В последних строках Камилл подробно описывал местоположение своей камеры, которая выходила окном в Люксембургский сад, на одну из аллей.
"Если ты придешь на эту аллею, моя любимая, - писал Камилл, - я смогу тебя увидеть."
Люсиль знала, что многие родственники заключённых так и делали. Доступ в Люксембургский сад был свободным, и люди простаивали перед зданием тюрьмы, порой, целые часы, в надежде на то, что несчастные арестанты смогут их увидеть.
Конечно же, на следующий день, прямо с утра, Люсиль побежала в Люксембургский сад.
Боль с новой силой заполнила её сердце, когда Люсиль ступила за высокие резные ворота Люксембургского сада. Сразу же нахлынули воспоминания о прежней счастливой жизни ещё до революции, когда совсем юной девочкой, она прибегала сюда на свидания с Камиллом.
"Словно всё это было в какой-то прошлой, совершенно другой жизни, - тяжело вздохнув, подумала Люсиль, приближаясь к зданию тюрьмы. - Или, как будто всё, что происходило раньше - было счастливым светлым сном. А сейчас наступило страшное пробуждение..."
За этими невесёлыми мыслями, она пришла на ту самую аллею, о которой писал в письме Камилл. По ней прохаживалось уже несколько человек - родственники арестантов. Люсиль села на длинную скамью и устремила взгляд на видневшиеся вдали зарешеченные окна тюрьмы. Где-то там, за одним из этих окон, был её любимый.
Люсиль провела так, сидя на скамье в Люксембургском саду, несколько часов. Вокруг в полной мере вступала в свои права весна. Было уже начало апреля по старому стилю, или середина месяца жерминаля по новому республиканскому календарю. Пригревшись на солнышке, Люсиль неотрывно смотрела на окна тюрьмы, мало что замечая вокруг. Только уже собравшись уходить, она неожиданно заметила, что рядом с ней, на другом конце скамьи, сидела женщина средних лет, богато и со вкусом одетая. Её лицо закрывала темная вуаль. Тем не менее, Люсиль поймала на себе её взгляд. Женщина сидела очень прямо, её руки, затянутые в перчатки, держали на коленях маленькую изящную сумочку, а губы что-то шептали.
"Наверное, слова молитвы... или имена дорогих ей людей, которые арестованы", - подумала Люсиль. Уже уходя, она обернулась и ещё раз посмотрела на незнакомку. Женщина всё также прямо и неподвижно сидела на скамье, словно само олицетворение скорби.
На следующий день, покормив Горация, Люсиль одела его потеплее и взяла с собой в Люксембургский сад. Она подошла к уже знакомой скамье и села на неё, устроив рядом ребёнка. Гораций притих и сидел очень спокойно, словно всё понимал. Погруженная в свои грустные мысли, Люсиль вздрогнула, когда приятный женский голос спросил её, обращаясь совсем не по-республикански, "на вы":
- Простите, вы случайно не Люсиль Демулен?
Люсиль как будто очнулась и повернула голову. Рядом с ней на скамье сидела та самая, вчерашняя незнакомка. Люсиль даже не заметила, была ли женщина здесь раньше, или появилась уже после того, как она с ребёнком пришла. Последнее время Люсиль была очень рассеянной.
- Да... это я, - тихо ответила она, вглядываясь в лицо женщины. Впрочем, лицо было закрыто вуалью и разглядеть черты было сложно. - Откуда вам известно моё имя?
Женщина откинула тёмную ткань, и Люсиль увидела лицо с тонкими чертами.
На вид женщине было лет пятьдесят пять, может быть, чуть больше. В прежние годы она, вероятно, была ослепительной красавицей. Да и сейчас её лицо сохранило следы былой красоты. Только была она бледной, а большие серые глаза - печальными. Судя по одежде и манере держаться, женщина была аристократкой, причём, из довольно высших кругов.
- Я Мари Элен де Сешель, - ответила незнакомка.
- Вы - мать Эро де Сешеля? - воскликнула Люсиль, почему-то сразу догадавшись.
Женщина кивнула, и Люсиль, подавшись невольному порыву, крепко обняла её.
