Помощник тату мастера? С его-то способностями? Человек просто раздолбай и бездарно прожигает время. Когда ты только появилась, и он вернулся к музыке, мы были рады тебе. Но сейчас снова всё пошло наперекосяк. Артем частенько увлекается до такой степени, что у него отказывают тормоза. Нет, он, конечно, играет, но слишком мало для того, чтобы расти и двигаться вперёд.
Ты вообще задумывалась, что с ним будет дальше? Тогда, когда он потратит все деньги и останется ни с чем. Отец не станет его тянуть. Просто представь, что может произойти с таким, как Артём… Наркотики и алкоголь…
— Он сдал экзамен и переводится в консерваторию. С сентября будет учиться.
— Я хочу сказать тебе одну вещь, но поклянись, что она останется между нами, и Артём о нашем разговоре не узнает.
Я поторопилась кивнуть.
— На данный момент, денег у Артёма осталось немного. И в том, что он всё не растратил до сих пор, исключительно заслуга моего отца. Так что если тебе не всё равно и не безразлична судьба Артёма, ты должна сделать правильные выводы.
До меня постепенно начало доходить к чему Полина клонит, и это перепугало до ужаса.
Мы свернули в наш двор и остановились в торце дома.
— Я не смогу этого сделать, — тихо, но уверенно проговорила я.
— Чего ты не сможешь? — Полина подозрительно покосилась.
— Я не могу с ним расстаться. Никак. Простите.
— Что? — резко вскинув брови, она рассмеялась.
— Я бы не стала просить о таком. Ты, наверное, думаешь, что мы с отцом его враги? Но это не так. Я же Тёму с самого детства знаю.
Она достала из сумочки телефон и принялась что-то искать в нём.
— Артём — наша семья, мы его любим и сильно волнуемся. Я очень рада, что он выбрал тебя, а не какую-нибудь пронырливую стерву, которая раскручивала бы его на деньги.
Именно поэтому я и решила, что нам с тобой нужно поговорить. Просто объясни ему, что с отдыхом пора заканчивать. Вот, смотри.
На экране её телефона была их старая фотография. Ей лет двенадцать, ему восемь. Оба по-детски худые и трогательные, щурились от солнца на крыльце загородного дома. Он в чёрном концертном костюме. Она в пижаме с пони и его виолончелью в руках.
— Можешь полистать. Там ещё есть.
Но я вернула телефон.
— Вы должны будете пожениться потом?
— Всё это родительская чепуха. Не беспокойся. Он же в тебя влюблен. До этого Тёма был влюблён всего один раз. Лет в пятнадцать. Но там как-то неудачно получилось. Поэтому сейчас он совершенно не в себе, и тебе нужно это правильно использовать. Ради него, ради вас. Да что ты так расстроилась? — Полина участливо взяла меня за руку. — Просто поговори с ним. Скажи, что подумала, и сейчас вы не можете никуда ехать. Скажи, что ему стоит задуматься о будущем, о работе. Дай-ка сюда свой телефон.
Я достала мобильник и протянула ей.
— Вот тебе мой номер. Если будут какие-то вопросы или проблемы — звони, не стесняйся. Вместе обсудим и решим. Хорошо?
Я выползла из машины и чуть было не забыла свои сумки. Внезапно они оказались очень тяжелые.
Мама сидела на кухне и у неё громко орали новости из Ютуба. Родители хоть и избавились от телевизора, смотреть политические ужасы не перестали.
«Российская экономика не растет, доходы населения сокращаются… Зарплаты постепенно падают и будут продолжать падать… Напомним, что к две тысячи двадцатому году аналитики прогнозируют новый глобальный кризис…».
— Вита?! — мама нервно остановила ролик и сразу взялась за сумки. — Сколько стоила печенка?
— Не помню.
— Ну, Виточка, я же просила смотреть на цены.
— Там где-то чек есть.
Она что-то говорила ещё про творог и молоко, но я почти не слышала.
— Пойду прогуляюсь.
Появление Полины тяготило. Деньги, работа, будущее…
Нам с Артёмом было просто хорошо вместе.
