Она опять подумала про Тьерсена, чувствуя, как сдавило горло:
- Иначе… можно вообще сойти с ума.
Четыре дня без Жаннет показались Тьерсену страшной вечностью. Еще ему казалось, что он медленно сходит с ума – от постоянной тревоги за нее, изматывающей неопределенности и страха, что, если Жаннет арестована, то неизбежно придут и за ним. Он думал даже переехать на другую квартиру, но почти сразу отбросил эту мысль, все еще надеясь, что девушка вернется. Он почти не спал и не ел, заставляя себя в течение дня проглотить хоть немного хлеба, чтобы оставались какие-то силы. На следующий день после того, как взял отгулы у Журдена, он поехал в предместье Сент-Антуан. Сойдя на улице Поль-Бер, бывший маркиз нащупал в кармане бумажный листок с изображением Жаннет, который он нарисовал накануне, скопировав ее лицо с ее портрета, висевшего над их кроватью.
- Нет, гражданин, такой девушки я здесь не видела, - ответила ему стоявшая на улице пожилая торговка, продающая сушеные овощи и орехи.
Точно также на его расспросы отвечали и другие люди, которым он показывал портрет жены.
- Красивая девчонка, - причмокнул языком плотный мужчина средних лет, разглядывая рисунок, - не… не видал такой, гражданин, - он с некоторым даже сочувствием посмотрел в заросшее, осунувшееся лицо Тьерсена и его покрасневшие от недосыпания глаза, - любовница твоя, что ли?
- Жена, - хриплым голосом ответил Жан-Анри.
- Не, не видал такой, - повторил мужчина, покачав головой. – Да ты не переживай так, гражданин. Судя по портрету, она молоденькая совсем. Видать, свободы захотелось девчонке. Нагуляется и вернется, - он засмеялся, показывая отсутствие переднего зуба и дружески хлопнул Жана-Анри по плечу. А как вернется, уж накажи ее как следует, чертовку.
- Нет… - Тьерсен покачал головой, - она не такая.
- Ну тогда… - его собеседник смолк на мгновение, затем продолжил, - не знаю, что и сказать и где ее искать тебе. Разве что по тюрьмам. Арестованных-то сейчас страсть, как много, - он перешел на тихий шепот, - да ты, гражданин, наверняка и сам все это знаешь.
- Да, - Жан-Анри кивнул, - наслышан.
- Удачи тебе, гражданин! – собеседник пожал ему руку, - да сам осторожнее будь. Если она арестована, не дай Бог, то с родными теперь тоже не церемонятся. Смотри как бы тебе не… это…
Он выразительным жестом провел ребром ладони по горлу.
Тьерсен молча кивнул ему и, спрятав рисунок в карман и подняв воротник, пошел дальше. Несколько часов он бродил по улице Поль-Бер и по соседним улочкам, спрашивая про Жаннет каждого, кого встречал. Все оказалось безрезультатно. Девушку никто не видел.
Вечером, возвращаясь домой, он купил бутыль вина и прикончив ее часа за полтора, лег спать прямо в одежде. Ему приснилось, что Жаннет вернулась, и он обнимает ее.
Проснувшись, Тьерсен провел ладонью по подушке и застонал, когда рука провалилась в пустоту. За окном брезжил рассвет и начинавшийся новый день вызывал у него лишь отвращение и тошноту. Заставив себя подняться, сполоснуть лицо холодной водой и съесть немного засохшего хлеба, Жан-Анри направился на работу.
- Ну что, Серван, нашлась ваша благоверная? – делано бодрым тоном спросил у него Филибер Журден.
Тьерсен в ответ лишь сумрачно покачал головой.
- Выглядите вы паршиво, - Журден не без сочувствия посмотрел на него. – Может быть, вам обратиться в муниципалитет? Туда, где занимаются розыском людей?
- Вы думаете, они этим действительно хорошо и честно занимаются? – Тьерсен растянул губы в какое-то подобие усмешки. – Я не доверяю им.
- Что ж… - Журден вздохнул, - в чем-то я могу вас понять. Однако… не хотелось бы добавлять вам еще тревог, но вы должны это знать. Два дня назад арестовали Пьера Рейналя.
- О... Боже… - совершенно искренне вырвалось у Жана-Анри.
