты, Евдокиюшка! Угодили, да еще как! И Платон нашу девку хвалил – хвалил. Уж такая умница, и разумница, и коли жребий выпадет, так быть ей царевной… не ругаться я пришел. Ты вот возьми-ка ключи, да платьев новых Устинье нашЕй.
- А на Аксинью, батюшка? – Устя смотрела прямо. Она-то как раз не боялась, просто мать под отцовский гнев подставить не хотела.
- А… и на Аксинью пусть! Авось и правда кому в платах приглянется! Она ж у меня не пугало какое… и себя вести ее поучи. А то сидит, кулема!
- Хорошо, батюшка, - согласилась Устинья.
Боярин через стол перегнулся и по голове ее потрепал.
- Будь умницей, Устя, в золоте ходить будешь, на шелках спать…
- Да, тятенька.
Боярин икнул, да и вышел отсыпаться. А боярыня протянула руку к ключам.
- Пойдем-ка, девочки, пока ткани отложим. А то передумает ваш батюшка завтра…
Аксинья ногой топнула.
- И мне! Устьке платья, а мне – так? Авось да приглянусь кому?! Дрянь ты, Устька!
- Я-то тебе в чем виновата?
- Ты… ты… могла бы и сказать…
Хлесткая затрещина оборвала гневную речь.
- А ну помолчи, Ксюха, - когда боярыня Евдокия таким тоном разговаривала, ее и муж побаивался, куда уж там дочери рот открыть. – Устя для тебя что могла, то и сделала. И в палаты взять попросила, и на отбор проведет, и платьев тебе нашьют. Только вот будешь так свой дурной норов проявлять, все напрасно будет. Лебедь и в мешковине – лебедь, а ослица – она и в бархате с копытами.
Аксинья хрюкнула что-то жалобное – и бегом за дверь вылетела.
Устя посмотрела на мать.
- Она ведь поймет? Правда?
Боярыня только головой покачала.
- Какие ж вы у меня разные получились, девочки. Прасковья ничего, кроме дома и подворья видеть не хочет, для нее там весь мир сошелся. Тебе, Устя, от бабки все перешло. А Аксинье… ей тяжелее всего придется. Ничего ей не досталось, бедной моей девочке. Ни красоты особой, ни ума великого. Зато зависти в ней много. Так и плещется, через край выхлестывает.
Устя кивнула.
- Матушка, не виновата я. Я ее не дразнила, не подначивала…
- А тебе и не надо. Аксинья ведь не совсем дура, и глаза у нее есть. Она и сравнить вас может, и вывод сделать. Понимает она, что ты лучше, вот и злится. Хорошо, что вы родные сестры, ты ее люби, помогай, а вот спину не подставляй.
- Маменька?
Вот уж чего Устя не ожидала от боярыни. Но заговорила кровь волхвиц, вот и сказала Евдокия то, о чем стоило бы промолчать.
- Ты у меня, Устя, как повзрослела за последнее время. Поймешь. Ксюшу зависть будет толкать под руку, пока не сдастся она. А на что тогда решится – Бог весть. Чем дольше протерпит, тем страшнее получится удар. Не поворачивайся к ней спиной. Не надо.
- Хорошо, маменька.
- Я вас обеих люблю, за каждую мне больно. Потому и предупреждаю.
- Я поняла, маменька.
Устя и правда поняла.
Она промолчит. Матери и так тяжело, но сейчас боярыня, практически, просит свою среднюю дочь за младшую. Понимает, что младшая может совершить нечто недоброе, что может причинить вред, не по глупости, а по злобе и зависти – и все равно просит.
Ты уж прости ее заранее, Устя.
Кто ж виноват, что она такая… дура завистливая…
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Ох, Аксинья – Ксюшенька, сестрица любимая…
Ты-то для меня была любимой, а я для тебя?
Неуж и тогда ты завидовала? И из зависти… только чему там завидовать было? Муж на меня смотрел, как на седло какое, свекровь ноги вытирала, в палатах меня в грош не ставили. Только и оставалось, что слезами уливаться.
Детей не было, счастья не было… царский венец? Так и его не стало.
А мы ведь в последний раз в монастыре виделись. Не в палатах.
И смотрела Аксинья с завистью и ненавистью. Так смотрят, только если у меня что-то есть, а у нее нет. И это что-то было важно для нее, очень важно…
Но что?
Это мне было впору завидовать.
Это мне впору было тосковать, кричать, ненавидеть… а ненавидела она. Почему?
