Глаза горят, щеки гневным румянцем окрасило, губы стиснуты… так и расцеловал бы! Подхватил бы на руки, по горнице закружил, пока не перестанет гневаться, пока льнуть не начнет ласково…
- Боярышня?
- Передай, Михайла, мою благодарность царевичу. Сейчас и ответ я ему напишу.
Подошла к столу, перо взяла, лист бумаги. Не на бересте ж писать царевичу?
Фёдор Иоаннович, за подарок благодарствую, кланяюсь земно. Буду шелками шить, да о тебе думать.
Каждой девке для любимого хочется красивой быть.
Надеюсь на встречу, ждать ее буду.
Устинья.
И батюшке протянуть.
- Посмотри, батюшка, хорошо ли написано?
Боярин взял грамотку, осмотрел… хорошо еще не кверх ногами держал. Кивнул.
- Да, Устя. Хорошо.
Капнуть пару капель сургуча, да перстнем придавить – и вовсе дело секундное. И Михайле отдать. Чего он стоит столбом?
- Царевичу передай.
- На словах ничего не сказать? – очнулся Михайла.
- Скажи, что благодарю я его и кланяюсь земно, - Устя отвесила поясной поклон, развернулась – да и вон из горницы. Пока еще может себя сдерживать. Пока в ярость не упала.
А Михайла стоять остался, дурак дураком.
Но счастливый…
Она его имя знает!!!
Боярин Алексей гостя проводил, да и к дочери пошел. Не к себе позвал.
Не для посторонних глаз их разговор.
И то… как чаду признаться, что лембергский он хоть и знает, да читать на нем не может? Сидел, дурак дураком… пусть грамотку переведет хоть.
Или не сознаваться?
Невместно ему!
Боярин он! Не холоп какой… а по-лембергски не разумеет. А дочка может.
Надобно ее поругать за это, немного, по-отечески,. Чай, не любят мужчины, когда баба слишком умной себя показывает, не оттолкнула бы царевича!
Устинья сидела, вместе с матерью подарки царевича разбирала. Встала, отцу поклонилась, как дОлжно.
- Батюшка? Уехал посланец?
- Уехал.
- Вот и ладно. А мне тут нитки взамен утраченных, стеклярус разный… откуда только царевич и знал, что нам требуется?
Переглянулись боярин с боярыней. А и правда – откуда? Только вот выводы слишком уж неприятные были. Так что Алексей Иванович и думать дальше о таком не стал. Царевич ведь!
Не будет ведь он девку похищать, словно тать какой? Правда же?
- Ты бы, Устя, слишком сильно свой ум не показывала, - боярин палец важно вверх поднял, пузо выпятил. – Ни к чему он бабе…
Устя слушала, кивала покорно. Не скажешь ведь отцу, что Федор ее ума и не заметит даже, не ум его волнует… ничего, потерпит она.
- О чем тебе, Устяша, царевич написал? – видела боярыня, что дочь скоро отцу надерзит, али попросту заснет от речей его важных, и помогла.
- Царевич написал, что через два дня пригласит тебя вдовая государыня Любава. И меня с тобой. Аксинья уж и не знаю, придет ли в себя. Нехорошо, когда боярышня на лавку сесть не может.
- Вот и пусть лежит. Я ей еще ума вгоню в задние ворота, - хмыкнул боярин.
Устя подумала, что и в этом она будет виновата. Во всем.
А ей и не привыкать.
- Я царевичу отписала, что ждать буду. И шелками шить. Что благодарна за подарок его.
- Устя…
- Маменька, понимаю, что очень это быстро, но может, хоть ленту какую бусинами расшить? Этими, подаренными? Показать царевичу, что подарок его ко двору пришелся?
- Дело говоришь, дочь, - боярин кивнул одобрительно. – Дуняша, сколько там девок нужно – пусть шьют. Правильно Устя решила.
Устя сомневалась, что царевич те бусины в глаза видел. Небось, Михайле сказал, а тот и рад стараться. Да неважно это.
Боярин кашлянул.
- Ты, Устя, понимаешь, что сговору быть?
- Воля ваша, батюшка.
- Когда царевич тебя сейчас выберет, многие на наш род зуб заимеют. А коли посмотрит он и на их красавиц… опять-таки, может, кто из девок и так свое счастье устроит. Мало ли кто и кого в палатах царских приглядит?