Каждый день я приходила будить его в десять, мы жарили тосты, пили кофе и сидели в своих телефонах. Не каждый сам по себе, а вместе. Это совсем другое. Макс тоже завтракал с нами, и тоже сидел в телефоне, но он был сам по себе.
А бывало, когда Артём ленился и отказывался вставать, я запускала к нему в комнату Лану, и та скакала по кровати и лизала его до тех пор, пока он не поднимался, чтобы выставить её за дверь. После чего хватал меня, кидал на кровать, и мы ещё пол утра валялись, целуясь и болтая о всяком.
Во всей квартире у них стояли кондиционеры и царила блаженная прохлада, выходить на улицу не хотелось, но Макс всё равно вытаскивал нас куда-нибудь. То в парк, то в конюшни, то в Серебряный бор — купаться. А по вечерам мы отправлялись или в кино, или в гости к знакомым Артёма, или просто гуляли по городу.
Мне и не нужно было никуда уезжать. В моём сердце ещё не освободилось место для новых переживаний и впечатлений, оно было с лихвой переполнено происходящим.
Мама считала, что Артём для меня «слишком взрослый», «слишком красивый», «слишком раскрепощенный», и что я совершенно помешалась на нём. Её сильно смущали и пирсинг, и тату, и его, так называемый, «жизненный опыт», но даже она смогла «закрыть на всё это глаза» и оставить нас в покое.
О том, что деньги могут закончиться, я никогда не задумывалась. В нашей семье говорить о деньгах было не принято. Мама с папой воспитывались ещё в то время, когда погоня за достатком считалась неприличной и, хотя мама постоянно жаловалась на цены в магазинах, жили мы всегда благополучно.
Артём же, в общепринятом понимании, был типичным мажором и сорил деньгами без сожаления направо и налево. Однако делал он это не от глупости или чрезмерных запросов, а нарочно, как бы со зла, из-за постоянного чувства вины, связанного со смертью родителей. Приличное наследство жгло ему руки и совесть.
Это было сродни его вечной тяги к риску и саморазрушению.
Акробатические выходки на узком парапете многоэтажки, лихое катание на роликах по проезжей части между машин, постоянные провокации агрессивно настроенных компаний, зажигательные танцы на краю перрона перед прибывающим поездом.
Он рисковал всё время. Нарочно и совершенно бездумно.
Раз притащил откуда-то машинку для мыльных пузырей. Большую чёрную металлическую коробку, внутри которой вращалась выпускающая фонтан пузырей лопасть, и договорившись с дворником, мы отправились на крышу соседней многоэтажки опробовать её.
Было часа четыре, солнце жарило нещадно, рубероид под ногами плавился, пахло горячим цементом и резиной, но вид с крыши открывался изумительный и, когда машинка заработала, и пузыри, переливаясь, взмыли вверх, произошло маленькое чудо. Мы все втроем несколько минут стояли, запрокинув головы и, затаив дыхание, следили за сверкающими шариками.
А потом они оба начали дурачиться. Макс гонялся за пузырями, то лопая их, то пытаясь поймать целыми, Артём же, забравшись на узкий парапет, встал спиной к краю крыши и попросил меня сфотографировать его в облаке парящих пузырей.
Малейшее неловкое движение, и он легко мог сорваться вниз. Ухватиться было не за что, и в случае чего ни я, ни Макс добежать бы не успели.
— Слезь, пожалуйста, — попросила я.
— Всё нормально, — беспечно отмахнулся он.
— Артём, я тебя очень прошу.
— Ой, ну хватит. Давай фоткай, и я слезу.
— Пожалуйста!
— Не будь ребенком, — его любимый аргумент. — У меня всё под контролем.
Поднял руку и помахал.
Перед глазами пронеслась картинка, как он в мгновение ока исчезает с той стороны.
Я обернулась на Макса, но тот вместо того, чтобы поддержать меня, тоже заскочил на этот бортик и точно так же балансируя руками, двинулся навстречу Артёму.
— Но я не хочу!
Артём нарочно занёс ногу над пустотой.
— Если я упаду, в моей смерти будешь виновата ты.
