Но эти пути на самом деле достаточно схожи, если мы сейчас анализируем мозг человека, который решил покончить с собой. То есть даже неважно, что подвигло тебя на этот шаг – печаль, апатия и прочий негатив через призму медленного угасания жизненной силы, или безумный порыв чувств, невыносимый всплеск эмоций. Для нас пациенты с маниакально-депрессивным синдромом – одного поля ягоды.
- Вы не видите разницы между депрессивными чуваками и полными психопатами? Как можно объединить подобные суициды в одну траекторию? – я был удивлён, неужели такие противоположные понятия могли классифицировать одинаково?
- Ой, - махнула она театрально рукой, при этом сладко улыбнувшись сидящему за соседним столиком мужчине, чья девушка на неё пристально пялилась уже добрых пятнадцать минут, - всё очень банально. Люди, замыслившие суицид действительно схоже воспринимают жизнь, и их болезнь прогрессирует определёнными этапами, которые давно уже запротоколированы. Ничего нового.
- Получается, что сделав тупо магнитно-резонансную томографию, вы можете определить человека, склонного к суициду? – спросил я, уже не нуждаясь в ответе, именно это она мне только что объяснила, что всё слишком просто. Не слушая её ответ, который тотчас последовал, я перебил её. – Но зачем нужна эта схема? Чтобы лечить всех одинаково? Какой смысл в этом? Все случаи же уникальны и требуют индивидуального подхода.
- Это вам так кажется, - снова она картинно махнула рукой, чуть не скинув пустую креманку. - Но ты даже представить себе не можешь, как поведение всех этих психов и грустных людишек проходит по банальным и давно прописанным формулам.
Мне не понравился её издевательский тон, смеяться над больными и слабыми никогда не входило в мои жизненные принципы, хотя, к сожалению, никогда не останавливало продолжать молчать в тряпочку или даже для вида смеяться, когда при мне мои сверстники кого-то травили, кто не мог за себя постоять. Но и тут я промолчал, если я начну её поучать, то она может не поделиться со мной информацией, которая была крайне важна для меня сейчас. Так что я просто решил направить тему в нужное мне русло. – Алла, чем я так заинтересовал вашу организацию? И почему я чувствую, что сейчас что-то изменилось, и я просто остаюсь заурядным, назойливым пациентом?
- Ты передумал, - ответила она в лоб, поправив свою брошь в виде несущего мир голубя. – Все твои анализы подтверждают, что ты действительно не намерен предпринимать повторную попытку суицида. Ты уже практически здоров, и анализировать тебя бесполезно. Твой мозг тщательно изучили и пришли к выводам, что твой путь на этом завершён, смерть не интересует тебя. Во всяком случае, пока.
Я задавался вопросом, почему изначально мой случай их так заинтересовал? Официально они спонсировали лечение, реабилитацию, психологические консультации и возможность будущих осложнений лицам, не достигшим совершеннолетия (у нас в РФ этот возраст до 18 лет). Мне было 26, я никогда не нуждался в каком-либо финансировании, связей с медицинскими организациями не имел, в роду никто самоубийств не совершал. Я уже был в курсе такого явления клинической психологии как оценка суицидального риска, где с помощью разных шкал (например, аффективного суицидального поведения) и тестов (например, жизненных ориентаций) определяют, склонен ли человек покончить с собой. Я сдал море тестов и ответил на множество вопросов, зная, что чист, на данный момент моя суицидальная идеация была практически нулевой.
- Но изначально всё было не так, чем именно мой случай заинтересовал организацию по предотвращению самоубийств?
- Теоретически нас интересуют все случаи, когда самоубийца выживает по каким-то причинам, не связанным с его подсознательным желанием спастись, - ответила она, не задумываясь. – Нас интересует, как в момент физического исцеления в нашей клинике размышляет его мозг, как именно он принимает неудачу, и как именно строит новые планы по самоубийству. Это – самый важный промежуток времени для нас, мы анализируем всё до мелочей, чтобы у нас была максимально полная картина хода мыслей потенциального самоубийцы. И уже по этой схеме у нас проводят эксперименты. Добровольцы проходят схожий путь через изменения в мозговой деятельности.
- Вы добровольно подвергаете себя риску покончить с собой ради каких-то экспериментов? – удивился я, осознав, что сжимаю в потной ладони липкую ложку с такой силой, что её черпало погнулось. – И что нового вы узнаёте через эти эксперименты? Как это помогает бороться с проблемой?