Что я сделала не так? Что могла у тебя отнять? Чем обидела?
По сей день понять не могу. И исправить… как исправить то, чего не знаешь?
Вроде бы и сейчас ничего плохого не сделала, а она так на меня злится. Не понимаю…
Матушка-Жива, направь, помоги и подскажи. Все сделать можно, знать бы, что делать нужно! А пока только молиться и остается.
- Поеду я, съезжу к Заболоцким.
- Федя, и не удумай даже.
Фёдор вспыхнул, было, но под взглядом Платона Митрофановича сник, а маменька и вовсе добила.
- Феденька, радость моя, ведь не нашли татя! И того, кто покушался на тебя первый раз, тоже не нашли.
- Найдут еще, - проворчал сын. – Не Устинья ж на меня покушалась?
- Это понятно. А ежели ты и ее под удар подведешь?
Вот об этом Фёдор не думал. И Михайла, который, по своему обычаю, подслушивал царевичеву беседу, тоже.
А и правда!
Вот ежели подумать, правильно говорит боярин. А может ли Михайла себе то на пользу обернуть? Сделать так,, чтобы Устинья к нему ближе стала?
К примеру, прийти, про покушения рассказать, да предупредить ее, чтобы осторожнее была? Так не поверит! Что там! И разговаривать с ним не будет! Аксинью предупредить? Чтобы та сестру настроила правильно?
А этой что говори, что не говори, в голове одна любовь с ромашками. Половину перепутает, вторую перезабудет. Вот про таких и говорят, что волос долог, а ум короток.
Делать-то что?
Но пока Михайла раздумывал, боярин Раенский уже свое слово сказал.
- Ты, Феденька, племянник любимый, лучше почаще в храм наведывайся. Там и зазнобу свою повидаешь, и батюшка ее в твоих намерениях убедится.
- Поговорить бы.
- Она тебе ясно передала. Позорить себя не позволит. И права она, ты сам то понимаешь.
Фёдор понимал. Он и не разгневался, когда ему слова Устиньи передали. Все правильно. Лучше получить от невесты пощечины до свадьбы, чем рога после свадьбы. Если сейчас она себя блюдет, то и потом блюсти будет.
- Понимаю. Буду я в храм ездить, обещаю.
- Вот. А потом просто выберешь ее, и все. Поздно уже будет. Не рискуй, Феденька, ведь боярышня – не царская дочь, ее и убить могут, и сглазить, и еще как испортить…
- Не буду.
Фёдор вдохнул.
Он подождет.
Но…
Устинья все равно его будет! И впервые, наверное, Фёдор подумал о другом.
А ведь она бы и царицей могла быть не хуже маменьки. Только вот матушка за царя вышла, а Устинья за царевича…
Вот был бы он царем…
- Настя?
Вот уж кого боярышня не ожидала.
Когда в коридоре ей почти под ноги кинулась зареванная холопка, которую она уже спасла от отцовских плетей…
- Я, боярышня.
- Случилось что?
- Боярышня… миленькая, родненькая, Господь тебя храни! Боярин меня в деревню отсылает! И женимся мы с Егоркой на Красную Горку!
Устинья с иронией подумала, что этот брак точно будет более счастливым, чем ее.
Если ее свадьба вообще будет. Если она не справится…
- Совет вам да любовь. Заглянешь ко мне завтра, я тебе еще на обзаведение денег дам. Поняла?
Устя себя чувствовала в ответе за холопку.
Хоть Настасья и дрянь, да не такая, как Верка. Да, полюбовницей у боярина была, так не по доброй же воле! И гоголем по двору не ходила, и боярыне не дерзила… почти. А что было, так то с отчаяния. Батюшка-то у Устиньи не Бог весть какой красавец. Мало от него девчонке радости.
А приневолит – и не откажешься.
Сейчас Устя это понимала.
Верка – та готова была на купол храма влезть и оттуда орать от счастья, что боярин ее выбрал. Смотрела презрительно, подарки клянчила, наушничала, подличала.
Настасья просто терпела.
За то Устя ей помочь и собиралась.
- Боярышня! Я для вас… что хотите сделаю!
- Спасибо, Настасья. Да есть у меня все, разве с платьями мне поможешь. Такую вышивку, как ты умеешь, никто не повторит, руки у тебя золотые.
Настасья вздохнула.
- Добрая ты, боярышня. Дай Бог тебе жениха хорошего. Царевича-королевича…
Устя поморщилась.