Больше часа я гуляла по пыльным, изнемогающим от жары улицам, а когда вернулась, увидела его на лавочке возле подъезда. Он сидел в домашней майке, тапочках, с чашкой дымящегося кофе. Ждал.
— Где ты была? — отставив кофе, потянул за руку и усадил рядом.
— Гуляла.
— Кто это тебя отпустил? — шутливо нахмурившись, убрал мои волосы с шеи и поцеловал.
— Просто подумать хотела.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Ладно, рассказывай. Я же вижу, — он откинулся на спинку лавочки.
— Знаешь, я тут подумала… Не нужно нам никуда ехать.
Тут же выпрямился:
— Как это? Я уже всё решил.
— Сейчас не самое лучшее время… Столько всего…
— Чего всего?
— Проблем разных.
— Да что случилось-то?
— Пусть всё идёт, как идёт. Можно же так?
— Можно и так, а можно лучше.
— Лучше не будет, — не решаясь поднять глаза, я взяла его за свободную руку и поводила пальцем по ладони. — Когда пытаешься сделать лучше, всегда нарушается то, что есть. А я боюсь что-то менять.
— Ты напоминаешь свою маму, которая тоже боится всего подряд.
— Не правда!
— Правда. Сначала ты не хочешь ничего менять, а потом тебе страшно выйти из дома.
— Дело не во мне.
— В чем же ещё? — он недоверчиво усмехнулся.
Я старалась смотреть куда угодно: на фонарный столб, на застрявший в ветвях деревьев белый пакет, на мужчину в сетчатой майке, лишь бы не на него.
— Тебе стоит больше заниматься. Репетировать. Нужно много работать, чтобы вернуть форму и достойно заявить о себе, — на автомате повторила я слова Полины.
— Что…о…о? — положив руку мне на затылок, он развернул мою голову к себе. В глазах читалось безграничное удивление.
— У тебя полно дел, а я отвлекаю.
— Ты на что-то обиделась?
— Конечно, нет, — в подтверждении я прижалась к нему и, с трудом пробубнила в плечо. — Ты должен думать о будущем.
— Чего ты такое болтаешь? — первое удивление прошло, и в его голосе послышалось недовольство. — Слушай, Витя, какие-то темы у тебя подозрительные. Кто с тобой разговаривал? Мама? Костров?
Ситуация хуже не придумаешь. Врать я совсем не умела.
— Просто я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
— У меня всё хорошо.
— Это сейчас хорошо, но если ты не будешь ничего делать, станет плохо.
— Прекрати нести чушь, иначе я разозлюсь, — и он, ухватив меня, принялся целовать так, словно я примитивное, неразумное создание, застрявшее где-то на низших ступенях эволюции.
С трудом высвободившись и чуть не опрокинув чашку, я вскочила.
— А что, если у тебя вдруг закончатся деньги и не на что будет жить?
— Так, Витя, последний раз предупреждаю, — он угрожающе наставил на меня палец. — С этим не лезь. Как и на что я живу и буду жить, никого не касается. Ясно?
— Мне самой неприятно об этом говорить. Просто ты спросил, о чём я думала.
— А теперь скажи честно, кто вбил этот бред тебе в голову? Мама? Костров?
— Я сказала только, что если у тебя есть дела и работа, то ехать отдыхать неразумно.
— Неразумно, — он насмешливо фыркнул и сделал глоток кофе. — Что разумно, а что нет, решать мне. Короче, ты сейчас просто рассказываешь, кто тебя на это надоумил, и будем считать, что ничего не было.
Я очень боялась с ним поссориться, до тошноты, до головокружения, до холодной дрожи в коленях, но я уже поклялась Полине сохранить наш разговор в тайне.
— Я и сама понимаю, что…
— Сама? — раздражённо перебил он. — Я так ценю в тебе честность, Витя, а сейчас ты бесстыдно врешь.
— Я не вру.
— Так, кто? — он подался вперёд и упёрся локтями в колени. — Кто сказал тебе, что я должен, а что не должен?
— Пожалуйста, не говори со мной, как с уборщицей.
