В комнату вошла Люсиль, державшая в руках поднос с чашками.
- Эро! - лукаво улыбнувшись воскликнула она, - если ты будешь ругать Камилла, я лишу тебя горячего шоколада.
- Всё-всё, умолкаю, - де Сешель жестом побежденного поднял вверх руки, - ради горячего шоколада я готов на всё. Даже перестать спорить с твоим упрямым мужем.
- Кстати, о чём вы спорили? - поинтересовалась Люсиль, разливая шоколад по маленьким изящным чашечкам, - опять эта политика?
Эро кивнул, сделав маленький глоток.
- Вкус просто божественный, - улыбнулся он, - спасибо, Люсиль.
Камилл сидел молча, продолжая думать о своём.
- Если ты пугаешь меня Сен-Жюстом, Эро, - проговорил он, - этим юнцом, втёршимся в доверие к Робеспьеру, то для меня это - не новость. Думаю, он спит и видит, как однажды меня повезут на гильотину.
- Камилл! - Люсиль слегка побледнела и дотронулась до его руки, - прошу тебя, не говори так... даже в шутку.
В комнате повисла пауза. Было слышно лишь потрескивание дров в камине. За окном медленно падали хлопья снега.
Неожиданно из спальни послышался плач ребёнка. Люсиль встала, поправляя свою пышную юбку.
- Покину вас ненадолго, простите, - проговорила она, направляясь к выходу.
Как только она скрылась, Эро приблизил лицо к Камиллу и прошептал.
- Ну а она... бедная крошка Люсиль... она же не переживет твоей смерти. И ещё... ты не боишься за себя, но подумай о ней, Камилл. О вашем ребенке. Вспомни печальную судьбу Манон Ролан.
- При чём тут Манон? Она сама себя погубила. Она вела политические интриги, рьяно защищала жирондистов. - Камилл поставил чашку с недопитым шоколадом, - в отличие от неё Люсиль далека от политики. Очень далека. Она ни во что не вмешивается.
- Я не думаю, что все 73 человека, казненные сегодня, были сильно увлечены политикой, - отпарировал Эро, - и среди них была юная девушка, почти девочка...
- Я всё понимаю, Эро, - Камилл опустил голову, - я сам очень переживаю за Люсиль, за нашего сына, но... ты понимаешь, пути назад уже нет. Для меня нет. А Люсиль... я всё время уговариваю её уехать вместе с ребёнком в Бур ля Рен. Там у нас хороший загородный дом. Но это бесполезно... она заявила, что без меня никуда не уедет. Вот, вчера у нас из-за этого опять дошло почти до скандала, она такая упрямая, - он тяжело вздохнул.
- И я много думал последнее время, Эро. Есть ещё один шанс на победу. Пусть небольшой, но всё-таки...
- И какой же? - Эро де Сешель чуть удивлённо поднял бровь.
- Одному бороться тяжело, - тихо проговорил Камилл, - я не вижу поддержки и в Конвенте, потому что все подавлены страхом смерти и смотрят в рот Робеспьеру и его Комитету. Но есть человек, которого народ до сих пор любит и уважает. Он смел, за ним пойдут. И в отличие от меня, которому никогда не удавались яркие публичные выступления, он прекрасный оратор с огромным даром убеждения. И в своё время столько сделал для республики.
- Кажется, я догадываюсь, о ком идёт речь, - проговорил Эро после небольшой паузы. - Дантон?
- Да, - Камилл кивнул, - на днях я собираюсь в Севр. Попробую уговорить Жоржа вернуться в Париж.
Глава 19. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДАНТОНА
Февраль заканчивался, и приближение весны ощущалось в Севре как-то особенно сильно. В воздухе уже чувствовалась весенняя свежесть. Снег уже почти весь сошёл, и повсюду виднелась тёмная сырая земля с остатками пожелтевшей прошлогодней травы. Она жадно впитывала живительные солнечные лучи, словно хотела отогреться за всю длинную холодную зиму. В этом году зима действительно была очень холодной. Но лучи солнца грели уже совсем по-весеннему. Пройдет ещё совсем немного времени, и эта тёмная, пока ещё голая земля оживёт, покроется молодой зелёной травой. А чёрные ветви деревьев будут усеяны почками, а потом зазеленеют маленькими свежими листьями, которые позже раскроются во всей своей красе. И опять начнётся новый виток бессмертной жизни...