- Понимаю, батюшка.
- Так веди себя поумнее. Сейчас я тобой доволен, не дай мне повода для разочарования.
- Да, батюшка.
- Вот и ладно, Устяша. Будь умницей, и я тобой доволен буду.
- Устя, можно?
Илья поскребся робко, в светелку вошел чуть не пригнувшись. Задело его утреннее происшествие.
- Можно, братец. Что надобно?
- Спросить. Я ж правильно понял, это с меня как порчу сняли?
- Правильно.
- А опять она прилипнуть не может?
Устя только плечами пожала.
- Думай, кому ты зло сделал, кому дорогу перешел. Тогда и ответ будет. Я этого не знаю, волхва тоже не знала.
- Ага. Устя, а если еще раз… ну тогда… как?
- Никак, Илюша. Кроме священной рощи нигде аркан не снимут. Никто не поможет.
- А в храме?
- Сходи в храм. Помолись, опять же, пост начинается, лишним не будет.
- А поможет?
- А что ты у меня спрашиваешь? Я не волхва.
Илья только глазами сверкнул. Но ругаться не стал, попробовал руками развести.
- Устя, а ежели я тебя в рощу отвезу?
- А мне туда зачем?
- Я бы тебя отвез, а ты бы спросила, как от этого защититься можно?
Устя задумалась.
Так-то и правда, хорошо бы брата уберечь. Один раз на него аркан накинули, ну и второй не за горами будет. Как поймет ведьма или колдун, что сброшена его удавка, так и повторит. Долго ли, умеючи?
А если у Ильи какая-никакая защита будет – уже легче. Он и сам себя в обиду не даст, ну и… оберег тоже поможет.
- Хорошо. Когда поедем?
- Постараюсь я побыстрее время выбрать. Сама понимаешь, тебе туда не к месту ездить, да и мне не надобно бы….
Устя понимала.
Старая вера последнее время не модная стала.
Модная!
Страх сказать, какое слово гадкое! Мода! Погремушка красивая, да пустая, из рыбьего пузыря дутая. Ни к делу не приставишь, ни к месту, разве что малыша в люльке развлекать. И то недолго.
Вот и мода… для тех, кто в колыбели еще лежит. Те, кто поумнее, уже за чем интересным тянутся.
А уж вера – и мода?
Уму непостижимо!
Вера от отцов, от дедов… и какая-то погремушка!
И ведь считаться с этим приходится. Илье – он при царе состоит. Ей – она как бы почти невеста царевича. Так что отец и мать не одобрят, а они в своих детях властны. А сидеть до свадьбы взаперти ой как не хочется. Да и нельзя.
- Хорошо, братец. Едем вместе, молчим вместе, отвечать, ежели что, тоже вместе будем. Отцу сказать не хочешь?
- Не хочу.
- Почему так?
- Помочь он ничем не сможет, равно как и матушка. А переживать будут. Ежели я сумел беду накликать, я с ней и справляться должен.
Устя на брата с новым интересом поглядела. А ведь и правда – вырос? Или… или в той жизни на него влиял аркан, не давая слишком сильно чувствовать, желать, мечтать? Могло и такое быть.
- Хорошо, брат. Справляйся, а я тебе помогу, чем смогу.
- Да сможешь уж… Устя, ты про Машку Апухтину, дочь Николки Апухтина не знаешь чего?
- Знаю. А тебе к чему?
- Отец меня на ней обженить хочет. Так что ты про нее знаешь?
Устя и задумалась.
А правда – что?
Ровно то, что с ней получилось, в той, прошлой жизни. А вот о чем она думала, чего хотела, любила брата или нет, что у нее на душе было?
Не знала.
Разве что…
- Братец, когда захочешь, я разузнать попробую. А пока могу только сказать, что она красивая.
- Красивая?
- Да. Волосы светлые, пшеничные, глаза большие, карие. Такая… при формах, - Устя показала на себе раза в два больше, чем у нее было, и заметила гримасу на лице Ильи.
Недоволен?
Или…
Минутку? А почему ей это в голову раньше не приходило?
- Илюша… ты другую любишь?
Брат замялся, и Устя поняла – угадала.
- Илюшенька, я с отцом поговорить могу! Ежели тебе кто другой по сердцу, может он и согласится? Я сейчас у него в любимицах буду… до Красной Горки, а то и потом. Хочешь? Сделаю!