- Наши методы помогают нам залезть в мозг человека, который покончит с собой, мы вырабатываем модули поведения его психического состояния, и благодаря этому мы уже с самых первых симптомов способны разглядеть проблему. Вовремя вылечить, соответственно! – её глаза блестели, она верила, что её организация занимается правильными делами, только что-то я слабо верил, что подобные эксперименты не имеют двойного дна.
- У нас в стране тысячи людей, которые страдают депрессиями или имеют биполярный синдром, - возразил я, - которые скрывают свою болезнь от окружающих, и многие из них даже способны обмануть самых близких. Как это помогает бороться с всё нарастающей депрессией, поглощающей нашу страну?
- Ну, скоро будет реально достаточно одного МРТ, как ты и сказал, чтобы распознать склонного к самоубийству человека, - объяснила она, нажав ещё агрессивнее на отбой звонка ещё одного ухажёра (который был записан как бывший жених). – То есть уже во время младенческих проверок. И с самых зелёных лет с помощью лекарств стабилизировать его состояние.
- Ты говоришь о том, что в ближайшее время невозможно, - кажется, Алла была наивной не только в жизни, но и в работе. – Мир борется за демократию и свободу мышления во всём, а ты говоришь о принудительных медицинских проверках, боюсь, что ваши эксперименты не пригодятся даже через сто лет. Я сомневаюсь, что вашу деятельность когда-либо признают легальной.
- Вообще-то наша деятельность легальна, и мы занимаемся практически альтруистическим трудом, так как наши исследования финансируются из наших собственных карманов! Да и кто-то же должен делать первые шаги в этом направлении, мы в этом деле передовые! - парировала она, нервно поглядывая на свой замолкший телефон, как будто сожалея, что проигнорировала очередной звонок одного из своих суженых. – Мы хотим помочь людям любить эту жизнь, справляться с любыми трудностями, вдохновлять их на реальные эмоции, ведь жизнь – это дар, котик!
Искусственно не заставишь любить жизнь, подумал я, но решил промолчать, её взгляды на телефон явно намекали, что она бы предпочла компанию поинтереснее. Так что я решил прекратить спорить и поддержать её, чтобы наша встреча не оказалась последней. – Цели у вас благородные, согласен, просто я не уверен, что наше общество готово к таким методам. – Она что-то начала на это отвечать, но я её не слушал, усиленно формулируя последний вопрос, который не давал мне покоя. – Почему категорично объявив, что я исцелён и никогда не предприму повторную попытку самоубийства, вы меня лечите от типичной депрессии, которой у меня даже не было обнаружено? Не простые транквилизаторы, а антидепрессанты нового поколения, которые дают пациентам с тяжёлой и затяжной депрессией! Нейролептики тоже, проверенные, которые не вызывают депрессию. Препараты на основе лития, естественно. По идее, тут так просто передозировку устроить, мне не кажется это нормальным!
- Ой, а что за лекарства тебе прописали? - невинно хлопала глазами Алла, она действительно не знала, от чего меня лечили сейчас. Я просто видел, что она не умеет врать.
Когда я показал ей свои рецепты в телефоне, она прикусила губу, о чём-то надолго задумалась, а потом нацепила на себя свою очаровательную улыбку и пыталась отшутиться. – Радуйся, что тебе не прописали ЭСТ! Мы ж это, не успокоимся, пока не залечим!
На этом наш разговор на медицинские темы был завершён, я понял, что она сама задумалась о нестыковках диагнозов и методов лечения, но вряд ли эти тревожные мысли застрянут в её ветреной головке дольше пяти минут, так что я осознал, что большего я от неё сегодня не добьюсь.
Когда я уже её провожал до маршрутки (каюсь, денег на такси я не наскребал, я почти не работал в последнее время, и все мои скудные денежные запасы медленно угасали), она сказала серьёзным тоном, настолько нетипичным для неё. – Тебе надо походить на наши групповые терапии, пообщаться с такими же, как ты. Думаю, тебе это необходимо, сможешь понять лучше свои мотивы. Исцелишься до конца, и поймёшь, как прекрасна жизнь.
