Несовместимость

А еще я ненавидела себя. Злилась на то, что не могла радоваться рождению ребенка от Ани. Что я испытывала чудовищную ненависть к крохе, которая ничего мне не сделала. Ведь он ни в чем не виноват! Тамара Ильинична говорила, что внешне Саша похож на Аню. А характер Ромин: спокойный и улыбчивый.
       Мне было все равно. Я не могла взять его на руки и видеть его не могла. Провела границу между мной, Ромой, его сыном и другими детьми. Саша жил с нами, но я практически с ним не контактировала.
       – Почему ребенок плачет? – однажды спросила Рому. Голос спокойный, отстраненный. Пустой.
       – Живот болит, – он посмотрел на меня с надеждой. Наверное, решил, что я захочу подойти. Возможно, даже, возьму на руки. Но я лишь отвернулась, положила голову на подушку и закрыла глаза.
       Днями и ночами не выходила из комнаты. Пряталась там от всего мира. Смотрела на снимки УЗИ, пересматривала видео-скрининг. И от безнадежности, от невозможности что-либо изменить, выла белугой.
       А потом меня лишили и этого. Рома выбросил все, что напоминало о моей малышке. Жестоко и безжалостно он отобрал все, чем я жила и что мне помогало влачить жалкое существование.
       Я глотала ртом воздух. Такого удара под дых я от Ромы не ожидала. Перерыла все комнаты и кабинет, но не было ничего, чтобы напоминало о том, что когда-то я была беременна. Лишь белый браслет, который я сжимала в руке, остался нетронутым.
       В тот момент я прибывала с состояния аффекта и не убила Рому лишь потому, что силы оказались неравны. Впервые он грубо меня схватил, сильно скрутил руки, прямо до боли задвинул назад.
       – Ты что творишь! Спятила? – зло, рьяно, резко бросил мне в лицо. Мы сильно дышали, такт в такт, глаза в глаза.
       – Как ты мог? Ненавижу! Верни мне фотографии. Они мои! – обессилено кричала дрожащими губами, молотя его по спине кулаками. Он прикрыл глаза и молчал. Не реагировал на мои истерические слезы и мольбы.
       Мне очень хотелось его задушить, лишить того кислорода, которого сама лишилась. Его дыхание, нервно бьющееся сердце и моя клокочущая боль – просто взять что-то острое, провести по горлу и через пару секунд боль испарится.
       Казалось, во мне сейчас два разных человека. И второй, словно бес, толкал на отчаянные вещи.
       – Ненавидь меня. Презирай! Делай, что хочешь! Но я это сделал ради тебя. Ради нас, в конце концов! Ты заперлась в себе, никого не пускаешь. Даша, я тоже человек. Я устал! Я так больше не могу! Я не прошу от тебя многого, просто позволь мне быть рядом. Это так много? Я хочу, чтобы мы разговаривали, а не упрекали друг друга!
       Я истошно провела руками по своему лицу, расцарапывая то до крови.
       – Ааа, – только и смогла завопить будто не своим голосом.
       Вместе с Ромой опустилась на холодный пол. А лучше сказать – осела. Он не раскрывал своих объятий. Сердце сжималось, то разжималось.
       – Куда ты все дел? Выбросил? Отвечай!!!
       – Нет.
       – Отдай, – уже спокойней, будто бы безропотно покорилась, смирилась.
       – Нет, – отрезал он.
       – Нам это не поможет, Рома. Я истощена. Для меня фотографии – как глоток воздуха. Я должна их держать, видеть, чувствовать, – задыхалась, но просила его.
       – Нет, моя хорошая, не проси, – не ослабляя крепких объятий, ласково проговорил он.
       – Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!
       – Дашенька, родная, милая... – его дыхание обжигало кожу, – можешь ненавидеть, но так будет лучше для тебя. Для нас. Я не лишаю тебя памяти, но ты замыкаешься в себе, не делишься своими переживаниями. Я хочу знать, чем могу тебе помочь. Я тут, я рядом. Ты можешь на меня рассчитывать.
       – Чем ты можешь мне помочь? Воскресить нашу дочь? Так сделай это, черт возьми, если можешь, – со слезами в голосе вопрошала я. Если бы могла – непременно залепила ему пощечину. Мне казалось, что физическое насилие поможет выплеснуть злость, бушевавшую внутри.