Илья серьезно поглядел на сестру.
А ведь и правда – сделает.
Увидела что-то, поняла, поддержку предложила, и действительно к отцу пойдет, не побоится.
- Устя… тут ничего не сделаешь.
Устинья долго не думала. А что сложного-то? В монастыре она таких историй слышала-переслышала. От каждой второй, как не от каждой первой.
- Замужем она? Или другому обещалась?
- Замужем. Откуда ты…
- Так чего ж сложного – догадаться? Муж хоть старый?
- Молодой.
- Это хуже. А бабе чего не хватает? Ежели муж у нее молодой, так ей и с мужем должно быть неплохо? Или он дурной какой? Пьет, бьет ее? По другим бабам бегает?
- Н-нет, - с заминкой ответил Илья. И задумался.
А правда – чего? Чего может не хватать царице?
Про любовь, конечно, думать приятно, а только… любовь ли это? Или что-то другое? Илье любви хотелось. Но – и правда? А что не так с государем?
Не косой, не кривой… просто – не такой?
- Она его просто не любит.
Устя кивнула.
А, ну и такое бывает. Выдали по сговору, а человек не мил. И хоть ты мир обойди, а мил он тебе не будет! Сколько караваев железных не сгрызи, сколько сапог железных не сноси...
Это не сказка. Хотя и в ней намек. Иногда невзгоды пуще радости сплачивают, новое в человеке показывают. Но тут иное, похоже.
- Хорошо. Помолчу я, Илюшенька. А ты о другом подумай. Когда связь ваша закончится… сколько она уже длится?
- С полгода.
- Вот, закончится она рано или поздно. Или ты, как в глупых франконских пиесах, через окно удирать будешь, или она в монастыре окажется… всякое быть может.
- Может, - помрачнел Илья.
И будет.
Устя ему о том сказала, о чем он и сам знал. Просто… не хотелось думать. А ведь сколько веревочке не виться…
- А петле быть.
- А?!
- Сколь веревке не виться, на конце ее – петля.
- Устя!
- То не я сказала. Илюша, я на Апухтину погляжу поближе, найду повод. А ты… ты тоже подумай. Не оттуда ли твой аркан?
- Э…
- Я тебя не прошу все прекратить. Но подумать-то можешь?
- Могу. Подумаю я. Обещаю.
Устя коснулась руки брата.
- Побереги себя, Илюша.
А то ведь я тебя поберегу.
Правда, с кем же у тебя связь?
Ничего, в палаты царские попаду – разъясню. Потому что там она, это уж точно. Ты либо на службу ходишь, либо дома, либо в поместье… не бывало такого, что ты ночами отсутствуешь. Значит, в палатах.
Посмотрим.
И приглядимся. Не оттуда ли твоя беда пришла? Это ты считаешь, что никто и ни о чем не догадывается. А ведь часто наоборот бывает. Любовники и не подозревают, что о них знают.
Посмотрим.
Устя улыбнулась брату. Договор был заключен.
Поздно вечером Устя сидела у окна, вышивала шелком. Чего ж не шить, когда есть он?
Грустила.
Отец ей доволен будет или нет – то неважно. А вот что в палаты царские она поедет…
Это важно.
Ради этого она и лгала, ради этого овечкой прикидывалась, ради этого глазами хлопала. Фёдору голову морочила…
Только бы успеть.
Только бы не опоздать…
Ветер стукнул в цветные стеклышки, распахнул одно из них.
Устя посмотрела в окно. Поежилась.
На улице медленно падал первый, еще робкий и неуклюжий, реденький и неуверенный в себе снег. Девушка высунула в окно руку, поймала снежинку, лизнула…
Первый снег.
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Время заполночь, а я не могу спать.
Не помогает даже правильное дыхание.
Плохая я волхва. Вообще не волхва. Как подумаю, что ЕГО могу увидеть, так дыхание и перехватывает. Совладать с собой не могу.
Помню, как он умирал. Помню последний взгляд, кровь на своих руках, его дыхание – помню. Поцелуй наш помню, как минуту назад.
А сейчас все можно изменить.
Он жив!
Никому не отдам! Врагам не отдам, смерти не отдам, собой закрою! Всех убью, ведьмой стану, себя прокляну, душу отдам… не допущу! И только ветер глухо воет за окном…
А есть ведь еще и брат.