Он отставил чашку и поднялся. Сделал шаг навстречу, взглянул на окно, из которого моя мама любила время от времени высматривать нас, и остановился.
— Витя… — взгляд был пристальный и неласковый. — Если ты сейчас же не скажешь мне правду, пеняй на себя.
Он всё ещё улыбался, но я чувствовала, что на этот раз говорит серьёзно.
Я готова была расплакаться от бессилия, но пойти на попятную никак не могла.
Артём немного подождал, потом забрал со скамейки чашку и, громко хлопнув металлической дверью, исчез в подъезде.
Никита
Папа считает, что в восемнадцать все хотят изменить мир.
Но это он по себе судит. Мне, например, такое даже в голову не приходило. Пытаться изменить мир — смешно. Тысячелетиями он такой, какой есть: равнодушный, злой и несправедливый. Всемирная история — сплошные войны, революции, перевороты и казни.
Многие люди пытались сделать его лучше, но все они закончили весьма плачевно.
Ещё в четвертом классе я услышал про смерть Архимеда и больше ничему не удивлялся. Во время захвата Сиракуз римляне убили его просто так, мимоходом, как собаку, попавшуюся под ноги. Для них он был обычный, бессмысленный старик, рисовавший на песке странные чертежи.
Архимед — крошечная жизнь одного великого человека, а сколько таких невеликих?
Даже большая победа, повернувшая ход исторических событий, мир не меняет. Он не становится другим, в нем не появляются новые ценности или задачи, он точно также продолжает вариться в бесконечном людском противостоянии, жажде власти, денег, погоне за удовольствиями.
Недавно я наткнулся на статью о рабстве в наше время: всё тоже самое, что и в античности, только в сто раз хуже. И это не какие-то отдаленные регионы в Азии или отсталые Африканские племена. Всё кипит на виду — в центре цивилизации, что, собственно, понятно, иначе бы и бизнеса не было. Человеческие жизни в обмен на сытный ужин в ресторане. Хорошую машину. Пляжный отдых. Маникюр.
Дятел, любитель всевозможных теорий заговоров, вечно выискивал что-нибудь этакое и зачитывал за столом во время ужина.
Все электронные и радиотехнические устройства способны следить за своими владельцами: в них неоднократно обнаруживали скрытые микрофоны и камеры.
Производители автомобилей и всякой техники умышленно понижают надёжность деталей, чтобы они ломались сразу после окончания гарантийного срока.
Фармкомпании сами придумывают эпидемии и разрабатывают вирусы, чтобы заработать на продаже вакцины.
Терроризм спонсируется отдельной категорией элиты страны, чтобы заставить население ненавидеть того, кого им выгодно.
Забивать голову заговорами мне было не очень-то интересно, но когда, вещая о мировой элите, Дятел рассказал, что сеть супермаркетов Metro принадлежит одному из самых богатых людей Европы — Отто Байсхайму, служившему в элитном подразделении СС и пользовавшемуся личным покровительством Гитлера, я окончательно убедился в том, что мир — это вечный Готэм, и меняться он не намерен.
Однако от экзистенциального ужаса перед будущим меня довольно легко спас Трифонов.
— Ты в Сталкера играл? А в Метро? Кругом разруха, мор, выслеживающие тебя злобные твари, зомбаки и прочие монстры, а ты центральный чувак и у тебя миссия: достать вакцину. Не сидеть и сопли гонять, а реально биться и выживать. Просто считай, что постапокалипсис — это то, что сейчас. Я, например, давно так живу.
Если бы мне сказал это кто-то другой, я бы вряд ли послушал, но Трифонов реально так жил. Он всегда был «наготове», как заряженный пистолет. Почти никому не доверял и ни во что, кроме самого себя, не верил. Ходил как проклятый в свой зал и при любом раскладе бил первым. Особенно, когда это касалось других.
Раз шли по узкой асфальтированной дорожке к метро, болтали. Лёха, как обычно, в телефоне на ходу зависал. И навстречу нам мужики с большими баулами. Деревенские такие мужики в сторону вокзала направлялись. С первыми двумя мы нормально разошлись, а третий жирномордый пёр, как танк, так что Лёха в него прямиком и влетел. Не то, чтобы сильно, просто плечом хорошенько задел и дальше пошел, а мужик как толкнет его в спину.