Обо всём этом невольно подумал Камилл, на мгновение отвлекшись от разговора, который он вёл с Дантоном. Жорж грузно шёл рядом с ним по широкой аллее, ведущей от его большого загородного дома. Он заложил руки за спину и хмурил брови. Камилл всё говорил, а Дантон молча слушал, изредка кивая головой.
Демулен приехал в Севр полтора часа назад.
- Камилл! - воскликнул Дантон, увидев его на пороге. - Какими судьбами?!
Друзья крепко обнялись.
- Ну, проходи! Проходи! Что стоишь на пороге! - Дантон сделал приглашающий жест, приглашая его войти в дом.
Демулен зашёл в большой светлый зал, поставив на пол небольшой дорожный саквояж.
- Я ненадолго, Жорж, - проговорил он, - просто... нам надо поговорить. Для этого я и приехал.
Дантон внимательно посмотрел на него.
- Видимо разговор будет серьёзным? Иначе, ты бы прислал письмо.
- Именно так, - кивнул Камилл.
Дверь, ведущая в соседнюю комнату, приоткрылась и из неё показалась невысокая девушка с тёмными миндалевидными глазами и рассыпавшимися по плечам каштановыми локонами. Из-за её спины выглядывал Антуан, сынишка Дантона.
- Позволь представить тебе Луизу, Камилл! - шутливо-торжественно объявил Дантон, - моя законная жена. Неделю назад мы сыграли свадьбу.
- Здравствуйте, гражданин! - Луиза немного смущенно улыбнулась Демулену.
Она была совсем юной, не старше восемнадцати. И очень хорошенькой.
- Ну, поздравляю, Жорж! - весело откликнулся Камилл, - только... когда же ты успел?
- Вы просто очаровательны, гражданка, - он поцеловал Луизе руку.
- Не обижайся, что не позвал на свадьбу тебя и Люсиль, - добродушно сказал Дантон, - мы с Луизой никого не звали. Решили, что всё будет в тесном семейном кругу. А когда успел... ну, пойдём, позавтракаешь с нами. Там всё и расскажу.
Луизе Жели совсем недавно исполнилось восемнадцать. Дантон познакомился с девушкой, будучи ещё в Париже. Но в последний месяц всё чаще и чаще думал о ней. И, наконец, решился сделать предложение. Конечно, родители юной Луизы, добропорядочные зажиточные буржуа, были не в восторге от перспективы породниться с "пламенным" революционером. Который, к тому же был намного старше их дочери. Отец Луизы поставил Дантону невыполнимое, как он, надеялся, условие. Жорж должен был исповедоваться у священника, причём, только у не присягнувшего республике. Отыскать такого было нелегко. Но для Дантона не оказалось ничего невыполнимого.
Не присягнувший священник всё-таки был найден, и Дантон благополучно исповедался ему. Затем, он же обвенчал Жоржа и Луизу в одной из небольших местных церквей. Отец Луизы, гражданин Жели, только укоризненно покачал головой, но его условие было выполнено, ему оставалось только смириться.
- Ну ты даешь, Жорж, - усмехнулся Камилл, выслушав всю эту историю.
Дантон засмеялся, а Луиза кокетливо улыбнулась, разливая молоко из фарфорового молочника.
***
После завтрака Дантон позвал Демулена пройтись.
- Пойдём, прогуляемся! - он хлопнул друга по спине, - там и поговорим обо всём, - чуть тише добавил он.
И вот, сейчас они шли по одной из широких аллей. Ярко светило солнце, а небо было чистым и безоблачным. Здесь, вдали от Парижа всё казалось таким светлым... и совсем не хотелось говорит о тяжёлых и страшных вещах, но...
- Твоя жена просто прелесть, - улыбнулся Демулен. - Глядя на неё, я вспомнил мою Люсиль в её семнадцать лет.
- Да, она настоящий ангел. И с ней я снова почувствовал вкус к жизни, - Дантон неожиданно остановился и сказал чуть тише, - как ты думаешь, Камилл... Габриэль простила бы меня?
- Конечно, Жорж. Я думаю, она бы только порадовалась за тебя. И Антуану нужна мать.