В монастыре одна у нас была…
Муж ее к ее сестре захаживать полюбил. Да так полюбил, что ребенка сестрица не от своего мужа родила, а от ходока. Монахиня та по родимому пятну и опознала, что ребенок от ее мужа.
И отомстила страшно.
Подождала какое-то время, а потом к ведьме сходила, яд купила и травить начала.
Обоих.
По чуть-чуть подсыпала, никуда не спешила. И так – несколько лет.
Оба умерли.
Мучительно, долго умирали. А она все детям оставила, да и в монастырь подалась, грехи замаливать.
Точно ли муж твоей зазнобы, Илюшенька, не знает о ваших шашнях? А то ведь и от него мог подарочек прилететь?
Ой как мог!
Я посмотрю, пригляжусь.
Не хочу брата лишаться. А ведь я его еще тогда лишилась…
Кто?!
Кто за всем этим стоит? Я ведь даже тогда ни о чем не думала. Царицей была, а за меня все решали. Кукла безвольная, глупая!
Все потеряла, что могла, самую жизнь свою – и ту провела бессмысленно.
Больше я такой ошибки не совершу. А сейчас… надо хотя бы полежать, раз уж спать не получается.
Хоть как…
Завтра будет тяжелый день.
- Устяша… ну-ка поворотись!
Палаты царские – особое место.
Боярин Алексей лично жену с дочерью отвезти собирался. По этому поводу и шубу боярскую надел, и шапку высокую.
Жена и дочь его обычно в простых сарафанах ходили, разве что полотно получше и потоньше. А так – обычная одежда. Поди, управься везде на подворье в летнике шитом,
Зато сегодня боярыня лучшие одежды вытащила. Сама была в рубахе из дорогого заморского зеленого шелка, диковинными птицами расшитой, поверх алый летник надела, с золотой нитью, душегрею волчьего меха накинула, на голову кику рогатую, тоже с жемчугом надела.
Зарукавья, ожерелье, кольца – все при ней. Устя на это смотрела спокойно. Но когда мать начала ее одевать – воспротивилась.
В тереме царском встречают по одежке, пусть ее и видят, как птичку серую, невзрачную. Так что одежду Устя себе сама выбрала. Отец косился неодобрительно, но решил не спорить.
Бабье дело – наряжаться, а вот разбирать их наряды другие бабы будут, не он.
Рубаха простая, белая, летник светло-голубого шелка, голубая же повязка на голову, лента в косу.
На шею – только одно украшение – кулон с дорогой бирюзой персиянской. Этот кулон на рождение Устиньи прабабка дарила.
И ни колец, ни зарукавий – ничего.
- Хоть жемчуга бы надела, - ворчала боярыня, влезая в колымагу.
- Маменька, так краше царицы мне не одеться. Да и не так наш род богат…
- Не надо краше царицы! Но боярышня ты! Не девка сенная!
- Царица тебя, матушка, пригласила, не меня. А я так… пусть все так и думают. Взяла боярыня дочку, полюбоваться на палаты царские, стоит, робеет в углу.
- Ох, Устяша, боязно мне. Царица же!
- Так и что с того, маменька?
- А о чем с ней говорить? Как себя держать?
Устя покопалась в памяти. Всплывало не слишком хорошее и доброе, но кое-что…
- Маменька, про то болтали, что царице цветы нравятся. Покойный государь Иван Владимирович для нее целую оранжерею построил и садовников из Франконии и Джермана выписал. И растения она до сих пор собирает. Может, о том вам и поговорить?
- Можно.
- Государыне вдовой, говорят, все лембергское и джерманское мИло. Ей тот же Истерман мебеля заморские привозил, изразцы иноземные, картины какие… ежели что – хвали все лембергское смело, ей понравится.
- Похвалю, Устяша. Умничка ты у меня. А больше ничего тебе не ведомо?
- Маменька, так когда мне сплетни слушать? Что знала – не потаила.
- И на том спасибо, Устяша.
- Главное, маменька, не бойся ничего. Царица трусих не любит.
Устя поморщилась, вспоминая, как свекровь всегда разговаривала с ней.
Свысока.