Ты вообще задумывалась, что с ним будет дальше? Тогда, когда он потратит все деньги и останется ни с чем. Отец не станет его тянуть. Просто представь, что может произойти с таким, как Артём… Наркотики и алкоголь…
— Он сдал экзамен и переводится в консерваторию. С сентября будет учиться.
— Я хочу сказать тебе одну вещь, но поклянись, что она останется между нами, и Артём о нашем разговоре не узнает.
Я поторопилась кивнуть.
— На данный момент, денег у Артёма осталось немного. И в том, что он всё не растратил до сих пор, исключительно заслуга моего отца. Так что если тебе не всё равно и не безразлична судьба Артёма, ты должна сделать правильные выводы.
До меня постепенно начало доходить к чему Полина клонит, и это перепугало до ужаса.
Мы свернули в наш двор и остановились в торце дома.
— Я не смогу этого сделать, — тихо, но уверенно проговорила я.
— Чего ты не сможешь? — Полина подозрительно покосилась.
— Я не могу с ним расстаться. Никак. Простите.
— Что? — резко вскинув брови, она рассмеялась.
— Я бы не стала просить о таком. Ты, наверное, думаешь, что мы с отцом его враги? Но это не так. Я же Тёму с самого детства знаю.
Она достала из сумочки телефон и принялась что-то искать в нём.
— Артём — наша семья, мы его любим и сильно волнуемся. Я очень рада, что он выбрал тебя, а не какую-нибудь пронырливую стерву, которая раскручивала бы его на деньги.
Именно поэтому я и решила, что нам с тобой нужно поговорить. Просто объясни ему, что с отдыхом пора заканчивать. Вот, смотри.
На экране её телефона была их старая фотография. Ей лет двенадцать, ему восемь. Оба по-детски худые и трогательные, щурились от солнца на крыльце загородного дома. Он в чёрном концертном костюме. Она в пижаме с пони и его виолончелью в руках.
— Можешь полистать. Там ещё есть.
Но я вернула телефон.
— Вы должны будете пожениться потом?
— Всё это родительская чепуха. Не беспокойся. Он же в тебя влюблен. До этого Тёма был влюблён всего один раз. Лет в пятнадцать. Но там как-то неудачно получилось. Поэтому сейчас он совершенно не в себе, и тебе нужно это правильно использовать. Ради него, ради вас. Да что ты так расстроилась? — Полина участливо взяла меня за руку. — Просто поговори с ним. Скажи, что подумала, и сейчас вы не можете никуда ехать. Скажи, что ему стоит задуматься о будущем, о работе. Дай-ка сюда свой телефон.
Я достала мобильник и протянула ей.
— Вот тебе мой номер. Если будут какие-то вопросы или проблемы — звони, не стесняйся. Вместе обсудим и решим. Хорошо?
Я выползла из машины и чуть было не забыла свои сумки. Внезапно они оказались очень тяжелые.
Мама сидела на кухне и у неё громко орали новости из Ютуба. Родители хоть и избавились от телевизора, смотреть политические ужасы не перестали.
«Российская экономика не растет, доходы населения сокращаются… Зарплаты постепенно падают и будут продолжать падать… Напомним, что к две тысячи двадцатому году аналитики прогнозируют новый глобальный кризис…».
— Вита?! — мама нервно остановила ролик и сразу взялась за сумки. — Сколько стоила печенка?
— Не помню.
— Ну, Виточка, я же просила смотреть на цены.
— Там где-то чек есть.
Она что-то говорила ещё про творог и молоко, но я почти не слышала.
— Пойду прогуляюсь.
Появление Полины тяготило. Деньги, работа, будущее…
Нам с Артёмом было просто хорошо вместе.
Каждый день я приходила будить его в десять, мы жарили тосты, пили кофе и сидели в своих телефонах. Не каждый сам по себе, а вместе. Это совсем другое. Макс тоже завтракал с нами, и тоже сидел в телефоне, но он был сам по себе.