       Рома шумно сглотнул, отпустил мои руки за спиной, ещё сильнее притянул к себе, сжал в удушающих объятиях. Как будто таким способ хотел заставить меня замолчать.
       И я замолчала.
       По телу пробегала дрожь, выбивая остатки ненависти. Слушала стук своего сердца, носом вдыхала самый любимый аромат на свете и все, что смогла сделать, сжавшись в комочек, прошептать:
       – Я больше не хочу детей. Совсем.
       – Тише, любимая, тише, – шептал он, мягко целуя в плечо. Дрожь усилилась и я, спрятавши лицо на груди у Ромы, закрыла голову руками, простонала:
       – Никогда. Пусть я буду: жалкой, никчемной, неполноценной. Но детей я больше не хочу, – как в бреду повторяла я.
       Любимый не спорил. Создалось впечатление, что Рома хотел еще что-то спросить или сказать, но не решился.
        Я снова начала отбиваться. Даже сквозь всхлипы слышала, как он стиснул зубы и мучительно, почти до хруста прижимал мое дрожащее тело.
       Все прекратилось, когда Рома накрыл меня одеялом. Стянул с кровати и закутал словно в кокон. Я враз обмякла, перестала брыкаться, замолчала. Сама потянулась к его груди. Он нежно гладил по голове, целуя в макушку.
       Подняв голову, я с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и прикрыла уши руками. Без единого звука смотрела в красивые серые глаза. Те глаза, которые часто снились мне по ночам и не давали покоя, которые манили и тянули за собой, бередили душевные раны, окрыляли и рассыпали на миллионы колких осколков.
       – Родная, не имеет значение насколько это трудно и больно, насколько тяжело нам будет бороться. Но мы не должны сдаваться. Так мы победим. А мы победим. Обязательно, – последнее, что я расслышала.
       

***

       Время бежало. Бежало так быстротечно, что я не успевала за ним. Мы как-то жили. Не плохо и не хорошо. Были на Фарерских островах. Я даже сказать не могу понравились ли мне они. Но вернулась я более спокойной, уравновешенной, что ли.
       Рома воспитывал Сашу. Но мне не давало покоя другое. Я не знаю, как, что и почему, но этот улыбчивый мальчишка проник очень глубоко в душу. Это было удивительно, поскольку мне с трудом давались случайные встречи с ним в нашей огромной квартире, а если и сталкивалась, то не брала его на руки. Не потому что не хотела, а не могла. Боялась чего-то шестым чувством. И потому гнала общения с ним.
       Но однажды, что-то перевернулось: один поворот головы, добрый, пытливый, немного изучающий взгляд, и я пропала...
       Все внутри сжалось, когда услышала детский радостный возглас, а затем торопливые женские шаги и веселое: "А кто это у нас тут проснулся?". Так и застыла между детской и гостиной, стояла как приклеенная, и впилась в девятимесячного мальчугана, который уверенно делал свои первые шаги.
       Я не смотрела на няню, на Рому, который сел на корточки, расставив руки в стороны и, улыбаясь, подбадривал сына идти к нему. Мое внимание было полностью сконцентрировано на Саше. Малыш, весело раскинув руки, с улыбкой до ушей, не спеша подходил к своему отцу.
       – Какой ты у нас смелый, – потрепала по головке малыша Лиза.
       Малыш ответил на своем языке, очень напоминающем "ага" и все дружно разразились хохотом.
       Няня еще что-то говорила, а я не слушала. Я не могла оторвать взгляда от простодушного Сашиного личика.
       Подняв голову, Рома заметил мой остекленевший взгляд и несмелые шаги в сторону крошки. Внимательно, напряженно, но с большой признательностью следил за моей реакцией. А тем временем, между мной и ребенком установился хрупкий мостик притяжения. Саша, наклонив голову в мою сторону, продолжал задорно смеяться. Что его так рассмешило – непонятно. Но было невозможно не улыбнуться малышу, который с обезоруживающим смехом, все вокруг затмевал, ловил мой взгляд, и мои губы невольно тоже расплылись улыбке.
       – А вот и мама пришла, – слишком неожиданно, излишне громко произнесла Лиза.