Отдавая указания, ругаясь, требуя, попрекая, наказывая…
А Устя стояла – и слезы глотала. Стояла – и молчала. Стояла и головой кивала.
- Боярышня?
- Передай, Михайла, мою благодарность царевичу. Сейчас и ответ я ему напишу.
Подошла к столу, перо взяла, лист бумаги. Не на бересте ж писать царевичу?
Фёдор Иоаннович, за подарок благодарствую, кланяюсь земно. Буду шелками шить, да о тебе думать.
Каждой девке для любимого хочется красивой быть.
Надеюсь на встречу, ждать ее буду.
Устинья.
И батюшке протянуть.
- Посмотри, батюшка, хорошо ли написано?
Боярин взял грамотку, осмотрел… хорошо еще не кверх ногами держал. Кивнул.
- Да, Устя. Хорошо.
Капнуть пару капель сургуча, да перстнем придавить – и вовсе дело секундное. И Михайле отдать. Чего он стоит столбом?
- Царевичу передай.
- На словах ничего не сказать? – очнулся Михайла.
- Скажи, что благодарю я его и кланяюсь земно, - Устя отвесила поясной поклон, развернулась – да и вон из горницы. Пока еще может себя сдерживать. Пока в ярость не упала.
А Михайла стоять остался, дурак дураком.
Но счастливый…
Она его имя знает!!!
***
Боярин Алексей гостя проводил, да и к дочери пошел. Не к себе позвал.
Не для посторонних глаз их разговор.
И то… как чаду признаться, что лембергский он хоть и знает, да читать на нем не может? Сидел, дурак дураком… пусть грамотку переведет хоть.
Или не сознаваться?
Невместно ему!
Боярин он! Не холоп какой… а по-лембергски не разумеет. А дочка может.
Надобно ее поругать за это, немного, по-отечески,. Чай, не любят мужчины, когда баба слишком умной себя показывает, не оттолкнула бы царевича!
Устинья сидела, вместе с матерью подарки царевича разбирала. Встала, отцу поклонилась, как дОлжно.
- Батюшка? Уехал посланец?
- Уехал.
- Вот и ладно. А мне тут нитки взамен утраченных, стеклярус разный… откуда только царевич и знал, что нам требуется?
Переглянулись боярин с боярыней. А и правда – откуда? Только вот выводы слишком уж неприятные были. Так что Алексей Иванович и думать дальше о таком не стал. Царевич ведь!
Не будет ведь он девку похищать, словно тать какой? Правда же?
- Ты бы, Устя, слишком сильно свой ум не показывала, - боярин палец важно вверх поднял, пузо выпятил. – Ни к чему он бабе…
Устя слушала, кивала покорно. Не скажешь ведь отцу, что Федор ее ума и не заметит даже, не ум его волнует… ничего, потерпит она.
- О чем тебе, Устяша, царевич написал? – видела боярыня, что дочь скоро отцу надерзит, али попросту заснет от речей его важных, и помогла.
- Царевич написал, что через два дня пригласит тебя вдовая государыня Любава. И меня с тобой. Аксинья уж и не знаю, придет ли в себя. Нехорошо, когда боярышня на лавку сесть не может.
- Вот и пусть лежит. Я ей еще ума вгоню в задние ворота, - хмыкнул боярин.
Устя подумала, что и в этом она будет виновата. Во всем.
А ей и не привыкать.
- Я царевичу отписала, что ждать буду. И шелками шить. Что благодарна за подарок его.
- Устя…
- Маменька, понимаю, что очень это быстро, но может, хоть ленту какую бусинами расшить? Этими, подаренными? Показать царевичу, что подарок его ко двору пришелся?
- Дело говоришь, дочь, - боярин кивнул одобрительно. – Дуняша, сколько там девок нужно – пусть шьют. Правильно Устя решила.
Устя сомневалась, что царевич те бусины в глаза видел. Небось, Михайле сказал, а тот и рад стараться. Да неважно это.
Боярин кашлянул.
- Ты, Устя, понимаешь, что сговору быть?
- Воля ваша, батюшка.
- Когда царевич тебя сейчас выберет, многие на наш род зуб заимеют. А коли посмотрит он и на их красавиц… опять-таки, может, кто из девок и так свое счастье устроит. Мало ли кто и кого в палатах царских приглядит?
- Понимаю, батюшка.