А бывало, когда Артём ленился и отказывался вставать, я запускала к нему в комнату Лану, и та скакала по кровати и лизала его до тех пор, пока он не поднимался, чтобы выставить её за дверь. После чего хватал меня, кидал на кровать, и мы ещё пол утра валялись, целуясь и болтая о всяком.
Во всей квартире у них стояли кондиционеры и царила блаженная прохлада, выходить на улицу не хотелось, но Макс всё равно вытаскивал нас куда-нибудь. То в парк, то в конюшни, то в Серебряный бор — купаться. А по вечерам мы отправлялись или в кино, или в гости к знакомым Артёма, или просто гуляли по городу.
Мне и не нужно было никуда уезжать. В моём сердце ещё не освободилось место для новых переживаний и впечатлений, оно было с лихвой переполнено происходящим.
Мама считала, что Артём для меня «слишком взрослый», «слишком красивый», «слишком раскрепощенный», и что я совершенно помешалась на нём. Её сильно смущали и пирсинг, и тату, и его, так называемый, «жизненный опыт», но даже она смогла «закрыть на всё это глаза» и оставить нас в покое.
О том, что деньги могут закончиться, я никогда не задумывалась. В нашей семье говорить о деньгах было не принято. Мама с папой воспитывались ещё в то время, когда погоня за достатком считалась неприличной и, хотя мама постоянно жаловалась на цены в магазинах, жили мы всегда благополучно.
Артём же, в общепринятом понимании, был типичным мажором и сорил деньгами без сожаления направо и налево. Однако делал он это не от глупости или чрезмерных запросов, а нарочно, как бы со зла, из-за постоянного чувства вины, связанного со смертью родителей. Приличное наследство жгло ему руки и совесть.
Это было сродни его вечной тяги к риску и саморазрушению.
Акробатические выходки на узком парапете многоэтажки, лихое катание на роликах по проезжей части между машин, постоянные провокации агрессивно настроенных компаний, зажигательные танцы на краю перрона перед прибывающим поездом.
Он рисковал всё время. Нарочно и совершенно бездумно.
Раз притащил откуда-то машинку для мыльных пузырей. Большую чёрную металлическую коробку, внутри которой вращалась выпускающая фонтан пузырей лопасть, и договорившись с дворником, мы отправились на крышу соседней многоэтажки опробовать её.
Было часа четыре, солнце жарило нещадно, рубероид под ногами плавился, пахло горячим цементом и резиной, но вид с крыши открывался изумительный и, когда машинка заработала, и пузыри, переливаясь, взмыли вверх, произошло маленькое чудо. Мы все втроем несколько минут стояли, запрокинув головы и, затаив дыхание, следили за сверкающими шариками.
А потом они оба начали дурачиться. Макс гонялся за пузырями, то лопая их, то пытаясь поймать целыми, Артём же, забравшись на узкий парапет, встал спиной к краю крыши и попросил меня сфотографировать его в облаке парящих пузырей.
Малейшее неловкое движение, и он легко мог сорваться вниз. Ухватиться было не за что, и в случае чего ни я, ни Макс добежать бы не успели.
— Слезь, пожалуйста, — попросила я.
— Всё нормально, — беспечно отмахнулся он.
— Артём, я тебя очень прошу.
— Ой, ну хватит. Давай фоткай, и я слезу.
— Пожалуйста!
— Не будь ребенком, — его любимый аргумент. — У меня всё под контролем.
Поднял руку и помахал.
Перед глазами пронеслась картинка, как он в мгновение ока исчезает с той стороны.
Я обернулась на Макса, но тот вместо того, чтобы поддержать меня, тоже заскочил на этот бортик и точно так же балансируя руками, двинулся навстречу Артёму.
— Но я не хочу!
Артём нарочно занёс ногу над пустотой.
— Если я упаду, в моей смерти будешь виновата ты.
Больше часа я гуляла по пыльным, изнемогающим от жары улицам, а когда вернулась, увидела его на лавочке возле подъезда. Он сидел в домашней майке, тапочках, с чашкой дымящегося кофе. Ждал.