Это было какое-то спонтанное, но совершенно естественное выражение сочувствия. Ничто так не сближает прежде незнакомых людей, как одно большое и страшное горе...
- Да, я мать Эро, - тихо сказала Мари Элен. - А вас, Люсиль, я сразу узнала. Эро упоминал о вас в письме, его камера соседняя с камерой вашего мужа.
Люсиль посмотрела вдаль, на зарешеченные окна.
Какой у вас чудесный малыш, - мадам де Сешель улыбнулась, глядя на Горация. - Просто ангелочек. И такой спокойный. Сколько ему?
- Спасибо, - поблагодарила Люсиль - Ему почти два года. Многие сравнивают его с ангелочком. Наверное потому, что блондин.
- Да, - опять улыбнулась Мари Элен, - волосы у мальчика светлые, как и у мамы.
Знаете, Люсиль... - начала она, нервно сцепив пальцы в замок, - я прихожу сюда уже две недели, каждый божий день. С раннего утра. И ухожу поздно вечером, когда ворота уже закрывают.
Люсиль слушала её, прижав к губам платочек. Она почувствовала, что женщине необходимо выговориться.
- Я приехала из Ливри, как только узнала об аресте Эро, - продолжала она, - вот, здесь, в Париже, снимаю жильё.
- Вы и раньше жили в Ливри? - спросила Люсиль.
- Да, - ответила мадам де Сешель, - там у нас поместье. Боже мой... - она вдруг прерывисто вздохнула и стала вытирать побежавшие из глаз слёзы, - я так виновата перед собственным сыном... Видно, Бог сейчас меня и наказывает.
- Но за что же?! - воскликнула Люсиль, успокаивающе дотронувшись до руки своей новой знакомой.
- Мы ведь отреклись от него, - мадам де Сешель печально посмотрела на Люсиль. - Не желали знать его все эти пять лет. Мы - это я и бабушка Эро. Сейчас ей уже восемьдесят. В своё время она вообще его прокляла.
- За то, что он поддержал революцию? - спросила Люсиль.
Мари Элен кивнула.
- Да... и все наши родственники расценили это, как страшное предательство с его стороны, - мадам де Сешель вздохнула. - А Эро все эти годы пытался помириться, приезжал в Ливри. Но я не желала с ним даже говорить... даже видеть его, - женщина отвернулась, и опять вытерла слёзы. - Мы помирились лишь месяц назад. Он приехал в очередной раз и просто умолял принять его.
- Мы помирились, - продолжала женщина, - правда, бабушка так до конца его и не простила. Я раньше сама находилась во многом под её влиянием. Боже мой... если бы можно было вернуть назад эти пять лет... Я бы вела себя совсем по-другому. А сейчас... как мало сейчас осталось времени... Бог наказал меня за мою гордыню и жестокость тем, что забирает единственного сына.
Мари Элен де Сешель тихо заплакала, и потрясённая Люсиль обняла её.
- Держитесь, - прошептала она. - Пожалуйста, держитесь. И не вините себя так. Вы же не знали, что его арестуют.
- Я могла бы догадаться, - грустно ответила мадам де Сешель, - а теперь... теперь уже ничего не изменишь.
- Вы знаете, что через два дня будет суд? - спросила Люсиль
- Да, - Мари Элен вытерла платочком покрасневшие глаза, - но Эро не возлагает на него никаких надежд. В последней записке он так и написал, что обречён.
- Всё-таки будем надеяться, - проговорила Люсиль.
Она шептала слова утешения, но чувствовала, что и по её лицу потекли слезы. И чтобы Мари Элен не увидела их, накинула на лицо вуаль.