- Так веди себя поумнее. Сейчас я тобой доволен, не дай мне повода для разочарования.
- Да, батюшка.
- Вот и ладно, Устяша. Будь умницей, и я тобой доволен буду.
***
- Устя, можно?
Илья поскребся робко, в светелку вошел чуть не пригнувшись. Задело его утреннее происшествие.
- Можно, братец. Что надобно?
- Спросить. Я ж правильно понял, это с меня как порчу сняли?
- Правильно.
- А опять она прилипнуть не может?
Устя только плечами пожала.
- Думай, кому ты зло сделал, кому дорогу перешел. Тогда и ответ будет. Я этого не знаю, волхва тоже не знала.
- Ага. Устя, а если еще раз… ну тогда… как?
- Никак, Илюша. Кроме священной рощи нигде аркан не снимут. Никто не поможет.
- А в храме?
- Сходи в храм. Помолись, опять же, пост начинается, лишним не будет.
- А поможет?
- А что ты у меня спрашиваешь? Я не волхва.
Илья только глазами сверкнул. Но ругаться не стал, попробовал руками развести.
- Устя, а ежели я тебя в рощу отвезу?
- А мне туда зачем?
- Я бы тебя отвез, а ты бы спросила, как от этого защититься можно?
Устя задумалась.
Так-то и правда, хорошо бы брата уберечь. Один раз на него аркан накинули, ну и второй не за горами будет. Как поймет ведьма или колдун, что сброшена его удавка, так и повторит. Долго ли, умеючи?
А если у Ильи какая-никакая защита будет – уже легче. Он и сам себя в обиду не даст, ну и… оберег тоже поможет.
- Хорошо. Когда поедем?
- Постараюсь я побыстрее время выбрать. Сама понимаешь, тебе туда не к месту ездить, да и мне не надобно бы….
Устя понимала.
Старая вера последнее время не модная стала.
Модная!
Страх сказать, какое слово гадкое! Мода! Погремушка красивая, да пустая, из рыбьего пузыря дутая. Ни к делу не приставишь, ни к месту, разве что малыша в люльке развлекать. И то недолго.
Вот и мода… для тех, кто в колыбели еще лежит. Те, кто поумнее, уже за чем интересным тянутся.
А уж вера – и мода?
Уму непостижимо!
Вера от отцов, от дедов… и какая-то погремушка!
И ведь считаться с этим приходится. Илье – он при царе состоит. Ей – она как бы почти невеста царевича. Так что отец и мать не одобрят, а они в своих детях властны. А сидеть до свадьбы взаперти ой как не хочется. Да и нельзя.
- Хорошо, братец. Едем вместе, молчим вместе, отвечать, ежели что, тоже вместе будем. Отцу сказать не хочешь?
- Не хочу.
- Почему так?
- Помочь он ничем не сможет, равно как и матушка. А переживать будут. Ежели я сумел беду накликать, я с ней и справляться должен.
Устя на брата с новым интересом поглядела. А ведь и правда – вырос? Или… или в той жизни на него влиял аркан, не давая слишком сильно чувствовать, желать, мечтать? Могло и такое быть.
- Хорошо, брат. Справляйся, а я тебе помогу, чем смогу.
- Да сможешь уж… Устя, ты про Машку Апухтину, дочь Николки Апухтина не знаешь чего?
- Знаю. А тебе к чему?
- Отец меня на ней обженить хочет. Так что ты про нее знаешь?
Устя и задумалась.
А правда – что?
Ровно то, что с ней получилось, в той, прошлой жизни. А вот о чем она думала, чего хотела, любила брата или нет, что у нее на душе было?
Не знала.
Разве что…
- Братец, когда захочешь, я разузнать попробую. А пока могу только сказать, что она красивая.
- Красивая?
- Да. Волосы светлые, пшеничные, глаза большие, карие. Такая… при формах, - Устя показала на себе раза в два больше, чем у нее было, и заметила гримасу на лице Ильи.
Недоволен?
Или…
Минутку? А почему ей это в голову раньше не приходило?
- Илюша… ты другую любишь?
Брат замялся, и Устя поняла – угадала.
- Илюшенька, я с отцом поговорить могу! Ежели тебе кто другой по сердцу, может он и согласится? Я сейчас у него в любимицах буду… до Красной Горки, а то и потом. Хочешь? Сделаю!