Может быть, для таких, как Алла жизнь и была прекрасной, только не каждый был способен мыслить подобным образом. В этом-то и была проблема, не бывает одинаковых людей, и обобщённое лечение, которое по её словам способно будет предотвратить добровольные смерти, не способно исцелить каждого.
Но я задумался о групповых терапиях. Мне предлагали присоединиться к ним уже с первых дней, как я смог встать с постели, только тогда я меньше всего думал о том, чтобы общаться с такими же самыми неудачниками, как я сам. А потом мне казалось, что эти терапии – посмешище на лечение, как принудительные визиты в общество анонимных алкоголиков или наркоманов. Да и в какую группу меня направят? К психам с биполяркой? К унылым депрессивщикам? К отшибленным просветлённым, которые во время предсмертного опыта общались с ангелами и поняли, что они теперь – избранные? Ладно, вряд ли один визит на групповую терапию навредит моей психике, решил я.
7
Надо отдать должное архитекторам и дизайнерам, которые спроектировали эту клинику без явных ассоциаций с психиатрическими лечебницами. Много открытого пространства, яркого света, приглушённых кремовых тонов и никаких замков и решёток. Даже в её названии не было ни одного слова, имеющего в себе корень «псих», но сути это не меняло, здесь изучали психические отклонения и лечили пациентов, которые имели явные суицидальные наклонности. Мне нравилось, что здесь совершенно не ощущался дух отчаяния и страха, даже в кабинете школьной медсестры я испытывал куда больше дискомфорта, чем в этих стенах. Я был уверен, что в этом и была задумка – не отпугивать клиентов строгостью и злым роком, а мягко вдохновлять их комфортом, доверием и оптимизмом на добровольное сотрудничество. Многие секты имели подобную тактику, чтобы потерянные люди быстро ощущали себя принятыми. Но всё равно, шагая по широким и безмрачным коридорам, я чувствовал дух фатализма, как будто шагнул на территорию чистилища, предлагающее лишь одну дорогу после кратковременной передышки – прямо в ад. И хотя я не был религиозным и понятия рая и ада воспринимал как метафоры пространств, где обитало добро и зло, холодок так и бежал по моей спине, пока я пытался отогнать все нездоровые ассоциации. Видимо роль играли мыслеформы пациентов – каждый из них имел суицидальные наклонности, что естественным образом привлекало смерть. Больные здесь не учились снова любить жизнь, они просто боролись за то, чтобы остаться на этой земле. Но я ведь был исключением, надеялся я, и желание умереть погасло во мне навсегда?
Мне хотелось выговориться, понять, что я не один такой, и я был готов излить душу, притянув за уши свою версию о том, почему я пытался покончить с собой. Только весь мой социальный порыв интегрироваться в общество потерянных людей испарился, как только я увидел пустые глаза участников кружка. Всего нас было одиннадцать человек, не считая специалиста, который казался таким же безучастным, как и все безжизненные лица, замышляющие очередной суицид. А ведь эта терапия должна объединять тех, кто хочет избавиться от навязчивых суицидальных мыслей.
Из десяти участников лишь двое занимались своими делами, остальные тупо слонялись или сидели, уставившись в пол. Одна молодая особа с вечерним макияжем сидела равнодушно в телефоне, и один парень неопределённого возраста изучал структуру листа фикуса, который оказался искусственным. А остальные как будто манекены, то ли на них так действовали лекарства, то ли депрессия их была на финальной стадии, то ли они так и не понимали, зачем им продолжать жить. Тут и анализировать ничего было не нужно, никакого комфорта, утешения, и тем более ответов на мучившие меня вопросы я тут не получу.
Я внимательно слушал первого говорившего – нелепого мужичка в очках и с солидной щетиной с редким именем Пафнутий, пока у меня не начала пухнуть голова от его преувеличенной драматизации:
- И лучезарные очи беспощадной смерти испепеляли меня с такой яростной агонией, что даже с закрытыми глазами я ощущал её благоухающий смрад, её инфернальный оскал, её пронзительный шёпот, она вцепилась в меня пылко своими костлявыми руками, и ни секунды я не мог прожить без её волчьего взгляда! Она присосалась к моей измученной душе, остервенело разрывая моё полыхающее сердце, она контролировала неистово каждую мою мысль, ведя целенаправленно в глухую бездну, полную мёртвых лун!