— Где ты была? — отставив кофе, потянул за руку и усадил рядом.
— Гуляла.
— Кто это тебя отпустил? — шутливо нахмурившись, убрал мои волосы с шеи и поцеловал.
— Просто подумать хотела.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Ладно, рассказывай. Я же вижу, — он откинулся на спинку лавочки.
— Знаешь, я тут подумала… Не нужно нам никуда ехать.
Тут же выпрямился:
— Как это? Я уже всё решил.
— Сейчас не самое лучшее время… Столько всего…
— Чего всего?
— Проблем разных.
— Да что случилось-то?
— Пусть всё идёт, как идёт. Можно же так?
— Можно и так, а можно лучше.
— Лучше не будет, — не решаясь поднять глаза, я взяла его за свободную руку и поводила пальцем по ладони. — Когда пытаешься сделать лучше, всегда нарушается то, что есть. А я боюсь что-то менять.
— Ты напоминаешь свою маму, которая тоже боится всего подряд.
— Не правда!
— Правда. Сначала ты не хочешь ничего менять, а потом тебе страшно выйти из дома.
— Дело не во мне.
— В чем же ещё? — он недоверчиво усмехнулся.
Я старалась смотреть куда угодно: на фонарный столб, на застрявший в ветвях деревьев белый пакет, на мужчину в сетчатой майке, лишь бы не на него.
— Тебе стоит больше заниматься. Репетировать. Нужно много работать, чтобы вернуть форму и достойно заявить о себе, — на автомате повторила я слова Полины.
— Что…о…о? — положив руку мне на затылок, он развернул мою голову к себе. В глазах читалось безграничное удивление.
— У тебя полно дел, а я отвлекаю.
— Ты на что-то обиделась?
— Конечно, нет, — в подтверждении я прижалась к нему и, с трудом пробубнила в плечо. — Ты должен думать о будущем.
— Чего ты такое болтаешь? — первое удивление прошло, и в его голосе послышалось недовольство. — Слушай, Витя, какие-то темы у тебя подозрительные. Кто с тобой разговаривал? Мама? Костров?
Ситуация хуже не придумаешь. Врать я совсем не умела.
— Просто я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
— У меня всё хорошо.
— Это сейчас хорошо, но если ты не будешь ничего делать, станет плохо.
— Прекрати нести чушь, иначе я разозлюсь, — и он, ухватив меня, принялся целовать так, словно я примитивное, неразумное создание, застрявшее где-то на низших ступенях эволюции.
С трудом высвободившись и чуть не опрокинув чашку, я вскочила.
— А что, если у тебя вдруг закончатся деньги и не на что будет жить?
— Так, Витя, последний раз предупреждаю, — он угрожающе наставил на меня палец. — С этим не лезь. Как и на что я живу и буду жить, никого не касается. Ясно?
— Мне самой неприятно об этом говорить. Просто ты спросил, о чём я думала.
— А теперь скажи честно, кто вбил этот бред тебе в голову? Мама? Костров?
— Я сказала только, что если у тебя есть дела и работа, то ехать отдыхать неразумно.
— Неразумно, — он насмешливо фыркнул и сделал глоток кофе. — Что разумно, а что нет, решать мне. Короче, ты сейчас просто рассказываешь, кто тебя на это надоумил, и будем считать, что ничего не было.
Я очень боялась с ним поссориться, до тошноты, до головокружения, до холодной дрожи в коленях, но я уже поклялась Полине сохранить наш разговор в тайне.
— Я и сама понимаю, что…
— Сама? — раздражённо перебил он. — Я так ценю в тебе честность, Витя, а сейчас ты бесстыдно врешь.
— Я не вру.
— Так, кто? — он подался вперёд и упёрся локтями в колени. — Кто сказал тебе, что я должен, а что не должен?
— Пожалуйста, не говори со мной, как с уборщицей.
Он отставил чашку и поднялся. Сделал шаг навстречу, взглянул на окно, из которого моя мама любила время от времени высматривать нас, и остановился.
— Витя… — взгляд был пристальный и неласковый. — Если ты сейчас же не скажешь мне правду, пеняй на себя.