Илья серьезно поглядел на сестру.
А ведь и правда – сделает.
Увидела что-то, поняла, поддержку предложила, и действительно к отцу пойдет, не побоится.
- Устя… тут ничего не сделаешь.
Устинья долго не думала. А что сложного-то? В монастыре она таких историй слышала-переслышала. От каждой второй, как не от каждой первой.
- Замужем она? Или другому обещалась?
- Замужем. Откуда ты…
- Так чего ж сложного – догадаться? Муж хоть старый?
- Молодой.
- Это хуже. А бабе чего не хватает? Ежели муж у нее молодой, так ей и с мужем должно быть неплохо? Или он дурной какой? Пьет, бьет ее? По другим бабам бегает?
- Н-нет, - с заминкой ответил Илья. И задумался.
А правда – чего? Чего может не хватать царице?
Про любовь, конечно, думать приятно, а только… любовь ли это? Или что-то другое? Илье любви хотелось. Но – и правда? А что не так с государем?
Не косой, не кривой… просто – не такой?
- Она его просто не любит.
Устя кивнула.
А, ну и такое бывает. Выдали по сговору, а человек не мил. И хоть ты мир обойди, а мил он тебе не будет! Сколько караваев железных не сгрызи, сколько сапог железных не сноси...
Это не сказка. Хотя и в ней намек. Иногда невзгоды пуще радости сплачивают, новое в человеке показывают. Но тут иное, похоже.
- Хорошо. Помолчу я, Илюшенька. А ты о другом подумай. Когда связь ваша закончится… сколько она уже длится?
- С полгода.
- Вот, закончится она рано или поздно. Или ты, как в глупых франконских пиесах, через окно удирать будешь, или она в монастыре окажется… всякое быть может.
- Может, - помрачнел Илья.
И будет.
Устя ему о том сказала, о чем он и сам знал. Просто… не хотелось думать. А ведь сколько веревочке не виться…
- А петле быть.
- А?!
- Сколь веревке не виться, на конце ее – петля.
- Устя!
- То не я сказала. Илюша, я на Апухтину погляжу поближе, найду повод. А ты… ты тоже подумай. Не оттуда ли твой аркан?
- Э…
- Я тебя не прошу все прекратить. Но подумать-то можешь?
- Могу. Подумаю я. Обещаю.
Устя коснулась руки брата.
- Побереги себя, Илюша.
А то ведь я тебя поберегу.
Правда, с кем же у тебя связь?
Ничего, в палаты царские попаду – разъясню. Потому что там она, это уж точно. Ты либо на службу ходишь, либо дома, либо в поместье… не бывало такого, что ты ночами отсутствуешь. Значит, в палатах.
Посмотрим.
И приглядимся. Не оттуда ли твоя беда пришла? Это ты считаешь, что никто и ни о чем не догадывается. А ведь часто наоборот бывает. Любовники и не подозревают, что о них знают.
Посмотрим.
Устя улыбнулась брату. Договор был заключен.
***
Поздно вечером Устя сидела у окна, вышивала шелком. Чего ж не шить, когда есть он?
Грустила.
Отец ей доволен будет или нет – то неважно. А вот что в палаты царские она поедет…
Это важно.
Ради этого она и лгала, ради этого овечкой прикидывалась, ради этого глазами хлопала. Фёдору голову морочила…
Только бы успеть.
Только бы не опоздать…
Ветер стукнул в цветные стеклышки, распахнул одно из них.
Устя посмотрела в окно. Поежилась.
На улице медленно падал первый, еще робкий и неуклюжий, реденький и неуверенный в себе снег. Девушка высунула в окно руку, поймала снежинку, лизнула…
Первый снег.
Глава 12
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Время заполночь, а я не могу спать.
Не помогает даже правильное дыхание.
Плохая я волхва. Вообще не волхва. Как подумаю, что ЕГО могу увидеть, так дыхание и перехватывает. Совладать с собой не могу.
Помню, как он умирал. Помню последний взгляд, кровь на своих руках, его дыхание – помню. Поцелуй наш помню, как минуту назад.
А сейчас все можно изменить.
Он жив!
Никому не отдам! Врагам не отдам, смерти не отдам, собой закрою! Всех убью, ведьмой стану, себя прокляну, душу отдам… не допущу! И только ветер глухо воет за окном…
А есть ведь еще и брат.