- Да, - Журден грустно посмотрел на него, - арестовали прямо здесь, в нашей церкви во время его очередного выступления. Он призывал людей к вооруженному восстанию, а это… сами понимаете, чем может теперь грозить для него подобное деяние. Наш революционный клуб закрыли. Приходили и ко мне с угрозами и проверками. Перевернули здесь все, рылись в наших описях и бумагах. Заявили, что будут следить за нами теперь особо бдительно. Поэтому, Серван, будьте осторожны.
- Постараюсь, - кивнул Тьерсен.
- Работы сегодня мало, поэтому можете сейчас идти домой, - приглушенным голосом сказал Журден. – И возьмите себя в руки, Серван… на вас смотреть больно.
- Я очень волнуюсь из-за жены, - глухим голосом сказал Тьерсен, отводя взгляд в сторону.
- Я понимаю прекрасно. Но вы должны и о себе думать. Вы же себя совсем загнали… ну, нельзя же так.
- А что теперь с типографией Рейналя? – спросил Жан-Анри. – Она закрыта?
- Да. Опечатана. После ареста Пьера изъяли весь последний тираж его газеты. Старшего печатника, гражданина Бертье, вроде так его зовут, тоже арестовали. Насчет остальных сотрудников не знаю. Но вы, Серван, будьте теперь предельно осторожны.
Тьерсен сжал кулак так сильно, что ногти впились в кожу.
- А… жена Пьера? – неожиданно вырвалось у него, - и Луиза, их дочка… я занимался с девочкой рисованием по просьбе гражданина Рейналя. Не знаете, что с ними?
- Его жена приходила сюда как раз на последнее собрание нашего клуба, - гражданин Журден вздохнул, - при ней и арестовали Пьера. Я видел это собственными глазами. Его увели, но ее пока не тронули.
- Слава Богу! – вырвалось у Тьерсена.
Гражданин Журден посмотрел на него с некоторым удивлением.
- Просто волнуюсь за ее дочку, Луизу, - поспешно ответил Тьерсен, - девочка очень славная. Будет жаль, если она осиротеет.
- Еще бы, - с горечью в голосе отозвался Журден. – Ладно, Андре… идите пока домой. Завтра, пожалуй, можете тоже не приходить. Работы сейчас немного, я управлюсь и один. Отдохните, выспитесь… и черт побери, возьмите себя в руки. Вы совсем расклеились, а так нельзя.
- Благодарю вас, - ответил Тьерсен. – Я постараюсь.
- Мадлен… любимая, - рука мужчины нежно дотронулась до лица молодой женщины.
- Пьер, - она обняла его за шею, и их губы встретились.
– Пьер, я так скучала… И Луиза тоже. Как хорошо, что ты вернулся, - горячо прошептала она.
- Я больше никуда не уйду, - Рейналь снова поцеловал ее в губы.
Мадлен закрыла глаза, отвечая на его поцелуй и ощущая, как сердце переполняет счастье, от которого можно задохнуться.
- Теперь все будет хорошо, моя девочка, - тихо шептал ей Пьер, - вот увидишь. Всё будет…
За окном раздались какие-то крики, ругательства, суматошно залаяла собака… и Мадлен проснулась. Первые несколько секунд она лежала, слушая взволнованный стук своего сердца и глядя в редеющую темноту. Было раннее утро, светало. Одеяло рядом шевельнулось, и молодая женщина протянула руку, погладив по голове спящую рядом дочку. Затем тяжело вздохнула, осознав, что возвращение мужа было всего лишь сном. Пьер сейчас не с ней, а в одной из мрачных и сырых камер тюрьмы Сен-Лазар. Об этом Мадлен сообщили на следующий день после ареста Пьера. Пара гвардейцев явилась в квартиру Рейналя, и поначалу молодая женщина решила, что это пришли за ней.
- Я арестована? – тихо спросила она, стоя в коридоре и обняв Луизу, которая прижалась к ней.
- Пока ордера на твой арест нет, гражданка, - бросил ей один из гвардейцев, грубо отталкивая Мадлен в сторону и бесцеремонно проходя дальше, в комнату.
— Вот ордер на обыск квартиры арестованного Пьера Рейналя, - второй сунул в побледневшее лицо Мадлен какую-то бумажку и столь же быстро убрал, так что она и рассмотреть ее толком не успела.