Боже мой, куда я попал, думал я, руки так и тянулись сделать фейспалм, этот словесный понос с противоречивыми речевыми оборотами был настолько неестественным, что терялась суть самого рассказа. Человек пытался объяснить, почему он совершил самоубийство, но через театральную призму поэтической какофонии, я реально начинал ощущать себя как в психушке. Мне ничего не оставалось, как наблюдать за другими участниками, и делал я это украдкой, чтобы не спугнуть их, мало ли, какая у них психика, ещё один подобный рассказ ещё одного Пафнутия я не выдержу!
Накрашенная девушка по имени Дарья продолжала со скучающим видом листать ленту своих социальных сетей в телефоне, а ботаник, чьё имя я так и не узнал, переместил фикус на соседний стул и продолжал разглядывать его листья. Все остальные продолжали сидеть с пустыми взглядами, всё чаще устремляя их в пол, оставив Пафнутия без какой-либо поддержки. Но его это не расстраивало, он продолжал свою историю, в которой появлялось всё больше пафосных слов, и всё меньше сюжета я в ней улавливал. Вопросов ему тоже никто не задавал, и хотя мне хотелось как-то поддержать его, я боялся, что мой вопрос спровоцирует новый поток речей, чего мне хотелось избежать любой ценой.
На удивление Дарья тоже в этот вечер высказалась. – Я верну его, неважно как – приворотами, угрозами, мольбами, или докажу, что я – самая лучшая, но он вернётся ко мне! Обязательно вернётся! – Её проблемы были уже более реальными, психика не выдержала, что её кинул бойфренд, вот она и решила свести счёты с жизнью.
Ещё один мужчина спрашивал совета, как научиться распоряжаться финансами, долги довели его до самоубийства, но я видел, что он пытается исправиться, преодолевая жизненные трудности. Его история была известна тут всем, они продолжали свои начатые раннее дискуссии, и я ощущал себя тут лишним. Но ведь я мог сам участвовать в беседах, давать советы, и быть может, получить их сам?
Но когда я задал слегка расслабившимся участникам группы после недалёкой шутки свой вопрос, тишина стала пугающей. – Кто-нибудь имеет околосмертный опыт? Мой мозг был мёртв 12 минут, кто-нибудь переживал подобное?
Неправильно я начал беседу, я стал не просто изгоем, а каким-то предвестником фатального кризиса, смерть дала мне пинок назад в этот мир, и я, повидавший что-то по ту сторону жизни, теперь принёс эту заразу сюда.
- Вы не видите разницы между депрессивными чуваками и полными психопатами? Как можно объединить подобные суициды в одну траекторию? – я был удивлён, неужели такие противоположные понятия могли классифицировать одинаково?
- Ой, - махнула она театрально рукой, при этом сладко улыбнувшись сидящему за соседним столиком мужчине, чья девушка на неё пристально пялилась уже добрых пятнадцать минут, - всё очень банально. Люди, замыслившие суицид действительно схоже воспринимают жизнь, и их болезнь прогрессирует определёнными этапами, которые давно уже запротоколированы. Ничего нового.
- Получается, что сделав тупо магнитно-резонансную томографию, вы можете определить человека, склонного к суициду? – спросил я, уже не нуждаясь в ответе, именно это она мне только что объяснила, что всё слишком просто. Не слушая её ответ, который тотчас последовал, я перебил её. – Но зачем нужна эта схема? Чтобы лечить всех одинаково? Какой смысл в этом? Все случаи же уникальны и требуют индивидуального подхода.
- Это вам так кажется, - снова она картинно махнула рукой, чуть не скинув пустую креманку. - Но ты даже представить себе не можешь, как поведение всех этих психов и грустных людишек проходит по банальным и давно прописанным формулам.
Мне не понравился её издевательский тон, смеяться над больными и слабыми никогда не входило в мои жизненные принципы, хотя, к сожалению, никогда не останавливало продолжать молчать в тряпочку или даже для вида смеяться, когда при мне мои сверстники кого-то травили, кто не мог за себя постоять. Но и тут я промолчал, если я начну её поучать, то она может не поделиться со мной информацией, которая была крайне важна для меня сейчас. Так что я просто решил направить тему в нужное мне русло. – Алла, чем я так заинтересовал вашу организацию? И почему я чувствую, что сейчас что-то изменилось, и я просто остаюсь заурядным, назойливым пациентом?