- Я тоже об этом подумал. Антуан принял её очень хорошо, они ладят. Но, надеюсь, у нас с Луизой будут и наши общие дети, - засмеялся Дантон.
- Дай Бог, - ответил Камилл.
Он всё оттягивал момент, ради которого приехал.
- Ну а как там в Париже? - первым спросил Дантон. - Я совсем отошёл от политики последнее время. Доходили слухи, что у тебя сейчас какая-то новая газета и бешеная популярность. Это так?
- Да... - Камилл тяжело вздохнул, - газету я стал издавать не от хорошей жизни. Всё очень плохо. И боюсь, будет ещё хуже. Робеспьер не желает никого слушать, ему всюду мерещатся враги и заговоры.
- Чёрт... - поморщился Дантон, - этого следовало ожидать.
- Он слушает только своих друзей из Комитета, - продолжал Камилл. - Я пытался говорить с ним, но... всё это бесполезно. Тюрьмы переполнены, каждый день казнят десятки человек.
- Чёрт! - повторил Дантон, повышая голос, - что же это творится?!
- Я не знаю. Но это просто какое-то безумие. И оно нарастает, Жорж.
Они остановились. Возникла долгая пауза...
Дантон стоял, опустив голову и сосредоточенно о чём-то думая.
- Ну, скажи что-нибудь! - не выдержал Демулен.
- Что мне сказать, Камилл... - Дантон посмотрел в его взволнованное лицо. - Скажу тебе одно, мне будет не хватать теперешней жизни. Ладно, пойдем обратно. Нужно ещё собрать вещи.
***
Камилл стоял рядом с большим дорожным дилижансом, ожидая Дантона. Вот, он, наконец, появился с саквояжем в руках и, открыв дверь, кинул его на сидение.
- Луиза не поедет с тобой? - спросил Демулен.
- Не хочу, чтобы она ехала, - ответил Дантон, - зачем ей лишние волнения. И, надеюсь, мы быстро разберемся с Робеспьером и его сворой. А потом я вернусь сюда, продолжу ловить рыбу и философствовать на природе, - он засмеялся.
Камилл уже залез в экипаж, и Дантон, будучи ещё снаружи, отдавал какие-то распоряжения вознице, когда вдруг из дома появилась Луиза.
- В чём дело, дорогая? - Дантон нахмурил брови.
Луиза быстро подошла к ним, в руках она держала небольшой дамский саквояж.
- Я собрала свои вещи, - произнесла она, - и я поеду с тобой. Не спорь.
- Но... - запротестовал Дантон. - Я просил тебя остаться. И потом... как же Антуан?
- За Антуаном присмотрит Мари. Ты ведь не против этого? А я поеду с тобой, Жорж. И не спорь, пожалуйста, я уже всё решила.
В голосе Луизы послышались жёсткие нотки.
- Нет, вы только полюбуйтесь на неё! Она уже всё решила! - рассмеялся Дантон.
Он раскрыл дверцу дилижанса и кивнул Луизе, - что ж, ладно... поедешь со мной, решительная ты моя!
Камилл улыбнулся, подумав, что Люсиль поступила бы точно также.
Через несколько минут большой дорожный дилижанс выехал за ворота и взял направление в сторону Парижа.
Глава 20. "ПАПАША ДЮШЕН"
Максимилиан Робеспьер маленькими глотками пил успевший уже остыть кофе, который предусмотрительно принесла в его комнату Элеонора Дюпле. Рядом на блюдце лежало его любимое миндальное печенье, также заботливо положенное Элеонорой. Робеспьер взял печенье и машинально откусил его, продолжая думать о своём. Мысли Неподкупного были не радостными. Он всё ещё не решался арестовать Камилла Демулена с его призывами к милосердию, которые звучали в каждом выпуске "Старого Кордельера". Этим Робеспьер даже вызвал недовольство у части депутатов Конвента и у почти всего Комитета общественного спасения. Особенно возмущался, конечно, Сен-Жюст, обвинив его, принципиального и идейного Робеспьера, в "пристрастности".
- Всему своё время, - бросил ему в очередной раз Робеспьер. - Рано или поздно, но Камилл за всё ответит.
- Смотри, чтобы не оказалось слишком поздно, - парировал Сен-Жюст.