- У твоего мужа есть рабочий кабинет? Где он? – спросил первый гвардеец, остановившись в коридоре. – Начнем прямо с него, чтобы время зря не тратить.
- Там… - Мадлен махнула рукой в сторону двери, ведущей в кабинет Пьера, и гвардеец, распахнув ее, бодро вломился внутрь.
- Что они ищут, мамочка? – всхлипнула Луиза, посмотрев на Мадлен снизу вверх. Ее большие карие глаза казались сейчас огромными, губы дрожали.
- Я не знаю, милая, - Мадлен провела ладонью по волосам дочки, чувствуя комок, подкативший к горлу и изо всех сил сдерживая слезы, чтобы не напугать Луизу еще больше. – Пойдем пока в твою комнату, подождем там, пока они закончат.
- Хорошо, мамочка, - Луиза кивнула головой и сжала руку матери в своей ладошке.
Обыск продолжался больше часа. Гвардейцы перевернули вверх дном все три комнаты и обшарили даже кухню. Особое внимание они уделили кабинету Пьера, разбросав книги и буквально выпотрошив содержимое ящиков его письменного стола. Мадлен заметила, что целую стопку бумаг, исписанных острым почерком Рейналя, они забрали с собой. Это были черновики его прошлых и будущих статей.
Забрали они и стопку писем, которые Рейналь хранил в отдельном ящичке. Ключа от него не нашли, и гвардеец просто выломал ящик, после чего кинул обширную стопку писем – переписку Пьера с матерью, когда та была еще в Лионе и с его братом Реми – в свою сумку.
— Это же просто письма! – не выдержала Мадлен, которая не удержалась и, оставив Луизу в комнате, незаметно наблюдала за обыском из полуоткрытой двери. – Муж переписывался с матушкой и младшим братом еще до революции. А после – с братом, когда тот ушел добровольцем на фронт защищать республику. Зачем они вам?
- Не вмешивайся, гражданка! – сухо бросил второй гвардеец, выворачивая из книжного шкафа томики книг, быстро пролистывая их и кидая прямо на пол, под ноги.
- Не вмешивайся, - повторил он, обернувшись к Мадлен. – И учти, ордера на твой арест у нас пока нет. Но это пока. Так что помалкивай и иди к своей дочке.
В спальне представители республиканской законности усердствовали чуть меньше, перерыв, правда, всю постель и выкинув из шкафа и комода одежду Мадлен и Рейналя, которая ворохом лежала теперь на полу. Затем они направились в комнату Луизы.
— Это спальня ребенка, - тихо, но твердо проговорила Мадлен, загораживая им путь, - что вы хотите там найти?
- С дороги, гражданка! – рявкнул гвардеец, больно схватив молодую женщину за плечо и отталкивая в сторону. – Если там ничего контрреволюционного нет, тогда чего ж ты так боишься?
Они вломились в комнату, и Луиза, тихо сидевшая на кровати, испуганно вскочила с нее.
- Лу, милая, иди сюда! – воскликнула Мадлен, и девочка подбежала к ней, уткнувшись лицом в подол ее юбки. Ее плечи вздрагивали.
- Прошу вас… будьте осторожнее, - проговорила Мадлен, обращаясь к представителям республиканской законности, увлеченно роющимся в выдвинутом ящике небольшого письменного стола. – Там рисунки моей дочери и карандаши.
- Я и вижу, что рисунки… - протянул один из гвардейцев, рассматривая рисунок Луизы, на котором был нарисован ангел, — это что, взаправду она нарисовала? – он недоверчиво взглянул на девочку, прижавшуюся к матери.
- Да, - Мадлен кивнула.
- А хорошо нарисовано! – гвардеец причмокнул языком, словно даже с каким-то одобрением.
- Ладно, Жан-Поль, - он обернулся к своему напарнику, - тут действительно, кроме детских рисунков, да детской одежды ничего нет.
Спустя минут двадцать, обшарив ещё и кухню, они наконец ушли. А Мадлен, бледная, со слезами на глазах, прошла в спальню и встала на колени перед большим деревянным распятием, висевшим в углу.
- Господи Боже, великий и милосердный, - тихо шептали ее губы, - спаси Пьера, моего мужа. Молю тебя, не дай ему погибнуть. Пусть он вернется ко мне.