- Ты передумал, - ответила она в лоб, поправив свою брошь в виде несущего мир голубя. – Все твои анализы подтверждают, что ты действительно не намерен предпринимать повторную попытку суицида. Ты уже практически здоров, и анализировать тебя бесполезно. Твой мозг тщательно изучили и пришли к выводам, что твой путь на этом завершён, смерть не интересует тебя. Во всяком случае, пока.
Я задавался вопросом, почему изначально мой случай их так заинтересовал? Официально они спонсировали лечение, реабилитацию, психологические консультации и возможность будущих осложнений лицам, не достигшим совершеннолетия (у нас в РФ этот возраст до 18 лет). Мне было 26, я никогда не нуждался в каком-либо финансировании, связей с медицинскими организациями не имел, в роду никто самоубийств не совершал. Я уже был в курсе такого явления клинической психологии как оценка суицидального риска, где с помощью разных шкал (например, аффективного суицидального поведения) и тестов (например, жизненных ориентаций) определяют, склонен ли человек покончить с собой. Я сдал море тестов и ответил на множество вопросов, зная, что чист, на данный момент моя суицидальная идеация была практически нулевой.
- Но изначально всё было не так, чем именно мой случай заинтересовал организацию по предотвращению самоубийств?
- Теоретически нас интересуют все случаи, когда самоубийца выживает по каким-то причинам, не связанным с его подсознательным желанием спастись, - ответила она, не задумываясь. – Нас интересует, как в момент физического исцеления в нашей клинике размышляет его мозг, как именно он принимает неудачу, и как именно строит новые планы по самоубийству. Это – самый важный промежуток времени для нас, мы анализируем всё до мелочей, чтобы у нас была максимально полная картина хода мыслей потенциального самоубийцы. И уже по этой схеме у нас проводят эксперименты. Добровольцы проходят схожий путь через изменения в мозговой деятельности.
- Вы добровольно подвергаете себя риску покончить с собой ради каких-то экспериментов? – удивился я, осознав, что сжимаю в потной ладони липкую ложку с такой силой, что её черпало погнулось. – И что нового вы узнаёте через эти эксперименты? Как это помогает бороться с проблемой?
- Наши методы помогают нам залезть в мозг человека, который покончит с собой, мы вырабатываем модули поведения его психического состояния, и благодаря этому мы уже с самых первых симптомов способны разглядеть проблему. Вовремя вылечить, соответственно! – её глаза блестели, она верила, что её организация занимается правильными делами, только что-то я слабо верил, что подобные эксперименты не имеют двойного дна.
- У нас в стране тысячи людей, которые страдают депрессиями или имеют биполярный синдром, - возразил я, - которые скрывают свою болезнь от окружающих, и многие из них даже способны обмануть самых близких. Как это помогает бороться с всё нарастающей депрессией, поглощающей нашу страну?
- Ну, скоро будет реально достаточно одного МРТ, как ты и сказал, чтобы распознать склонного к самоубийству человека, - объяснила она, нажав ещё агрессивнее на отбой звонка ещё одного ухажёра (который был записан как бывший жених). – То есть уже во время младенческих проверок. И с самых зелёных лет с помощью лекарств стабилизировать его состояние.
- Ты говоришь о том, что в ближайшее время невозможно, - кажется, Алла была наивной не только в жизни, но и в работе. – Мир борется за демократию и свободу мышления во всём, а ты говоришь о принудительных медицинских проверках, боюсь, что ваши эксперименты не пригодятся даже через сто лет. Я сомневаюсь, что вашу деятельность когда-либо признают легальной.
- Вообще-то наша деятельность легальна, и мы занимаемся практически альтруистическим трудом, так как наши исследования финансируются из наших собственных карманов! Да и кто-то же должен делать первые шаги в этом направлении, мы в этом деле передовые! - парировала она, нервно поглядывая на свой замолкший телефон, как будто сожалея, что проигнорировала очередной звонок одного из своих суженых. – Мы хотим помочь людям любить эту жизнь, справляться с любыми трудностями, вдохновлять их на реальные эмоции, ведь жизнь – это дар, котик!