       Я побледнела, улыбка мгновенно пропала с моего лица, и я ошарашенно уставилась на няню.
       – Простите меня, пожалуйста, я не хотела, – испуганно подхватила Сашку на руки и опустила глаза в пол.
       Я сделала вдох, потому что горло перекрыло и в глазах защипало. А мне жизненно необходимым было знать, что даже после такого...такого...безобидного, но неосторожного слова я смогу дышать. Но каждый вдох давался с трудом и, несмотря на внезапно закружившуюся голову, только и успевала переводить взгляд с непонимающего Сашки на Рому. Любимый смотрел на Лизу таким убийственным взглядом, что готов был разорвать на месте.
       Слова няни меня всполошили. Ослепили. Заглушили. Вывернули наизнанку. Ударили молотом по голове. Про себя я даже начала пробовать на вкус слово "мама". А как оно звучит из уст ребенка?
       И, будто подслушав, Саша с детской непосредственностью, радостно завопил:
       – Ма-ма, – по слогам протянул он. Ему перестали интересны взрослые, которые каждодневно с ним сюсюкались и играли. Он был поглощен мной, тетей, которую назвали мамой.
       "Ма-ма", "Ма-ма".... Схватившись за воротник блузки, я испуганно таращилась на мальчугана и, не выдержав, смятенно повторила вслух:
       – Ма-ма.
       В огромной квартире неведомая ниточка еще сильнее натянулась между нами. Как-то особенно связала, и тетя, которая как привидение ходила по квартире, оказалась вдруг такой необходимой.
       Я не смогла остановиться. Карапуз тянул ко мне ручки, и я, наконец-то оторвав пальцы от злосчастной кофты, вышла из оцепенения, вырвала ребенка из рук Лизы и отчаянно припечатала детское тельце к себе. Прижалась носом к горячей спине, так чтобы не был слышен мой всхлип. Вселенная покачнулась. Сделала виток, напрочь лишая остатков воздуха.
       Я даже не поняла, как это произошло. Но детские пальчики, перебиравшие мои волосы, так реалистично вписывались в мое восприятие, что я даже засомневалась, а не сон ли это?
       Бессмысленность подобной идеи я признала тогда, когда почувствовала дрожащие руки на талии – Рома. Все перевернулось вверх дном. Любимый тесно прижал нас двоих к себе. Все было на грани, по-особенному остро, но уютно и надежно, и присутствовал страх упустить этот момент. Рома, кажется, улыбнулся мне в волосы, а я оторваться не могла от крохи, с жадностью втягивала его запах. Саша пах молоком – самым пьянящим ароматом на свете.
       Носом потерлась об его мягкую шевелюру.
       – Дашенька, – я с трудом разобрала, подняла голову на Рому. Мне показалось, он даже на какое-то время, перестал дышать, скользил глазами по лицу. Сильнее переплел свои пальцы с моими. С каждой минутой нас охватывали более мощные эмоции.
       – Ты не представляешь, что делаешь для меня. Я не хочу, чтобы ты через силу...
       Я зажмурилась, прервала его. Высвободила руку, прижала к губам.
       – Ничего не говори, не надо. Мне стало немного легче, – я не соврала. Боялась потерять то хорошее, что зародилось внутри, может испариться под гнетом тяжелых слов.
       – Спасибо тебе, любимая, – с такой нежностью сказал Рома, что я больше не имела права опускать руки, уходить в себя, страдать. Рома переплел руки вокруг моей талии, так, что мы с Сашкой оказались лицом к нему. Поцеловал сына в лоб, а потом коснулся губами моих губ, и от каждого его нежного прикосновения сердце дрожало, и горячая волна разжигала кровь.
       Тогда я четко поняла, что любовь — это то, что мы чувствуем внутри, ее невозможно описать стандартным набором слов и предложений. Это, то чувство, которое живет в глубине нас и которое помогает преодолевать, казалось бы, самые трудные вершины, переступать через такую боль, когда дышать уже не можешь. И если, несмотря на всю тяжесть, мы вместе, твое сердце хотя бы немного бьется, пусть медленно, но стучит, значит все было не зря.
       
       

***

       – Дарья Владимировна, – я закрывала кабинет, когда меня окликнула крепкая старушка, работающая у нас уборщицей, – вы уже уходите?