Она повторяла и повторяла эти слова, а по ее бледному лицу текли слезы. Мадлен не сразу заметила, что рядом стоит Луиза и, глядя на распятие и молитвенно сложив перед собой ладошки, тоже шепчет что-то, тихо и очень сосредоточенно. Они так и молились обе, минут десять, пока большие напольные часы, стоявшие в спальне, не пробили громко семь часов вечера. Мадлен вздрогнула, словно очнувшись и только сейчас заметила стоявшую рядом дочку.
- Мамочка, - Луиза обняла ее, - я просила Бога… он ведь такой добрый и милосердный… просила, чтобы дядя Пьер вернулся. Он ведь вернется к нам, правда?
- Да, Лу… да, моя милая, он вернется, - Мадлен погладила дочь по голове и закусила губы, чтобы не разрыдаться.
Жаннет не без сожаления замечала, что состояние Доминика Грасси резко ухудшилось. Плохие тюремные условия усугубили чахотку. Все чаще его грудь разрывали приступы страшного кашля, во время которых он прижимал к губам окровавленный платок. Когда Грасси ложился на матрац, его мучило удушье, поэтому спать он теперь предпочитал сидя, прислонившись спиной к сырой каменной стене.
- Интересно, что меня убьет раньше, чертова чахотка или гильотина, - грустно улыбнулся он Жаннет, когда, как-то под утро она проснулась от очередного приступа его кашля.
- Неужели нет никакой надежды, Доминик? – спросила она, скорее из вежливости, поскольку сама понимала, что взяться надежде неоткуда.
- Откуда? – на бледных, с синевой губах Грасси вновь появилась слабая улыбка. – Знаете, Жаннет, я теперь часто вспоминаю, как умерла Софи… это было ужасно. Я сидел у ее постели и… ей не хватало воздуха. «Дышать… не могу дышать. Воздуха! Откройте окна!» - бессвязно повторяла она в тот свой последний день… хотя, все окна и так были открыты. Был ясный летний день. Ее губы совсем посинели. Софи так сильно вцепилась в мою руку, что расцарапала ее до крови. А я… я сидел рядом и не знал, чем облегчить страдания своей сестренки. Что я мог сделать? Только быть рядом с ней. Матушка рыдала в соседней комнате и боялась подойти к ней, рядом с Софи был только я один. Вечером ее не стало. Она так и умерла… на моих глазах.
— Это все так ужасно… - отозвалась Жаннет, облизнув пересохшие губы. - Царствие небесное вашей бедной сестре.
Она вспомнила, как умерла ее мать… как же похоже все это было… и почувствовала слезы на глазах.
- Поэтому… раз мне все равно предстоит довольно скоро покинуть этот мир, - продолжил Грасси после краткой паузы, - я предпочел бы, чтобы это было не столь мучительно, как смерть Софи. Не хочу задохнуться, как рыба, вытащенная из реки и брошенная на горячий песок. А гильотина – одно из наиболее гуманных способов казни, как уверяют депутаты нашего «прекрасного» Конвента. Легкий ветерок падающего ножа в районе затылка и шеи… и все. Больше ты ничего не чувствуешь. Больше тебя нет.
Его слова звучали печально, но почти искренне. Словно он сам в это верил.
Жаннет провела ладонью по животу и почувствовала, как по лицу побежали слезы. Она была рада полумраку, царящему в камере, Доминик Грасси не мог видеть их видеть.
Два раза в неделю арестанты тюрьмы Ла Форс имели право на получасовые прогулки, проходившие в небольшом внутреннем дворике. Его окружали серые каменные стены, лишь с одной стороны был узкий проход, за которым, если подойти к нему вплотную, виднелся кусок тюремной ограды, а за ней, если приглядеться, можно было увидеть кусочек парижской улицы. Кусочек прежней свободной жизни. В первую свою прогулку, Жаннет подошла к проходу и стала жадно смотреть на видневшуюся вдали, за ним, тюремную решетку. И за нее, вдаль… Она думала про Тьерсена… где он сейчас и что делает. С одной стороны, ее угнетало, что она так и не могла сообщить ему, где находится. А с другой… ещё страшнее для девушки было бы знать, что его тоже арестовали. Из-за нее. «Пусть уж лучше погибну я одна», - подумала Жаннет, закусив губы.