Демулен... да, что-то до сих пор не давало Неподкупному подписать ордер на его арест. К тому же в последние дни, даже и Камилл несколько отошёл на второй план. Мысли Робеспьера полностью занимала ещё одна, лежащая перед ним на столе газета. Называлась она весьма простонародно "Папаша Дюшен". И номера её были написаны столь же простонародным языком, порой сдобренным нецензурными словами и крепкими выражениями. Рассчитана газета была на самый простой люд - жителей предместий, санкюлотов. Если газету Демулена читали в основном довольно образованные и интеллигентные люди, а последнее время ею особенно зачитывались и "бывшие" ( что особенно возмущало идейные чувства Робеспьера), то "Папаша Дюшен" считалась газетой для самых низов. Издававший её Жак-Рене Эбер возглавлял последние годы Парижскую Коммуну и придерживался крайне радикальных взглядов. Именно Эбером было спровоцировано парижское восстание 31-го мая 1793-го года, в результате которого правительство жирондистов арестовали, и к власти пришёл он, Робеспьер, и его партия. Конечно, Неподкупный был благодарен Эберу за это в той степени, в которой он вообще мог испытывать это чувство. Довольно длительное время их взгляды на течение революции совпадали, и газета Эбера не вызывала нареканий у Робеспьера. Но вот эти последние номера... это был уже явный перебор.
"Такие же крайности, как у Демулена, только в обратную сторону", - с раздражением думал Робеспьер, пробегая глазами по строчкам "Папаши Дюшена".
Эбер действительно не стеснялся в выражениях.
"Пора уже разобраться с этими чёртовыми буржуа", - писал он, - "с этими кровопийцами честного трудового народа. Пришло время ликвидировать частную собственность, отнять излишки земли и разделить всё это между простыми людьми. Да, чёрт побери, пришло это время! Народ должен взять власть, настоящую власть в свои трудовые руки. Чем буржуа лучше тех же аристократов?! Пожалуй, только тем, что вторым богатство перешло по наследству, а буржуа научились ловко воровать. Значит, они ещё хуже! Да и в какую масть лошадку не крась, она всё равно останется прежней. И долго ли ещё простой народ будет терпеть Комитет общественного спасения, потакающий этим кровопийцам? Для этого ли мы устраивали революцию, чтобы остаться нищими?"
Прошёлся в последнем номере Эбер и по Камиллу Демулену, причём, в самых жёстких выражениях:
"Жалкий интриган Демулен, льющий на всю страну слёзы по богачам и аристо! Не потому ли теперь он делает это, что в своё время выгодно женился на смазливой богатой аристократке?! Демулен, где же твоя прежняя революционность? Ты давно променял ее на тысячи ливров, уютную богатую квартирку и поместье, полученное от жёнушки. Вполне возможно, что ты вообще состоишь на жаловании у Английского правительства, нашего заклятого врага! Ибо только заговорщик может предлагать открыть все тюрьмы, чтобы выпустить на свободу контрреволюционеров и устроить таким образом новую Вандею. Демулена давно пора отправить на эшафот вместе с теми, кого он так рьяно защищает! Только террор, и ещё более решительный, может спасти Францию!"
Будучи атеистом, Эбер яростно выступал и за дехристианизацию, призывал закрывать все церкви, сажать священников и принуждать их отречься от сана.
"В противном случае, всех этих зажравшихся служак санкюлота Иисуса ожидает только одно - гильотина".
"О, святая бритва равенства, только ты одна спасёшь Францию!" - пафосно восклицал Эбер.
Робеспьер дочитал "Папашу Дюшена" до конца, допил уже полностью остывший кофе и нервно потёр виски пальцами. Похоже, у него начинался очередной приступ мигрени.
Даже он, со всей его радикальностью и революционной идейностью не мог полностью согласиться с тем, к чему последнее время постоянно призывал Эбер.
"Более того...- размышлял Робеспьер, задумчиво жуя печенье, - Эбер сейчас стал очень опасен. Если все эти низы из предместий поднимутся и устроят восстание, нам конец. Сейчас он, пожалуй, даже опаснее Демулена".
Робеспьер, подошел к окну и приоткрыл его. В душную комнату ворвался свежий, уже совсем весенний ветерок.