Царевича… дал уже! Отворотясь не насмотришься!
- Али не по норову он тебе? – прищурилась Настасья.
Почему Устя откровенничать решила? Она и сама не знала.
- Мое дело отца слушать. А люб, не люб… что у меня воли, что у тебя.
- И то верно, боярышня. Неуж не люб тебе другой никто? Сестра твоя – та себе милого дружка нашла, а ты, смотрю, нет.
Так слов боярин и не дождался. Устя как смотрела на батюшку, так и смотрела.
- Ох и хороша же ты, боярышня. Как яблочко наливное, так и съел бы.
Молчание.
А что тут говорить, боярин же вопросов не задавал? А что хороша… она и сама знает!
- Молчишь, Устинья Алексеевна? Ничего сказать мне не желаешь?
- Так ты ни о чем и не спрашивал, боярин Платон Митрофанович.
- Верно. А сама не догадываешься, к чему мы тебя позвали?
- А зачем девку позвать могут? Либо ругать, либо сватать.
- Ругать тебя, вроде как и незачем. А сватать есть за кого. Не догадаешься дальше-то?
- Я, Платон Митрофанович, гаданием не занимаюсь, это супротив Бога. А думать… где уж девке думать, ее дело выполнять, что батюшка прикажет.
Алексей Иванович аж выдохнул.
Умна у него, оказывается, дочка?
Платон Митрофанович снова кивнул согласно.
- Ежели батюшка тебе замуж идти прикажет?
- Такая доля девичья.
- Даже и не спросишь – за кого просватают?
- За дурного человека ни батюшка меня не отдаст, ни ты, боярин, не посватаешь.
- И наново верно. Что за дочка у тебя, боярин! Что ни слово – то золото!
- Устя у меня сокровище, - довольно кивнул боярин. – И хороша собой, и умна, и по хозяйству может, и с людьми приветлива. Такую плохому купцу и не отдашь.
- И не надобно плохого. Вот что, Устинья Алексеевна. Ты мне сейчас ответь, как на исповеди – любишь кого?
- Батюшку люблю. Маменьку, сестриц, брата…
- Да я не про ту любовь говорю, - отмахнулся боярин. – Из мужчин, может, люб тебе кто?
- Замуж выйду, боярин, так буду мужа любить.
- И то верно. К Рождеству отбор в царских палатах будет. Невест для царевича пригласят. Не хочешь одной из них стать?
- Как батюшка велит, так и будет.
- Велю, - согласился Алексей Иванович.
- А я из воли вашей не выйду, батюшка. Или можно свое желание высказать?
- А ты не согласна? – удивился боярин. Вроде как и не дура, девка-то? Или – начинается? – Или что-то попросить хочешь?
- Хочу. Чтобы сестру мою вместе со мной пригласили. И нам вдвоем легче будет, и она ко мне ревновать не станет. А может, и приглядит ее кто из царских ближников. Не на отбор, не в невесты, а так, сопровождать меня. Можно ей будет?
Раенский только в ладоши хлопнул. Огонь-девка!
- Ох и умна у тебя дочь, Лексей! И о себе, и о сестре!
Устя промолчала. А что? Ее же не спрашивают, вот она и стоит. И молчит.
- Приедут за вами обеими, боярышня. Слово даю. А теперь скажи мне вот еще что. Коли умна ты, не могла не заметить племянника моего. Царевича Фёдора. Видела ведь?
- Видела.
- Ничего сказать ему не хочешь?
Устя впервые поглядела в глаза боярину.
- Хочу, Платон Митрофанович. – боярин Заболоцкий аж на стуле своем резном подскочил, словно резьба иголками покрылась. – Передай царевичу, коли я обидела его чем, то не нарочно. Но у девки только и есть, что девичья честь. И блюсти я ее буду строго, как и раньше блюла. Пусть не гневается на меня за то.
Алексей Иванович выдохнул.
Платон Митрофанович прищурился.
- Умна ты, девка. Только сама себя не перемудри.
- В палатах и поумнее меня сыщутся.
- Хорошо, что ты это понимаешь.
Устя молча кивнула. Она вообще старалась молчать. И зубы стискивать. И порадовалась, когда отец ее кивком отпустил. А потом пролетела по терему, забилась в кладовку, почти упала на сундук в темном углу – и зубы застучали.
Получилось ли?
Добьется ли она своего?
Справится?
Первые шаги она сделала, вроде как успешно. Но что дальше-то будет?