- Иначе… можно вообще сойти с ума.
Глава 31
Четыре дня без Жаннет показались Тьерсену страшной вечностью. Еще ему казалось, что он медленно сходит с ума – от постоянной тревоги за нее, изматывающей неопределенности и страха, что, если Жаннет арестована, то неизбежно придут и за ним. Он думал даже переехать на другую квартиру, но почти сразу отбросил эту мысль, все еще надеясь, что девушка вернется. Он почти не спал и не ел, заставляя себя в течение дня проглотить хоть немного хлеба, чтобы оставались какие-то силы. На следующий день после того, как взял отгулы у Журдена, он поехал в предместье Сент-Антуан. Сойдя на улице Поль-Бер, бывший маркиз нащупал в кармане бумажный листок с изображением Жаннет, который он нарисовал накануне, скопировав ее лицо с ее портрета, висевшего над их кроватью.
- Нет, гражданин, такой девушки я здесь не видела, - ответила ему стоявшая на улице пожилая торговка, продающая сушеные овощи и орехи.
Точно также на его расспросы отвечали и другие люди, которым он показывал портрет жены.
- Красивая девчонка, - причмокнул языком плотный мужчина средних лет, разглядывая рисунок, - не… не видал такой, гражданин, - он с некоторым даже сочувствием посмотрел в заросшее, осунувшееся лицо Тьерсена и его покрасневшие от недосыпания глаза, - любовница твоя, что ли?
- Жена, - хриплым голосом ответил Жан-Анри.
- Не, не видал такой, - повторил мужчина, покачав головой. – Да ты не переживай так, гражданин. Судя по портрету, она молоденькая совсем. Видать, свободы захотелось девчонке. Нагуляется и вернется, - он засмеялся, показывая отсутствие переднего зуба и дружески хлопнул Жана-Анри по плечу. А как вернется, уж накажи ее как следует, чертовку.
- Нет… - Тьерсен покачал головой, - она не такая.
- Ну тогда… - его собеседник смолк на мгновение, затем продолжил, - не знаю, что и сказать и где ее искать тебе. Разве что по тюрьмам. Арестованных-то сейчас страсть, как много, - он перешел на тихий шепот, - да ты, гражданин, наверняка и сам все это знаешь.
- Да, - Жан-Анри кивнул, - наслышан.
- Удачи тебе, гражданин! – собеседник пожал ему руку, - да сам осторожнее будь. Если она арестована, не дай Бог, то с родными теперь тоже не церемонятся. Смотри как бы тебе не… это…
Он выразительным жестом провел ребром ладони по горлу.
Тьерсен молча кивнул ему и, спрятав рисунок в карман и подняв воротник, пошел дальше. Несколько часов он бродил по улице Поль-Бер и по соседним улочкам, спрашивая про Жаннет каждого, кого встречал. Все оказалось безрезультатно. Девушку никто не видел.
Вечером, возвращаясь домой, он купил бутыль вина и прикончив ее часа за полтора, лег спать прямо в одежде. Ему приснилось, что Жаннет вернулась, и он обнимает ее.
Проснувшись, Тьерсен провел ладонью по подушке и застонал, когда рука провалилась в пустоту. За окном брезжил рассвет и начинавшийся новый день вызывал у него лишь отвращение и тошноту. Заставив себя подняться, сполоснуть лицо холодной водой и съесть немного засохшего хлеба, Жан-Анри направился на работу.
- Ну что, Серван, нашлась ваша благоверная? – делано бодрым тоном спросил у него Филибер Журден.
Тьерсен в ответ лишь сумрачно покачал головой.
- Выглядите вы паршиво, - Журден не без сочувствия посмотрел на него. – Может быть, вам обратиться в муниципалитет? Туда, где занимаются розыском людей?
- Вы думаете, они этим действительно хорошо и честно занимаются? – Тьерсен растянул губы в какое-то подобие усмешки. – Я не доверяю им.
- Что ж… - Журден вздохнул, - в чем-то я могу вас понять. Однако… не хотелось бы добавлять вам еще тревог, но вы должны это знать. Два дня назад арестовали Пьера Рейналя.
- О... Боже… - совершенно искренне вырвалось у Жана-Анри.