       – Ухожу, – я обернулась. И, заметив в ее руках ведро с тряпкой и швабру, добавила: – Вы сегодня у меня не мойте, сосредоточьтесь на других помещениях.
       – Мы все успеем, Дарья Владимировна. Нельзя расстраивать детей: новые классы, столы, стулья, – мысленно восхитилась трудолюбием и бурлящей энергии в этом человеке, – вы доску видели? В мою молодость мелом писали, а сейчас...как это?
       – Маркерная, – рассмеялась я.
       – Точно, – подхватила она в ответ, – хоть один чиновник доброе дело сделал. И на том спасибо, – я улыбнулась женщине и положила связку ключей в сумку. Мы преодолели лестничный пролет, спустились в холл, – и вам спасибо, – она поставила ведро и швабру на пол, взяла меня за руки, – ремонт сделали и с учебниками помогли.
       – Ну, ремонт не лично я делала, – старалась улыбнуться, но в глазах заблестели слезы. – Ничего, вот поменяем сантехнику, и совсем, легче станет.
       – Спасибо вам за все. Вы не знаете в какие мы только инстанции не обращались. Никому нет дела до бедных сирот. А вас нам Господь Бог послал, – искренне поблагодарила она.
       – Я ничего особенного не делаю. Все эти мелочи не заменят ребенку мать, – я медленно выдохнула и двинулась к выходу, украдкой стирая слезы, которые бежали всегда, когда речь заходила о детях.
       – Вы правы. И где только этих тварей земля носит. Тьфу-ты, – не сдержалась старушка, подхватила ведро, – пойду-ка я работать.
       Я кивнула, и, уже дотронувшись до ручки двери, услышала жалобное:
       – Даша, – кто-то тихо меня звал. Как котенок. Я повернула голову и заметила выглядывающую из-за стены темноволосую девичью шевелюрку.
       Я склонила голову набок, приподняв брови, расплылась в улыбке. Девчушка осмелела и стала корчить мне милые рожицы. Я усмехнулась симпатичной хулиганке и пошла навстречу.
       – Привет, – темноволосая девчушка, увидев, что расстояние между нами начало сокращаться, бросилась ко мне вприпрыжку.
       – Здравствуй, Катюша, – произнесла я, садясь на скамейку.
       Она встала напротив меня, улыбалась, опустила глаза, сложив руки за спиной, слегка покачиваясь.
       – А ты уже уходишь, да? – озадаченно пробормотала Катя.
       – Я каждый день ухожу в двенадцать, ты же знаешь, – удивилась я и взяла ее за руку. Она подняла глаза, растеряно посмотрев.
       – Жалко, я думала ты придешь ко мне на концерт.
       – Концерт? Ты сегодня выступаешь?
       – Ага, пою. Смотри, какое сегодня на мне платье красивое, – Катя расправила юбку, и радостно закружилась.
       Ее вязаное серое платьице до колен, с некогда ярким узором в виде розовых полосок нескольких оттенков на немного расклешенной юбке, выглядело очень нарядно и празднично несколько лет тому назад. Но, повидавшее огромное количество стирок платье за эти годы, было застиранным до ужаса, только Катю это не пугало. С такой гордостью она разглаживала несуществующие складки, что невольно думалось и правда на ней былa надета модная, атласная ткань. А у меня все внутри похолодело, сжалось в комок, наблюдая с каким ликованием веселилась девочка, радуясь несущественным мелочам. Перед глазами поплыло от ее суматошных, но настоящих, идущих от сердца пританцовываний на месте. Я закрыла глаза, чтобы успокоиться и позорно не расплакаться. Сделала несколько глубоких вдохов. Но отругала себя за то, что не подумала о таких элементарных вещах, как одежда. И нужно было в ближайшем будущем озаботиться именно этим. Тем временем Катя прекратила кружиться, запыхавшись, села возле меня на скамейку.
       – Очень красивое платье. Как и ты сама, Катенька, – дрогнувшим голосом произнесла я, и, не совладав с собой, провела рукой по плечу, задевая пушную ткань юбки.
       – Спасибо. Так ты не сможешь остаться, Даша? – девочка с надеждой несмело улыбнулась. Огромно-распахнутые глаза смотрели робко, напряженно ожидая моего ответа.