Какое оно будет?
Ох, подышать надобно, как бабушка учила, а то она сейчас тут и сомлеет от волнения. И дышать, и силу по телу разогнать, не то худо будет. Вот так.
И еще немножко.
Надо, надо справляться с этим. Впереди еще много встреч предстоит, и люди будут самые разные, и из прошлого, и… и ОН!
Не совладает с собой в этот раз – обоих вновь погубит. Она ведь тогда тоже умерла. Рядом с ним.
Навсегда.
Сейчас ей второй шанс дали, так что дыши, Устя. Вот так, и еще вдох. И не останавливайся.
***
Поздно вечером чуточку подвыпивший боярин Раенский поскребся в покои вдовой царицы. И был тут же впущен сенными девушками.
- Рассказывай, Платоша. Что там за девушка, какая она?
Боярин долго не раздумывал.
- Умная она, Любавушка. Коли ты ее своей союзницей сделаешь, большая от того польза нам всем произойдет.
- Умная?
- Редкую птицу себе племянничек приглядел. И собой хороша, хоть до тебя ей и далеко, и неглупа. Себя понимает, уважительна и рассудительна. Пока я с ее батюшкой разговаривал, человек мой по подворью погулял. С холопами поговорил, со слугами. Все про боярышню Устинью только хорошее говорят. Не гневлива она, не криклива. Но коли скажет, то надобно слушаться. Она и объяснит, что делать надобно, и зачем – тоже объяснит. И сама руки замарать не побоится. За нянькой своей ухаживала, к черной работе приучена.
- Это хорошо.
- Гордость в ней есть. А вот нелепой гордыни и в помине нет. Прислушаться к разумным речам она завсегда готова.
- Не будет она Фёдора под себя гнуть?
- Будет, Любавушка. Обязательно будет, потому как она сильнее. Но если вы договоритесь… преград вам никаких не будет.
- Надобно и мне будет посмотреть на нее.
- Обязательно. Я с ней поговорил. Знаешь, о чем она меня попросила?
- О чем?
- Взять ее сестру на отбор. Только не в невесты царевичевы, а просто – подружкой ее. Спутницей.
- УмнО.
- И Фёдору просила передать, что всем он хорош, но она себя до брака блюсти будет. И только так.
- Так ли?
- Мой слуга о ней нарочно спрашивал. Нет у нее никого. Аксинья, та, вроде как, крутит что-то. Видели ее пару раз ночью во дворе. А вот Устинья – та никогда. Она либо у себя, либо при матери, либо при бабке.
- Еще и бабка? За ней Устинья тоже ухаживала?
- Да, Любавушка. Бабка там плохо себя чувствовать стала, приехала к внучке. Устинья от нее и не отходила, считай, с приезда.
- Хммм…
Конечно, не совсем так было. Но холопы отлично понимали, что про волхву лучше молчать. Чего там тебе хорошего будет?
Правильно, ничего. А вот волхва, коли узнает, что беда из-за тебя случилась… ей и имя знать не надобно. Проклянет – да и все. И язык отсохнет болтливый, и сам помрешь смертью безвременной.
Не успеет?
Ой ли? Может и успеть.
- Я сама на нее посмотрю поближе, поговорю. Понравилась она тебе, Платоша?
- Понравилась, Любавушка. От умной женщины и дети умные родятся.
Любава промолчала. И родственника отпустила. А потом отправилась в крестовую.
Упала на колени.
- Господи, помоги! Вразуми, направь на путь истинный…
Господь молчал.
Как и раньше, как и долгие годы после замужества. Но Любаве так было легче. Наверное…
***
Боярин Заболоцкий в горницу вошел, что тот медведь рыкающий. И ключи на стол положил.
- Батюшка?
Устинья уже пришла в себя, да и к матери пришла.
- Сидите, бабы?
- Что случилось, Алексей Иванович? – боярыня первой в себя пришла. – Никак не угодили мы тебе? Уж прости нас, баб глупых…
Боярин только рукой махнул.
- Что ты, Евдокиюшка! Угодили, да еще как! И Платон нашу девку хвалил – хвалил. Уж такая умница, и разумница, и коли жребий выпадет, так быть ей царевной… не ругаться я пришел. Ты вот возьми-ка ключи, да платьев новых Устинье нашЕй.
- А на Аксинью, батюшка? – Устя смотрела прямо. Она-то как раз не боялась, просто мать под отцовский гнев подставить не хотела.