- Да, - Журден грустно посмотрел на него, - арестовали прямо здесь, в нашей церкви во время его очередного выступления. Он призывал людей к вооруженному восстанию, а это… сами понимаете, чем может теперь грозить для него подобное деяние. Наш революционный клуб закрыли. Приходили и ко мне с угрозами и проверками. Перевернули здесь все, рылись в наших описях и бумагах. Заявили, что будут следить за нами теперь особо бдительно. Поэтому, Серван, будьте осторожны.
- Постараюсь, - кивнул Тьерсен.
- Работы сегодня мало, поэтому можете сейчас идти домой, - приглушенным голосом сказал Журден. – И возьмите себя в руки, Серван… на вас смотреть больно.
- Я очень волнуюсь из-за жены, - глухим голосом сказал Тьерсен, отводя взгляд в сторону.
- Я понимаю прекрасно. Но вы должны и о себе думать. Вы же себя совсем загнали… ну, нельзя же так.
- А что теперь с типографией Рейналя? – спросил Жан-Анри. – Она закрыта?
- Да. Опечатана. После ареста Пьера изъяли весь последний тираж его газеты. Старшего печатника, гражданина Бертье, вроде так его зовут, тоже арестовали. Насчет остальных сотрудников не знаю. Но вы, Серван, будьте теперь предельно осторожны.
Тьерсен сжал кулак так сильно, что ногти впились в кожу.
- А… жена Пьера? – неожиданно вырвалось у него, - и Луиза, их дочка… я занимался с девочкой рисованием по просьбе гражданина Рейналя. Не знаете, что с ними?
- Его жена приходила сюда как раз на последнее собрание нашего клуба, - гражданин Журден вздохнул, - при ней и арестовали Пьера. Я видел это собственными глазами. Его увели, но ее пока не тронули.
- Слава Богу! – вырвалось у Тьерсена.
Гражданин Журден посмотрел на него с некоторым удивлением.
- Просто волнуюсь за ее дочку, Луизу, - поспешно ответил Тьерсен, - девочка очень славная. Будет жаль, если она осиротеет.
- Еще бы, - с горечью в голосе отозвался Журден. – Ладно, Андре… идите пока домой. Завтра, пожалуй, можете тоже не приходить. Работы сейчас немного, я управлюсь и один. Отдохните, выспитесь… и черт побери, возьмите себя в руки. Вы совсем расклеились, а так нельзя.
- Благодарю вас, - ответил Тьерсен. – Я постараюсь.
***
- Мадлен… любимая, - рука мужчины нежно дотронулась до лица молодой женщины.
- Пьер, - она обняла его за шею, и их губы встретились.
– Пьер, я так скучала… И Луиза тоже. Как хорошо, что ты вернулся, - горячо прошептала она.
- Я больше никуда не уйду, - Рейналь снова поцеловал ее в губы.
Мадлен закрыла глаза, отвечая на его поцелуй и ощущая, как сердце переполняет счастье, от которого можно задохнуться.
- Теперь все будет хорошо, моя девочка, - тихо шептал ей Пьер, - вот увидишь. Всё будет…
За окном раздались какие-то крики, ругательства, суматошно залаяла собака… и Мадлен проснулась. Первые несколько секунд она лежала, слушая взволнованный стук своего сердца и глядя в редеющую темноту. Было раннее утро, светало. Одеяло рядом шевельнулось, и молодая женщина протянула руку, погладив по голове спящую рядом дочку. Затем тяжело вздохнула, осознав, что возвращение мужа было всего лишь сном. Пьер сейчас не с ней, а в одной из мрачных и сырых камер тюрьмы Сен-Лазар. Об этом Мадлен сообщили на следующий день после ареста Пьера. Пара гвардейцев явилась в квартиру Рейналя, и поначалу молодая женщина решила, что это пришли за ней.
- Я арестована? – тихо спросила она, стоя в коридоре и обняв Луизу, которая прижалась к ней.
- Пока ордера на твой арест нет, гражданка, - бросил ей один из гвардейцев, грубо отталкивая Мадлен в сторону и бесцеремонно проходя дальше, в комнату.
— Вот ордер на обыск квартиры арестованного Пьера Рейналя, - второй сунул в побледневшее лицо Мадлен какую-то бумажку и столь же быстро убрал, так что она и рассмотреть ее толком не успела.