Общественный обвинитель Фукье-Тенвиль с раннего утра пребывал в плохом настроении. Кофе, сваренный женой, показался ему совершенно безвкусным. К тому же, задумавшись, он пролил его на новую белоснежную скатерть, оставив большое коричневое пятно. А одеваясь на службу, умудрился где-то зацепиться локтем и порвал рубашку. Пришлось срочно надевать новую. Затем, посмотрев на часы, Фукье начал неторопливо облачаться в свой костюм общественного обвинителя. Времени перед началом суда было еще много, и он не особенно спешил. Поверх рубашки, надел жилет, а сверху - черный фрак с медалью на трехцветной ленте. На голову Фукье водрузил шляпу с поднятыми боками и высоким султаном из чёрных перьев. К ней была приколота неизменная сине-бело-красная кокарда. Три цвета Французской республики - единой и неделимой, каждый из которых олицетворяли свободу, равенство и братство соответственно. Повязав на шею белый шарф, Фукье посмотрелся в висящее на стене овальное зеркало. Выглядел он последнее время неважно - под глазами набухли мешки, цвет лица стал желтоватый, а глаза уже сейчас, с утра, выглядели какими-то блёклыми и утомленными. Фукье протёр рукой по лбу, пытаясь сосредоточиться. Ему предстоял трудный день. Сегодня, 4-го апреля по старому стилю или 15-го жерминаля по стилю новому, республиканскому, должен был начаться суд над Дантоном и его сообщниками. Накануне, составляя обвинительный акт, Фукье потратил немало времени и нервов. Улик и прямых доказательств вины подсудимых фактически не было. Всё обвинение пришлось шить, как говорится, белыми нитками. И будь это любой другой подсудимый, а не Жорж Дантон, Фукье и не переживал бы ни о чём. Процесс не стоил бы и выеденного яйца. Но теперь возникла немного иная ситуация. Не то, чтобы Фукье чего-то боялся... но после того, как к нему накануне зашёл один из членов Комитета Общественного спасения и намекнул, что "процесс должен пройти быстро, гладко и без проволочек и что от его исхода будет зависеть участь и самого Фукье". Услышав это, Фукье стал немного нервничать.
"Дантон слишком популярен в народе, - размышлял он. - Но ничего, я справлюсь. И не таких отправляли на гильотину." От Дантона его мысль перешла к Камиллу Демулену. За последние месяцы, благодаря своей оппозиционной газете, он стал популярен почти также широко. Кроме того... совесть Фукье чуть царапнули коготки... Камилл Демулен приходился ему троюродным братом. И именно ему Фукье - отец семерых детей, искавший работу, написал жалостливое письмо с просьбой о помощи в трудоустройстве. В то время Демулен был секретарем у министра юстиции Дантона. Камилл, разумеется, помог и ходатайствовал за него. Таким образом Фукье-Тенвиль и стал общественным обвинителем революционного трибунала.
"Да и к чёрту Демулена, - подумал он, поправляя перед зеркалом воротник. - Камилл сам виноват. Нечего было лезть на рожон и выступать против нынешнего правительства. Пусть теперь отвечает за всё"
Невольно, ему вспомнился процесс жирондистов и сравнительно недавний суд над бывшей королевой Марией-Антуанеттой. Тогда всё прошло идеально.
"Также будет и в этот раз", - подумал Фукье, застегивая пуговицы на фраке. Одевшись, он оглядел себя в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и взяв со стола необходимые бумаги, вышел из комнаты.
Жил он с женой в небольшой служебной квартире, находившейся в так называемой Серебряной башне. Длинной узкой галереей башня непосредственно соединялась с залом, в котором и происходили заседания теперешнего революционного трибунала.
Раньше, во времена королей, в этом зале располагалась Большая палата парламента. Это была действительно большая комната, а точнее - зал, почти квадратной формы. Четыре его окна выходили направо, во двор. У пустой стены за спинами судей стояли гипсовые бюсты Брута, Марата и Лепелетье. Последние два - революционеры, павшие от рук врагов республики, почти официально были причислены правительством к ликам "республиканских святых". Их гипсовые скульптуры можно было увидеть даже в Опере, театре, а порой и в какой-нибудь кофейне, если её хозяин являлся особенно рьяным республиканцем. Под бюстами на стене висели скрижали закона, обрамленные в красивые витые рамки. Под ними, на одну ступеньку возвышаясь над паркетом зала, стоял длинный стол, накрытый красной скатертью. Там были места председателя революционного трибунала вместе с судьями, а также общественного обвинителя. Слева от стола располагались скамьи, предназначенные для подсудимых. Напротив, у окна, на отдельной скамье было место для присяжных. Далее, в глубине зала, стояли деревянные скамьи для публики. Зал революционного трибунала был весьма большой, и народу могло поместиться довольно много. Именно это обстоятельство и волновало Фукье-Тенвиля больше всего. А последнее время этот самый народ ещё взял моду забираться на подоконники и сидя на них, следить за ходом судебных дел, лузгая семечки. Конечно, это были те любопытные, которым не хватило нормальных мест в общем зале.