Искусственно не заставишь любить жизнь, подумал я, но решил промолчать, её взгляды на телефон явно намекали, что она бы предпочла компанию поинтереснее. Так что я решил прекратить спорить и поддержать её, чтобы наша встреча не оказалась последней. – Цели у вас благородные, согласен, просто я не уверен, что наше общество готово к таким методам. – Она что-то начала на это отвечать, но я её не слушал, усиленно формулируя последний вопрос, который не давал мне покоя. – Почему категорично объявив, что я исцелён и никогда не предприму повторную попытку самоубийства, вы меня лечите от типичной депрессии, которой у меня даже не было обнаружено? Не простые транквилизаторы, а антидепрессанты нового поколения, которые дают пациентам с тяжёлой и затяжной депрессией! Нейролептики тоже, проверенные, которые не вызывают депрессию. Препараты на основе лития, естественно. По идее, тут так просто передозировку устроить, мне не кажется это нормальным!
- Ой, а что за лекарства тебе прописали? - невинно хлопала глазами Алла, она действительно не знала, от чего меня лечили сейчас. Я просто видел, что она не умеет врать.
Когда я показал ей свои рецепты в телефоне, она прикусила губу, о чём-то надолго задумалась, а потом нацепила на себя свою очаровательную улыбку и пыталась отшутиться. – Радуйся, что тебе не прописали ЭСТ! Мы ж это, не успокоимся, пока не залечим!
На этом наш разговор на медицинские темы был завершён, я понял, что она сама задумалась о нестыковках диагнозов и методов лечения, но вряд ли эти тревожные мысли застрянут в её ветреной головке дольше пяти минут, так что я осознал, что большего я от неё сегодня не добьюсь.
Когда я уже её провожал до маршрутки (каюсь, денег на такси я не наскребал, я почти не работал в последнее время, и все мои скудные денежные запасы медленно угасали), она сказала серьёзным тоном, настолько нетипичным для неё. – Тебе надо походить на наши групповые терапии, пообщаться с такими же, как ты. Думаю, тебе это необходимо, сможешь понять лучше свои мотивы. Исцелишься до конца, и поймёшь, как прекрасна жизнь.
Может быть, для таких, как Алла жизнь и была прекрасной, только не каждый был способен мыслить подобным образом. В этом-то и была проблема, не бывает одинаковых людей, и обобщённое лечение, которое по её словам способно будет предотвратить добровольные смерти, не способно исцелить каждого.
Но я задумался о групповых терапиях. Мне предлагали присоединиться к ним уже с первых дней, как я смог встать с постели, только тогда я меньше всего думал о том, чтобы общаться с такими же самыми неудачниками, как я сам. А потом мне казалось, что эти терапии – посмешище на лечение, как принудительные визиты в общество анонимных алкоголиков или наркоманов. Да и в какую группу меня направят? К психам с биполяркой? К унылым депрессивщикам? К отшибленным просветлённым, которые во время предсмертного опыта общались с ангелами и поняли, что они теперь – избранные? Ладно, вряд ли один визит на групповую терапию навредит моей психике, решил я.
7
Надо отдать должное архитекторам и дизайнерам, которые спроектировали эту клинику без явных ассоциаций с психиатрическими лечебницами. Много открытого пространства, яркого света, приглушённых кремовых тонов и никаких замков и решёток. Даже в её названии не было ни одного слова, имеющего в себе корень «псих», но сути это не меняло, здесь изучали психические отклонения и лечили пациентов, которые имели явные суицидальные наклонности. Мне нравилось, что здесь совершенно не ощущался дух отчаяния и страха, даже в кабинете школьной медсестры я испытывал куда больше дискомфорта, чем в этих стенах. Я был уверен, что в этом и была задумка – не отпугивать клиентов строгостью и злым роком, а мягко вдохновлять их комфортом, доверием и оптимизмом на добровольное сотрудничество. Многие секты имели подобную тактику, чтобы потерянные люди быстро ощущали себя принятыми. Но всё равно, шагая по широким и безмрачным коридорам, я чувствовал дух фатализма, как будто шагнул на территорию чистилища, предлагающее лишь одну дорогу после кратковременной передышки – прямо в ад. И хотя я не был религиозным и понятия рая и ада воспринимал как метафоры пространств, где обитало добро и зло, холодок так и бежал по моей спине, пока я пытался отогнать все нездоровые ассоциации. Видимо роль играли мыслеформы пациентов – каждый из них имел суицидальные наклонности, что естественным образом привлекало смерть. Больные здесь не учились снова любить жизнь, они просто боролись за то, чтобы остаться на этой земле. Но я ведь был исключением, надеялся я, и желание умереть погасло во мне навсегда?