- У твоего мужа есть рабочий кабинет? Где он? – спросил первый гвардеец, остановившись в коридоре. – Начнем прямо с него, чтобы время зря не тратить.
- Там… - Мадлен махнула рукой в сторону двери, ведущей в кабинет Пьера, и гвардеец, распахнув ее, бодро вломился внутрь.
- Что они ищут, мамочка? – всхлипнула Луиза, посмотрев на Мадлен снизу вверх. Ее большие карие глаза казались сейчас огромными, губы дрожали.
- Я не знаю, милая, - Мадлен провела ладонью по волосам дочки, чувствуя комок, подкативший к горлу и изо всех сил сдерживая слезы, чтобы не напугать Луизу еще больше. – Пойдем пока в твою комнату, подождем там, пока они закончат.
- Хорошо, мамочка, - Луиза кивнула головой и сжала руку матери в своей ладошке.
Обыск продолжался больше часа. Гвардейцы перевернули вверх дном все три комнаты и обшарили даже кухню. Особое внимание они уделили кабинету Пьера, разбросав книги и буквально выпотрошив содержимое ящиков его письменного стола. Мадлен заметила, что целую стопку бумаг, исписанных острым почерком Рейналя, они забрали с собой. Это были черновики его прошлых и будущих статей.
Забрали они и стопку писем, которые Рейналь хранил в отдельном ящичке. Ключа от него не нашли, и гвардеец просто выломал ящик, после чего кинул обширную стопку писем – переписку Пьера с матерью, когда та была еще в Лионе и с его братом Реми – в свою сумку.
— Это же просто письма! – не выдержала Мадлен, которая не удержалась и, оставив Луизу в комнате, незаметно наблюдала за обыском из полуоткрытой двери. – Муж переписывался с матушкой и младшим братом еще до революции. А после – с братом, когда тот ушел добровольцем на фронт защищать республику. Зачем они вам?
- Не вмешивайся, гражданка! – сухо бросил второй гвардеец, выворачивая из книжного шкафа томики книг, быстро пролистывая их и кидая прямо на пол, под ноги.
- Не вмешивайся, - повторил он, обернувшись к Мадлен. – И учти, ордера на твой арест у нас пока нет. Но это пока. Так что помалкивай и иди к своей дочке.
В спальне представители республиканской законности усердствовали чуть меньше, перерыв, правда, всю постель и выкинув из шкафа и комода одежду Мадлен и Рейналя, которая ворохом лежала теперь на полу. Затем они направились в комнату Луизы.
— Это спальня ребенка, - тихо, но твердо проговорила Мадлен, загораживая им путь, - что вы хотите там найти?
- С дороги, гражданка! – рявкнул гвардеец, больно схватив молодую женщину за плечо и отталкивая в сторону. – Если там ничего контрреволюционного нет, тогда чего ж ты так боишься?
Они вломились в комнату, и Луиза, тихо сидевшая на кровати, испуганно вскочила с нее.
- Лу, милая, иди сюда! – воскликнула Мадлен, и девочка подбежала к ней, уткнувшись лицом в подол ее юбки. Ее плечи вздрагивали.
- Прошу вас… будьте осторожнее, - проговорила Мадлен, обращаясь к представителям республиканской законности, увлеченно роющимся в выдвинутом ящике небольшого письменного стола. – Там рисунки моей дочери и карандаши.
- Я и вижу, что рисунки… - протянул один из гвардейцев, рассматривая рисунок Луизы, на котором был нарисован ангел, — это что, взаправду она нарисовала? – он недоверчиво взглянул на девочку, прижавшуюся к матери.
- Да, - Мадлен кивнула.
- А хорошо нарисовано! – гвардеец причмокнул языком, словно даже с каким-то одобрением.
- Ладно, Жан-Поль, - он обернулся к своему напарнику, - тут действительно, кроме детских рисунков, да детской одежды ничего нет.
Спустя минут двадцать, обшарив ещё и кухню, они наконец ушли. А Мадлен, бледная, со слезами на глазах, прошла в спальню и встала на колени перед большим деревянным распятием, висевшим в углу.
- Господи Боже, великий и милосердный, - тихо шептали ее губы, - спаси Пьера, моего мужа. Молю тебя, не дай ему погибнуть. Пусть он вернется ко мне.