Фукье специально пришёл раньше, чтобы собраться с мыслями и подготовиться. До начала суда оставалось по меньшей мере минут сорок. Но у входа в революционный трибунал, на улице, уже с раннего утра собралась толпа оживлённых людей.
- Не нравится мне всё это... - буркнул Фукье, раскладывая на столе бумаги.
Эрман, председатель трибунала, поднял на него бесцветные рыбьи глаза.
- Мне тоже, Фукье. Но ничего, если мы будем решительны, думаю, сегодня же всё и закончится.
- Надеюсь, - отозвался Фукье, откинувшись на спинку стула.
Он слегка ослабил воротник и посмотрел на висевший на стене крупный циферблат часов.
- Ну, что там у нас с обвиняемыми? - поинтересовался он.
- Их уже доставили, - отозвался Эрман. - Я думаю, можно начать запускать публику. Но на всех желающих мест всё равно не хватит.
- Да, - ответил Фукье, - я даже не думал, что соберётся столько народа.
- Эй! - крикнул Эрман стоявшим у входа в зал гвардейцам, - открывайте двери, пусть граждане заходят.
Мест на всех желающих, конечно же, не хватило. Зал мгновенно заполнился людьми, и гвардейцы стали оттеснять обратно пытающихся зайти.
- Граждане, мест больше нет! - кричали они, но поток людей всё напирал и напирал.
Наконец, гвардейцы с силой оттолкнули лезущих в дверь и захлопнули её перед носом наиболее активных.
В зале часть любопытных, как обычно, расселась на подоконниках. И это были далеко не самые плохие места. По крайней мере, оттуда было всё прекрасно видно и слышно.
Люсиль и Луиза, с раннего утра стоявшие перед входом в трибунал, всё-таки попали в залу, правда, на одну из предпоследних скамеек. Видно было плохо и Люсиль, с колотящимся сердцем, встала на цыпочки, чтобы увидеть Камилла. Арестованных загораживали стоящие по бокам от их скамьи национальные гвардейцы. Люсиль приподнялась ещё чуть повыше.
- Гражданка, ты ж не одна здесь, - услышала она сзади ворчливый голос и, обернувшись, увидела морщинистую старуху с огромной бородавкой на носу и в красном патриотическом колпаке.
- Ты не одна здесь, - повторила ей старуха, - ишь, загородила всё.
- Простите, - пробормотала Люсиль, садясь на место.
Луиза взяла её за руку.
- Потом, когда всё рассядутся и успокоятся, будет видно лучше, - шепнула она, - я тоже так и не могу увидеть Жоржа. Всё заслонили гвардейцы.
Люсиль кивнула, пытаясь сосредоточиться.
- Мне так страшно, Луиза... - прошептала она.
- И мне, милая, - ответила Луиза. - Но надо держаться. Им сейчас тяжелее, чем нам.
- Чёрт побери, я чувствую, сегодня будет жарко, - нарочито весело сказал Дантон.
Все они - он, Камилл, Эро, Лакруа, Филиппо, генерал Вестерман и Фабр д'Эглантин сидели сейчас на жесткой деревянной скамье в зале революционного трибунала.
- Мне знакомо это место, - отозвался Эро, - когда-то я сам заседал в этой зале еще до революции. Тогда она называлась Большой палатой парламента, а я был генеральным прокурором.
Он обвёл глазами зал.
- Как будто ничего и не изменилось.
- Ну вот, - засмеялся Дантон. - А теперь, для разнообразия, ты здесь в другой роли.
Эро только грустно улыбнулся в ответ.