- А… и на Аксинью пусть! Авось и правда кому в платах приглянется! Она ж у меня не пугало какое… и себя вести ее поучи. А то сидит, кулема!
- Хорошо, батюшка, - согласилась Устинья.
Боярин через стол перегнулся и по голове ее потрепал.
- Будь умницей, Устя, в золоте ходить будешь, на шелках спать…
- Да, тятенька.
Боярин икнул, да и вышел отсыпаться. А боярыня протянула руку к ключам.
- Пойдем-ка, девочки, пока ткани отложим. А то передумает ваш батюшка завтра…
Аксинья ногой топнула.
- И мне! Устьке платья, а мне – так? Авось да приглянусь кому?! Дрянь ты, Устька!
- Я-то тебе в чем виновата?
- Ты… ты… могла бы и сказать…
Хлесткая затрещина оборвала гневную речь.
- А ну помолчи, Ксюха, - когда боярыня Евдокия таким тоном разговаривала, ее и муж побаивался, куда уж там дочери рот открыть. – Устя для тебя что могла, то и сделала. И в палаты взять попросила, и на отбор проведет, и платьев тебе нашьют. Только вот будешь так свой дурной норов проявлять, все напрасно будет. Лебедь и в мешковине – лебедь, а ослица – она и в бархате с копытами.
Аксинья хрюкнула что-то жалобное – и бегом за дверь вылетела.
Устя посмотрела на мать.
- Она ведь поймет? Правда?
Боярыня только головой покачала.
- Какие ж вы у меня разные получились, девочки. Прасковья ничего, кроме дома и подворья видеть не хочет, для нее там весь мир сошелся. Тебе, Устя, от бабки все перешло. А Аксинье… ей тяжелее всего придется. Ничего ей не досталось, бедной моей девочке. Ни красоты особой, ни ума великого. Зато зависти в ней много. Так и плещется, через край выхлестывает.
Устя кивнула.
- Матушка, не виновата я. Я ее не дразнила, не подначивала…
- А тебе и не надо. Аксинья ведь не совсем дура, и глаза у нее есть. Она и сравнить вас может, и вывод сделать. Понимает она, что ты лучше, вот и злится. Хорошо, что вы родные сестры, ты ее люби, помогай, а вот спину не подставляй.
- Маменька?
Вот уж чего Устя не ожидала от боярыни. Но заговорила кровь волхвиц, вот и сказала Евдокия то, о чем стоило бы промолчать.
- Ты у меня, Устя, как повзрослела за последнее время. Поймешь. Ксюшу зависть будет толкать под руку, пока не сдастся она. А на что тогда решится – Бог весть. Чем дольше протерпит, тем страшнее получится удар. Не поворачивайся к ней спиной. Не надо.
- Хорошо, маменька.
- Я вас обеих люблю, за каждую мне больно. Потому и предупреждаю.
- Я поняла, маменька.
Устя и правда поняла.
Она промолчит. Матери и так тяжело, но сейчас боярыня, практически, просит свою среднюю дочь за младшую. Понимает, что младшая может совершить нечто недоброе, что может причинить вред, не по глупости, а по злобе и зависти – и все равно просит.
Ты уж прости ее заранее, Устя.
Кто ж виноват, что она такая… дура завистливая…
Глава 9
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Ох, Аксинья – Ксюшенька, сестрица любимая…
Ты-то для меня была любимой, а я для тебя?
Неуж и тогда ты завидовала? И из зависти… только чему там завидовать было? Муж на меня смотрел, как на седло какое, свекровь ноги вытирала, в палатах меня в грош не ставили. Только и оставалось, что слезами уливаться.
Детей не было, счастья не было… царский венец? Так и его не стало.
А мы ведь в последний раз в монастыре виделись. Не в палатах.
И смотрела Аксинья с завистью и ненавистью. Так смотрят, только если у меня что-то есть, а у нее нет. И это что-то было важно для нее, очень важно…
Но что?
Это мне было впору завидовать.
Это мне впору было тосковать, кричать, ненавидеть… а ненавидела она. Почему?
Что я сделала не так? Что могла у тебя отнять? Чем обидела?
По сей день понять не могу. И исправить… как исправить то, чего не знаешь?
Вроде бы и сейчас ничего плохого не сделала, а она так на меня злится. Не понимаю…
Матушка-Жива, направь, помоги и подскажи. Все сделать можно, знать бы, что делать нужно! А пока только молиться и остается.
***
- Поеду я, съезжу к Заболоцким.