Мне хотелось выговориться, понять, что я не один такой, и я был готов излить душу, притянув за уши свою версию о том, почему я пытался покончить с собой. Только весь мой социальный порыв интегрироваться в общество потерянных людей испарился, как только я увидел пустые глаза участников кружка. Всего нас было одиннадцать человек, не считая специалиста, который казался таким же безучастным, как и все безжизненные лица, замышляющие очередной суицид. А ведь эта терапия должна объединять тех, кто хочет избавиться от навязчивых суицидальных мыслей.
Из десяти участников лишь двое занимались своими делами, остальные тупо слонялись или сидели, уставившись в пол. Одна молодая особа с вечерним макияжем сидела равнодушно в телефоне, и один парень неопределённого возраста изучал структуру листа фикуса, который оказался искусственным. А остальные как будто манекены, то ли на них так действовали лекарства, то ли депрессия их была на финальной стадии, то ли они так и не понимали, зачем им продолжать жить. Тут и анализировать ничего было не нужно, никакого комфорта, утешения, и тем более ответов на мучившие меня вопросы я тут не получу.
Я внимательно слушал первого говорившего – нелепого мужичка в очках и с солидной щетиной с редким именем Пафнутий, пока у меня не начала пухнуть голова от его преувеличенной драматизации:
- И лучезарные очи беспощадной смерти испепеляли меня с такой яростной агонией, что даже с закрытыми глазами я ощущал её благоухающий смрад, её инфернальный оскал, её пронзительный шёпот, она вцепилась в меня пылко своими костлявыми руками, и ни секунды я не мог прожить без её волчьего взгляда! Она присосалась к моей измученной душе, остервенело разрывая моё полыхающее сердце, она контролировала неистово каждую мою мысль, ведя целенаправленно в глухую бездну, полную мёртвых лун!
Боже мой, куда я попал, думал я, руки так и тянулись сделать фейспалм, этот словесный понос с противоречивыми речевыми оборотами был настолько неестественным, что терялась суть самого рассказа. Человек пытался объяснить, почему он совершил самоубийство, но через театральную призму поэтической какофонии, я реально начинал ощущать себя как в психушке. Мне ничего не оставалось, как наблюдать за другими участниками, и делал я это украдкой, чтобы не спугнуть их, мало ли, какая у них психика, ещё один подобный рассказ ещё одного Пафнутия я не выдержу!
Накрашенная девушка по имени Дарья продолжала со скучающим видом листать ленту своих социальных сетей в телефоне, а ботаник, чьё имя я так и не узнал, переместил фикус на соседний стул и продолжал разглядывать его листья. Все остальные продолжали сидеть с пустыми взглядами, всё чаще устремляя их в пол, оставив Пафнутия без какой-либо поддержки. Но его это не расстраивало, он продолжал свою историю, в которой появлялось всё больше пафосных слов, и всё меньше сюжета я в ней улавливал. Вопросов ему тоже никто не задавал, и хотя мне хотелось как-то поддержать его, я боялся, что мой вопрос спровоцирует новый поток речей, чего мне хотелось избежать любой ценой.
На удивление Дарья тоже в этот вечер высказалась. – Я верну его, неважно как – приворотами, угрозами, мольбами, или докажу, что я – самая лучшая, но он вернётся ко мне! Обязательно вернётся! – Её проблемы были уже более реальными, психика не выдержала, что её кинул бойфренд, вот она и решила свести счёты с жизнью.
Ещё один мужчина спрашивал совета, как научиться распоряжаться финансами, долги довели его до самоубийства, но я видел, что он пытается исправиться, преодолевая жизненные трудности. Его история была известна тут всем, они продолжали свои начатые раннее дискуссии, и я ощущал себя тут лишним. Но ведь я мог сам участвовать в беседах, давать советы, и быть может, получить их сам?
Но когда я задал слегка расслабившимся участникам группы после недалёкой шутки свой вопрос, тишина стала пугающей. – Кто-нибудь имеет околосмертный опыт? Мой мозг был мёртв 12 минут, кто-нибудь переживал подобное?
Неправильно я начал беседу, я стал не просто изгоем, а каким-то предвестником фатального кризиса, смерть дала мне пинок назад в этот мир, и я, повидавший что-то по ту сторону жизни, теперь принёс эту заразу сюда.