Камилл сидел подавленный. В руке он держал листы с речью в свою защиту.
"Если ты придешь на эту аллею, моя любимая, - писал Камилл, - я смогу тебя увидеть."
Люсиль знала, что многие родственники заключённых так и делали. Доступ в Люксембургский сад был свободным, и люди простаивали перед зданием тюрьмы, порой, целые часы, в надежде на то, что несчастные арестанты смогут их увидеть.
Конечно же, на следующий день, прямо с утра, Люсиль побежала в Люксембургский сад.
***
Боль с новой силой заполнила её сердце, когда Люсиль ступила за высокие резные ворота Люксембургского сада. Сразу же нахлынули воспоминания о прежней счастливой жизни ещё до революции, когда совсем юной девочкой, она прибегала сюда на свидания с Камиллом.
"Словно всё это было в какой-то прошлой, совершенно другой жизни, - тяжело вздохнув, подумала Люсиль, приближаясь к зданию тюрьмы. - Или, как будто всё, что происходило раньше - было счастливым светлым сном. А сейчас наступило страшное пробуждение..."
За этими невесёлыми мыслями, она пришла на ту самую аллею, о которой писал в письме Камилл. По ней прохаживалось уже несколько человек - родственники арестантов. Люсиль села на длинную скамью и устремила взгляд на видневшиеся вдали зарешеченные окна тюрьмы. Где-то там, за одним из этих окон, был её любимый.
Люсиль провела так, сидя на скамье в Люксембургском саду, несколько часов. Вокруг в полной мере вступала в свои права весна. Было уже начало апреля по старому стилю, или середина месяца жерминаля по новому республиканскому календарю. Пригревшись на солнышке, Люсиль неотрывно смотрела на окна тюрьмы, мало что замечая вокруг. Только уже собравшись уходить, она неожиданно заметила, что рядом с ней, на другом конце скамьи, сидела женщина средних лет, богато и со вкусом одетая. Её лицо закрывала темная вуаль. Тем не менее, Люсиль поймала на себе её взгляд. Женщина сидела очень прямо, её руки, затянутые в перчатки, держали на коленях маленькую изящную сумочку, а губы что-то шептали.
"Наверное, слова молитвы... или имена дорогих ей людей, которые арестованы", - подумала Люсиль. Уже уходя, она обернулась и ещё раз посмотрела на незнакомку. Женщина всё также прямо и неподвижно сидела на скамье, словно само олицетворение скорби.
На следующий день, покормив Горация, Люсиль одела его потеплее и взяла с собой в Люксембургский сад. Она подошла к уже знакомой скамье и села на неё, устроив рядом ребёнка. Гораций притих и сидел очень спокойно, словно всё понимал. Погруженная в свои грустные мысли, Люсиль вздрогнула, когда приятный женский голос спросил её, обращаясь совсем не по-республикански, "на вы":
- Простите, вы случайно не Люсиль Демулен?
Люсиль как будто очнулась и повернула голову. Рядом с ней на скамье сидела та самая, вчерашняя незнакомка. Люсиль даже не заметила, была ли женщина здесь раньше, или появилась уже после того, как она с ребёнком пришла. Последнее время Люсиль была очень рассеянной.
- Да... это я, - тихо ответила она, вглядываясь в лицо женщины. Впрочем, лицо было закрыто вуалью и разглядеть черты было сложно. - Откуда вам известно моё имя?
Женщина откинула тёмную ткань, и Люсиль увидела лицо с тонкими чертами.
На вид женщине было лет пятьдесят пять, может быть, чуть больше. В прежние годы она, вероятно, была ослепительной красавицей. Да и сейчас её лицо сохранило следы былой красоты. Только была она бледной, а большие серые глаза - печальными. Судя по одежде и манере держаться, женщина была аристократкой, причём, из довольно высших кругов.
- Я Мари Элен де Сешель, - ответила незнакомка.
- Вы - мать Эро де Сешеля? - воскликнула Люсиль, почему-то сразу догадавшись.
Женщина кивнула, и Люсиль, подавшись невольному порыву, крепко обняла её.