- Федя, и не удумай даже.
Фёдор вспыхнул, было, но под взглядом Платона Митрофановича сник, а маменька и вовсе добила.
- Феденька, радость моя, ведь не нашли татя! И того, кто покушался на тебя первый раз, тоже не нашли.
- Найдут еще, - проворчал сын. – Не Устинья ж на меня покушалась?
- Это понятно. А ежели ты и ее под удар подведешь?
Вот об этом Фёдор не думал. И Михайла, который, по своему обычаю, подслушивал царевичеву беседу, тоже.
А и правда!
Вот ежели подумать, правильно говорит боярин. А может ли Михайла себе то на пользу обернуть? Сделать так,, чтобы Устинья к нему ближе стала?
К примеру, прийти, про покушения рассказать, да предупредить ее, чтобы осторожнее была? Так не поверит! Что там! И разговаривать с ним не будет! Аксинью предупредить? Чтобы та сестру настроила правильно?
А этой что говори, что не говори, в голове одна любовь с ромашками. Половину перепутает, вторую перезабудет. Вот про таких и говорят, что волос долог, а ум короток.
Делать-то что?
Но пока Михайла раздумывал, боярин Раенский уже свое слово сказал.
- Ты, Феденька, племянник любимый, лучше почаще в храм наведывайся. Там и зазнобу свою повидаешь, и батюшка ее в твоих намерениях убедится.
- Поговорить бы.
- Она тебе ясно передала. Позорить себя не позволит. И права она, ты сам то понимаешь.
Фёдор понимал. Он и не разгневался, когда ему слова Устиньи передали. Все правильно. Лучше получить от невесты пощечины до свадьбы, чем рога после свадьбы. Если сейчас она себя блюдет, то и потом блюсти будет.
- Понимаю. Буду я в храм ездить, обещаю.
- Вот. А потом просто выберешь ее, и все. Поздно уже будет. Не рискуй, Феденька, ведь боярышня – не царская дочь, ее и убить могут, и сглазить, и еще как испортить…
- Не буду.
Фёдор вдохнул.
Он подождет.
Но…
Устинья все равно его будет! И впервые, наверное, Фёдор подумал о другом.
А ведь она бы и царицей могла быть не хуже маменьки. Только вот матушка за царя вышла, а Устинья за царевича…
Вот был бы он царем…
***
- Настя?
Вот уж кого боярышня не ожидала.
Когда в коридоре ей почти под ноги кинулась зареванная холопка, которую она уже спасла от отцовских плетей…
- Я, боярышня.
- Случилось что?
- Боярышня… миленькая, родненькая, Господь тебя храни! Боярин меня в деревню отсылает! И женимся мы с Егоркой на Красную Горку!
Устинья с иронией подумала, что этот брак точно будет более счастливым, чем ее.
Если ее свадьба вообще будет. Если она не справится…
- Совет вам да любовь. Заглянешь ко мне завтра, я тебе еще на обзаведение денег дам. Поняла?
Устя себя чувствовала в ответе за холопку.
Хоть Настасья и дрянь, да не такая, как Верка. Да, полюбовницей у боярина была, так не по доброй же воле! И гоголем по двору не ходила, и боярыне не дерзила… почти. А что было, так то с отчаяния. Батюшка-то у Устиньи не Бог весть какой красавец. Мало от него девчонке радости.
А приневолит – и не откажешься.
Сейчас Устя это понимала.
Верка – та готова была на купол храма влезть и оттуда орать от счастья, что боярин ее выбрал. Смотрела презрительно, подарки клянчила, наушничала, подличала.
Настасья просто терпела.
За то Устя ей помочь и собиралась.
- Боярышня! Я для вас… что хотите сделаю!
- Спасибо, Настасья. Да есть у меня все, разве с платьями мне поможешь. Такую вышивку, как ты умеешь, никто не повторит, руки у тебя золотые.
Настасья вздохнула.
- Добрая ты, боярышня. Дай Бог тебе жениха хорошего. Царевича-королевича…
Устя поморщилась.
Царевича… дал уже! Отворотясь не насмотришься!
- Али не по норову он тебе? – прищурилась Настасья.
Почему Устя откровенничать решила? Она и сама не знала.
- Мое дело отца слушать. А люб, не люб… что у меня воли, что у тебя.
- И то верно, боярышня. Неуж не люб тебе другой никто? Сестра твоя – та себе милого дружка нашла, а ты, смотрю, нет.