Он всё ещё улыбался, но я чувствовала, что на этот раз говорит серьёзно.
Я готова была расплакаться от бессилия, но пойти на попятную никак не могла.
Артём немного подождал, потом забрал со скамейки чашку и, громко хлопнув металлической дверью, исчез в подъезде.
Глава 4
Никита
Папа считает, что в восемнадцать все хотят изменить мир.
Но это он по себе судит. Мне, например, такое даже в голову не приходило. Пытаться изменить мир — смешно. Тысячелетиями он такой, какой есть: равнодушный, злой и несправедливый. Всемирная история — сплошные войны, революции, перевороты и казни.
Многие люди пытались сделать его лучше, но все они закончили весьма плачевно.
Ещё в четвертом классе я услышал про смерть Архимеда и больше ничему не удивлялся. Во время захвата Сиракуз римляне убили его просто так, мимоходом, как собаку, попавшуюся под ноги. Для них он был обычный, бессмысленный старик, рисовавший на песке странные чертежи.
Архимед — крошечная жизнь одного великого человека, а сколько таких невеликих?
Даже большая победа, повернувшая ход исторических событий, мир не меняет. Он не становится другим, в нем не появляются новые ценности или задачи, он точно также продолжает вариться в бесконечном людском противостоянии, жажде власти, денег, погоне за удовольствиями.
Недавно я наткнулся на статью о рабстве в наше время: всё тоже самое, что и в античности, только в сто раз хуже. И это не какие-то отдаленные регионы в Азии или отсталые Африканские племена. Всё кипит на виду — в центре цивилизации, что, собственно, понятно, иначе бы и бизнеса не было. Человеческие жизни в обмен на сытный ужин в ресторане. Хорошую машину. Пляжный отдых. Маникюр.
Дятел, любитель всевозможных теорий заговоров, вечно выискивал что-нибудь этакое и зачитывал за столом во время ужина.
Все электронные и радиотехнические устройства способны следить за своими владельцами: в них неоднократно обнаруживали скрытые микрофоны и камеры.
Производители автомобилей и всякой техники умышленно понижают надёжность деталей, чтобы они ломались сразу после окончания гарантийного срока.
Фармкомпании сами придумывают эпидемии и разрабатывают вирусы, чтобы заработать на продаже вакцины.
Терроризм спонсируется отдельной категорией элиты страны, чтобы заставить население ненавидеть того, кого им выгодно.
Забивать голову заговорами мне было не очень-то интересно, но когда, вещая о мировой элите, Дятел рассказал, что сеть супермаркетов Metro принадлежит одному из самых богатых людей Европы — Отто Байсхайму, служившему в элитном подразделении СС и пользовавшемуся личным покровительством Гитлера, я окончательно убедился в том, что мир — это вечный Готэм, и меняться он не намерен.
Однако от экзистенциального ужаса перед будущим меня довольно легко спас Трифонов.
— Ты в Сталкера играл? А в Метро? Кругом разруха, мор, выслеживающие тебя злобные твари, зомбаки и прочие монстры, а ты центральный чувак и у тебя миссия: достать вакцину. Не сидеть и сопли гонять, а реально биться и выживать. Просто считай, что постапокалипсис — это то, что сейчас. Я, например, давно так живу.
Если бы мне сказал это кто-то другой, я бы вряд ли послушал, но Трифонов реально так жил. Он всегда был «наготове», как заряженный пистолет. Почти никому не доверял и ни во что, кроме самого себя, не верил. Ходил как проклятый в свой зал и при любом раскладе бил первым. Особенно, когда это касалось других.
Раз шли по узкой асфальтированной дорожке к метро, болтали. Лёха, как обычно, в телефоне на ходу зависал. И навстречу нам мужики с большими баулами. Деревенские такие мужики в сторону вокзала направлялись. С первыми двумя мы нормально разошлись, а третий жирномордый пёр, как танк, так что Лёха в него прямиком и влетел. Не то, чтобы сильно, просто плечом хорошенько задел и дальше пошел, а мужик как толкнет его в спину.