Это было какое-то спонтанное, но совершенно естественное выражение сочувствия. Ничто так не сближает прежде незнакомых людей, как одно большое и страшное горе...
- Да, я мать Эро, - тихо сказала Мари Элен. - А вас, Люсиль, я сразу узнала. Эро упоминал о вас в письме, его камера соседняя с камерой вашего мужа.
Люсиль посмотрела вдаль, на зарешеченные окна.
Какой у вас чудесный малыш, - мадам де Сешель улыбнулась, глядя на Горация. - Просто ангелочек. И такой спокойный. Сколько ему?
- Спасибо, - поблагодарила Люсиль - Ему почти два года. Многие сравнивают его с ангелочком. Наверное потому, что блондин.
- Да, - опять улыбнулась Мари Элен, - волосы у мальчика светлые, как и у мамы.
Знаете, Люсиль... - начала она, нервно сцепив пальцы в замок, - я прихожу сюда уже две недели, каждый божий день. С раннего утра. И ухожу поздно вечером, когда ворота уже закрывают.
Люсиль слушала её, прижав к губам платочек. Она почувствовала, что женщине необходимо выговориться.
- Я приехала из Ливри, как только узнала об аресте Эро, - продолжала она, - вот, здесь, в Париже, снимаю жильё.
- Вы и раньше жили в Ливри? - спросила Люсиль.
- Да, - ответила мадам де Сешель, - там у нас поместье. Боже мой... - она вдруг прерывисто вздохнула и стала вытирать побежавшие из глаз слёзы, - я так виновата перед собственным сыном... Видно, Бог сейчас меня и наказывает.
- Но за что же?! - воскликнула Люсиль, успокаивающе дотронувшись до руки своей новой знакомой.
- Мы ведь отреклись от него, - мадам де Сешель печально посмотрела на Люсиль. - Не желали знать его все эти пять лет. Мы - это я и бабушка Эро. Сейчас ей уже восемьдесят. В своё время она вообще его прокляла.
- За то, что он поддержал революцию? - спросила Люсиль.
Мари Элен кивнула.
- Да... и все наши родственники расценили это, как страшное предательство с его стороны, - мадам де Сешель вздохнула. - А Эро все эти годы пытался помириться, приезжал в Ливри. Но я не желала с ним даже говорить... даже видеть его, - женщина отвернулась, и опять вытерла слёзы. - Мы помирились лишь месяц назад. Он приехал в очередной раз и просто умолял принять его.
- Мы помирились, - продолжала женщина, - правда, бабушка так до конца его и не простила. Я раньше сама находилась во многом под её влиянием. Боже мой... если бы можно было вернуть назад эти пять лет... Я бы вела себя совсем по-другому. А сейчас... как мало сейчас осталось времени... Бог наказал меня за мою гордыню и жестокость тем, что забирает единственного сына.
Мари Элен де Сешель тихо заплакала, и потрясённая Люсиль обняла её.
- Держитесь, - прошептала она. - Пожалуйста, держитесь. И не вините себя так. Вы же не знали, что его арестуют.
- Я могла бы догадаться, - грустно ответила мадам де Сешель, - а теперь... теперь уже ничего не изменишь.
- Вы знаете, что через два дня будет суд? - спросила Люсиль
- Да, - Мари Элен вытерла платочком покрасневшие глаза, - но Эро не возлагает на него никаких надежд. В последней записке он так и написал, что обречён.
- Всё-таки будем надеяться, - проговорила Люсиль.
Она шептала слова утешения, но чувствовала, что и по её лицу потекли слезы. И чтобы Мари Элен не увидела их, накинула на лицо вуаль.