Она повторяла и повторяла эти слова, а по ее бледному лицу текли слезы. Мадлен не сразу заметила, что рядом стоит Луиза и, глядя на распятие и молитвенно сложив перед собой ладошки, тоже шепчет что-то, тихо и очень сосредоточенно. Они так и молились обе, минут десять, пока большие напольные часы, стоявшие в спальне, не пробили громко семь часов вечера. Мадлен вздрогнула, словно очнувшись и только сейчас заметила стоявшую рядом дочку.
- Мамочка, - Луиза обняла ее, - я просила Бога… он ведь такой добрый и милосердный… просила, чтобы дядя Пьер вернулся. Он ведь вернется к нам, правда?
- Да, Лу… да, моя милая, он вернется, - Мадлен погладила дочь по голове и закусила губы, чтобы не разрыдаться.
***
Жаннет не без сожаления замечала, что состояние Доминика Грасси резко ухудшилось. Плохие тюремные условия усугубили чахотку. Все чаще его грудь разрывали приступы страшного кашля, во время которых он прижимал к губам окровавленный платок. Когда Грасси ложился на матрац, его мучило удушье, поэтому спать он теперь предпочитал сидя, прислонившись спиной к сырой каменной стене.
- Интересно, что меня убьет раньше, чертова чахотка или гильотина, - грустно улыбнулся он Жаннет, когда, как-то под утро она проснулась от очередного приступа его кашля.
- Неужели нет никакой надежды, Доминик? – спросила она, скорее из вежливости, поскольку сама понимала, что взяться надежде неоткуда.
- Откуда? – на бледных, с синевой губах Грасси вновь появилась слабая улыбка. – Знаете, Жаннет, я теперь часто вспоминаю, как умерла Софи… это было ужасно. Я сидел у ее постели и… ей не хватало воздуха. «Дышать… не могу дышать. Воздуха! Откройте окна!» - бессвязно повторяла она в тот свой последний день… хотя, все окна и так были открыты. Был ясный летний день. Ее губы совсем посинели. Софи так сильно вцепилась в мою руку, что расцарапала ее до крови. А я… я сидел рядом и не знал, чем облегчить страдания своей сестренки. Что я мог сделать? Только быть рядом с ней. Матушка рыдала в соседней комнате и боялась подойти к ней, рядом с Софи был только я один. Вечером ее не стало. Она так и умерла… на моих глазах.
— Это все так ужасно… - отозвалась Жаннет, облизнув пересохшие губы. - Царствие небесное вашей бедной сестре.
Она вспомнила, как умерла ее мать… как же похоже все это было… и почувствовала слезы на глазах.
- Поэтому… раз мне все равно предстоит довольно скоро покинуть этот мир, - продолжил Грасси после краткой паузы, - я предпочел бы, чтобы это было не столь мучительно, как смерть Софи. Не хочу задохнуться, как рыба, вытащенная из реки и брошенная на горячий песок. А гильотина – одно из наиболее гуманных способов казни, как уверяют депутаты нашего «прекрасного» Конвента. Легкий ветерок падающего ножа в районе затылка и шеи… и все. Больше ты ничего не чувствуешь. Больше тебя нет.
Его слова звучали печально, но почти искренне. Словно он сам в это верил.
Жаннет провела ладонью по животу и почувствовала, как по лицу побежали слезы. Она была рада полумраку, царящему в камере, Доминик Грасси не мог видеть их видеть.
Два раза в неделю арестанты тюрьмы Ла Форс имели право на получасовые прогулки, проходившие в небольшом внутреннем дворике. Его окружали серые каменные стены, лишь с одной стороны был узкий проход, за которым, если подойти к нему вплотную, виднелся кусок тюремной ограды, а за ней, если приглядеться, можно было увидеть кусочек парижской улицы. Кусочек прежней свободной жизни. В первую свою прогулку, Жаннет подошла к проходу и стала жадно смотреть на видневшуюся вдали, за ним, тюремную решетку. И за нее, вдаль… Она думала про Тьерсена… где он сейчас и что делает. С одной стороны, ее угнетало, что она так и не могла сообщить ему, где находится. А с другой… ещё страшнее для девушки было бы знать, что его тоже арестовали. Из-за нее. «Пусть уж лучше погибну я одна», - подумала Жаннет, закусив губы.