В монастыре одна у нас была…
Муж ее к ее сестре захаживать полюбил. Да так полюбил, что ребенка сестрица не от своего мужа родила, а от ходока. Монахиня та по родимому пятну и опознала, что ребенок от ее мужа.
И отомстила страшно.
Подождала какое-то время, а потом к ведьме сходила, яд купила и травить начала.
Обоих.
По чуть-чуть подсыпала, никуда не спешила. И так – несколько лет.
Оба умерли.
Мучительно, долго умирали. А она все детям оставила, да и в монастырь подалась, грехи замаливать.
Точно ли муж твоей зазнобы, Илюшенька, не знает о ваших шашнях? А то ведь и от него мог подарочек прилететь?
Ой как мог!
Я посмотрю, пригляжусь.
Не хочу брата лишаться. А ведь я его еще тогда лишилась…
Кто?!
Кто за всем этим стоит? Я ведь даже тогда ни о чем не думала. Царицей была, а за меня все решали. Кукла безвольная, глупая!
Все потеряла, что могла, самую жизнь свою – и ту провела бессмысленно.
Больше я такой ошибки не совершу. А сейчас… надо хотя бы полежать, раз уж спать не получается.
Хоть как…
Завтра будет тяжелый день.
***
- Устяша… ну-ка поворотись!
Палаты царские – особое место.
Боярин Алексей лично жену с дочерью отвезти собирался. По этому поводу и шубу боярскую надел, и шапку высокую.
Жена и дочь его обычно в простых сарафанах ходили, разве что полотно получше и потоньше. А так – обычная одежда. Поди, управься везде на подворье в летнике шитом,
Зато сегодня боярыня лучшие одежды вытащила. Сама была в рубахе из дорогого заморского зеленого шелка, диковинными птицами расшитой, поверх алый летник надела, с золотой нитью, душегрею волчьего меха накинула, на голову кику рогатую, тоже с жемчугом надела.
Зарукавья, ожерелье, кольца – все при ней. Устя на это смотрела спокойно. Но когда мать начала ее одевать – воспротивилась.
В тереме царском встречают по одежке, пусть ее и видят, как птичку серую, невзрачную. Так что одежду Устя себе сама выбрала. Отец косился неодобрительно, но решил не спорить.
Бабье дело – наряжаться, а вот разбирать их наряды другие бабы будут, не он.
Рубаха простая, белая, летник светло-голубого шелка, голубая же повязка на голову, лента в косу.
На шею – только одно украшение – кулон с дорогой бирюзой персиянской. Этот кулон на рождение Устиньи прабабка дарила.
И ни колец, ни зарукавий – ничего.
- Хоть жемчуга бы надела, - ворчала боярыня, влезая в колымагу.
- Маменька, так краше царицы мне не одеться. Да и не так наш род богат…
- Не надо краше царицы! Но боярышня ты! Не девка сенная!
- Царица тебя, матушка, пригласила, не меня. А я так… пусть все так и думают. Взяла боярыня дочку, полюбоваться на палаты царские, стоит, робеет в углу.
- Ох, Устяша, боязно мне. Царица же!
- Так и что с того, маменька?
- А о чем с ней говорить? Как себя держать?
Устя покопалась в памяти. Всплывало не слишком хорошее и доброе, но кое-что…
- Маменька, про то болтали, что царице цветы нравятся. Покойный государь Иван Владимирович для нее целую оранжерею построил и садовников из Франконии и Джермана выписал. И растения она до сих пор собирает. Может, о том вам и поговорить?
- Можно.
- Государыне вдовой, говорят, все лембергское и джерманское мИло. Ей тот же Истерман мебеля заморские привозил, изразцы иноземные, картины какие… ежели что – хвали все лембергское смело, ей понравится.
- Похвалю, Устяша. Умничка ты у меня. А больше ничего тебе не ведомо?
- Маменька, так когда мне сплетни слушать? Что знала – не потаила.
- И на том спасибо, Устяша.
- Главное, маменька, не бойся ничего. Царица трусих не любит.
Устя поморщилась, вспоминая, как свекровь всегда разговаривала с ней.
Свысока.
Отдавая указания, ругаясь, требуя, попрекая, наказывая…
А Устя стояла – и слезы глотала. Стояла – и молчала. Стояла и головой кивала.