Глава 31. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СУДА
Общественный обвинитель Фукье-Тенвиль с раннего утра пребывал в плохом настроении. Кофе, сваренный женой, показался ему совершенно безвкусным. К тому же, задумавшись, он пролил его на новую белоснежную скатерть, оставив большое коричневое пятно. А одеваясь на службу, умудрился где-то зацепиться локтем и порвал рубашку. Пришлось срочно надевать новую. Затем, посмотрев на часы, Фукье начал неторопливо облачаться в свой костюм общественного обвинителя. Времени перед началом суда было еще много, и он не особенно спешил. Поверх рубашки, надел жилет, а сверху - черный фрак с медалью на трехцветной ленте. На голову Фукье водрузил шляпу с поднятыми боками и высоким султаном из чёрных перьев. К ней была приколота неизменная сине-бело-красная кокарда. Три цвета Французской республики - единой и неделимой, каждый из которых олицетворяли свободу, равенство и братство соответственно. Повязав на шею белый шарф, Фукье посмотрелся в висящее на стене овальное зеркало. Выглядел он последнее время неважно - под глазами набухли мешки, цвет лица стал желтоватый, а глаза уже сейчас, с утра, выглядели какими-то блёклыми и утомленными. Фукье протёр рукой по лбу, пытаясь сосредоточиться. Ему предстоял трудный день. Сегодня, 4-го апреля по старому стилю или 15-го жерминаля по стилю новому, республиканскому, должен был начаться суд над Дантоном и его сообщниками. Накануне, составляя обвинительный акт, Фукье потратил немало времени и нервов. Улик и прямых доказательств вины подсудимых фактически не было. Всё обвинение пришлось шить, как говорится, белыми нитками. И будь это любой другой подсудимый, а не Жорж Дантон, Фукье и не переживал бы ни о чём. Процесс не стоил бы и выеденного яйца. Но теперь возникла немного иная ситуация. Не то, чтобы Фукье чего-то боялся... но после того, как к нему накануне зашёл один из членов Комитета Общественного спасения и намекнул, что "процесс должен пройти быстро, гладко и без проволочек и что от его исхода будет зависеть участь и самого Фукье". Услышав это, Фукье стал немного нервничать.
"Дантон слишком популярен в народе, - размышлял он. - Но ничего, я справлюсь. И не таких отправляли на гильотину." От Дантона его мысль перешла к Камиллу Демулену. За последние месяцы, благодаря своей оппозиционной газете, он стал популярен почти также широко. Кроме того... совесть Фукье чуть царапнули коготки... Камилл Демулен приходился ему троюродным братом. И именно ему Фукье - отец семерых детей, искавший работу, написал жалостливое письмо с просьбой о помощи в трудоустройстве. В то время Демулен был секретарем у министра юстиции Дантона. Камилл, разумеется, помог и ходатайствовал за него. Таким образом Фукье-Тенвиль и стал общественным обвинителем революционного трибунала.
"Да и к чёрту Демулена, - подумал он, поправляя перед зеркалом воротник. - Камилл сам виноват. Нечего было лезть на рожон и выступать против нынешнего правительства. Пусть теперь отвечает за всё"
Невольно, ему вспомнился процесс жирондистов и сравнительно недавний суд над бывшей королевой Марией-Антуанеттой. Тогда всё прошло идеально.
"Также будет и в этот раз", - подумал Фукье, застегивая пуговицы на фраке. Одевшись, он оглядел себя в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и взяв со стола необходимые бумаги, вышел из комнаты.
Жил он с женой в небольшой служебной квартире, находившейся в так называемой Серебряной башне. Длинной узкой галереей башня непосредственно соединялась с залом, в котором и происходили заседания теперешнего революционного трибунала.
Раньше, во времена королей, в этом зале располагалась Большая палата парламента. Это была действительно большая комната, а точнее - зал, почти квадратной формы. Четыре его окна выходили направо, во двор. У пустой стены за спинами судей стояли гипсовые бюсты Брута, Марата и Лепелетье. Последние два - революционеры, павшие от рук врагов республики, почти официально были причислены правительством к ликам "республиканских святых". Их гипсовые скульптуры можно было увидеть даже в Опере, театре, а порой и в какой-нибудь кофейне, если её хозяин являлся особенно рьяным республиканцем. Под бюстами на стене висели скрижали закона, обрамленные в красивые витые рамки. Под ними, на одну ступеньку возвышаясь над паркетом зала, стоял длинный стол, накрытый красной скатертью. Там были места председателя революционного трибунала вместе с судьями, а также общественного обвинителя. Слева от стола располагались скамьи, предназначенные для подсудимых. Напротив, у окна, на отдельной скамье было место для присяжных. Далее, в глубине зала, стояли деревянные скамьи для публики. Зал революционного трибунала был весьма большой, и народу могло поместиться довольно много. Именно это обстоятельство и волновало Фукье-Тенвиля больше всего. А последнее время этот самый народ ещё взял моду забираться на подоконники и сидя на них, следить за ходом судебных дел, лузгая семечки. Конечно, это были те любопытные, которым не хватило нормальных мест в общем зале.
***
Фукье специально пришёл раньше, чтобы собраться с мыслями и подготовиться. До начала суда оставалось по меньшей мере минут сорок. Но у входа в революционный трибунал, на улице, уже с раннего утра собралась толпа оживлённых людей.
- Не нравится мне всё это... - буркнул Фукье, раскладывая на столе бумаги.
Эрман, председатель трибунала, поднял на него бесцветные рыбьи глаза.
- Мне тоже, Фукье. Но ничего, если мы будем решительны, думаю, сегодня же всё и закончится.
- Надеюсь, - отозвался Фукье, откинувшись на спинку стула.
Он слегка ослабил воротник и посмотрел на висевший на стене крупный циферблат часов.
- Ну, что там у нас с обвиняемыми? - поинтересовался он.
- Их уже доставили, - отозвался Эрман. - Я думаю, можно начать запускать публику. Но на всех желающих мест всё равно не хватит.
- Да, - ответил Фукье, - я даже не думал, что соберётся столько народа.
- Эй! - крикнул Эрман стоявшим у входа в зал гвардейцам, - открывайте двери, пусть граждане заходят.
***
Мест на всех желающих, конечно же, не хватило. Зал мгновенно заполнился людьми, и гвардейцы стали оттеснять обратно пытающихся зайти.
- Граждане, мест больше нет! - кричали они, но поток людей всё напирал и напирал.
Наконец, гвардейцы с силой оттолкнули лезущих в дверь и захлопнули её перед носом наиболее активных.
В зале часть любопытных, как обычно, расселась на подоконниках. И это были далеко не самые плохие места. По крайней мере, оттуда было всё прекрасно видно и слышно.
Люсиль и Луиза, с раннего утра стоявшие перед входом в трибунал, всё-таки попали в залу, правда, на одну из предпоследних скамеек. Видно было плохо и Люсиль, с колотящимся сердцем, встала на цыпочки, чтобы увидеть Камилла. Арестованных загораживали стоящие по бокам от их скамьи национальные гвардейцы. Люсиль приподнялась ещё чуть повыше.
- Гражданка, ты ж не одна здесь, - услышала она сзади ворчливый голос и, обернувшись, увидела морщинистую старуху с огромной бородавкой на носу и в красном патриотическом колпаке.
- Ты не одна здесь, - повторила ей старуха, - ишь, загородила всё.
- Простите, - пробормотала Люсиль, садясь на место.
Луиза взяла её за руку.
- Потом, когда всё рассядутся и успокоятся, будет видно лучше, - шепнула она, - я тоже так и не могу увидеть Жоржа. Всё заслонили гвардейцы.
Люсиль кивнула, пытаясь сосредоточиться.
- Мне так страшно, Луиза... - прошептала она.
- И мне, милая, - ответила Луиза. - Но надо держаться. Им сейчас тяжелее, чем нам.
- Чёрт побери, я чувствую, сегодня будет жарко, - нарочито весело сказал Дантон.
Все они - он, Камилл, Эро, Лакруа, Филиппо, генерал Вестерман и Фабр д'Эглантин сидели сейчас на жесткой деревянной скамье в зале революционного трибунала.
- Мне знакомо это место, - отозвался Эро, - когда-то я сам заседал в этой зале еще до революции. Тогда она называлась Большой палатой парламента, а я был генеральным прокурором.
Он обвёл глазами зал.
- Как будто ничего и не изменилось.
- Ну вот, - засмеялся Дантон. - А теперь, для разнообразия, ты здесь в другой роли.
Эро только грустно улыбнулся в ответ.
Камилл сидел подавленный. В руке он держал листы с речью в свою защиту.
