Конечно, иногда и сквозь пальцы пролетали песчинки снарядов, но всё же с приходом помощи от соседей им стало жить немного лучше, чуточку спокойнее. Дети, особенно подростки, уже чаще выходили на прогулки, и чаще ходили в школу. Временами у людей закрадывалась мысль, что вот-вот всё кончится и они начнут новую жизнь. Многие жители могли уехать давно, но уехали единицы. Люди умудрялись даже высаживать огороды, ухаживали за клумбами около своих домов. Такая обстановка не разрушила веру людей в лучшее, доброе, красивое.
Оксанка была освобождена от домашних обязанностей, когда Гриша с Галей начали жить вместе. Она дни напролёт гуляла на улице лишь бы не оставаться с Гришей в одном помещении. Ей казалось, что так будет легче всем. Но домой ей всё же приходилось возвращаться. Чем дольше она не бывала дома, тем сложнее ей было потом. Девичье сердце разрывалось при виде счастливой мамы. Когда Гриша обнимал и целовал маму, она представляла себя на её месте. Оксана сама ждала того дня, когда эти чувства пройдут, но они только усиливались день ото дня. Она мечтала встретить другого парня, может быть даже солдата. С подругами она часто бывала у госпиталей в надежде встретить такого же, как Григорий, но так никого и не встретила. Поэтому твёрдо решила уехать из дома, не сказав ничего маме. Одного ей только не хотелось: потерять сестру.
Вера почти целый год восстанавливалась после ранения. Если бы не Григорий, она бы так не получила заветный протез. Он попросил своего начальника, и Вера стала ходить на двух ногах, одна из которых была железно пластиковая. Лицо её было обезображено: часть щеки и подбородка отсутствовала. Руку сумели пришить, и под одеждой не было видно всех её шрамов. Вере повезло выжить, но как ей дальше жить с этим. Об этом пока что никто не думал. Гриша сильно любил Веру, может быть, даже больше, чем Галю. Будто чувствовал какую-то неведомую ему ответственность за этого ребёнка. Для него она была самой красивой. Григорий часто называл её «одуванчиком». Именно эти цветочки так любила Вера, постоянно собирая их и плетя из них веночки и колечки. Оксанка её научила этому, даже не подозревая, чем может обернуться эта страсть к обычным сорнякам.
- Галь! – продолжил уговаривать Григорий – Галь, мне нужно сходить в штаб! Я знаю, что неспроста они мне позвонили! Нужно сходить! Одна нога здесь, другая – там. Я мигом вернусь, лишь узнаю, что им от меня нужно. Только спрошу, слово офицера!
- Зачем тебе форма тогда? Ты можешь сходить и в обычной одежде! – воскликнула Галина.
- Ну как в обычной? Я же офицер! Я в штаб иду! Не положено так! – немного возмутившись, произнёс он.
- Тогда иди помойся, побрейся! Я тебе ещё кантик подравняю! – Галина уже с улыбкой потрепала его по затылку.
- Ну вот это я думаю необязательно! – рассмеялся Гриша, вставая с корточек, - Я правда только узнаю и обратно домой! Где вещи?
- В чулане на нижней полке посмотри.
- Вот где бы я не стал искать вещи, так это среди банок с компотом и солёными огурцами! Ну ты даёшь! – цокнул Гриша, ухмыльнувшись.
Он солгал Галине, что не знает зачем его вызывают в штаб. И форму он искал не просто так. Из всех сообщений на телефоне он оставил только то, которое можно было показать Гале, не расстроив её. Под предлогом явки в штаб скрывалась более сложная задача: командировка в Мариуполь.
Декабрь в Мариуполе выдался достаточно тёплым. Влажный воздух стал более мягким и приятным. Николай сидел на лавочке погружённый всеми мыслями в смартфон. Они жадно считывал информацию с новостных каналов в интернете, ни отрываясь от чтения ни на секунду, и игнорировал приходящие на телефон сообщения от родственников. Последнее из них гласило: «Коленька! Мы с дядей продали твою квартиру!». Он встрепенулся и тут же начал писать ответ: «Хорошо! Когда деньги сможете выслать? Я в Мариуполе! Номер телефона привязан к карте, если что. Если получится лучше перевести так». Улыбнувшись, Николай щёлкнул кнопку блокировки на телефоне и убрал его в карман. Он уже почти восемь лет, как уехал из родного города, поэтому он очень обрадовался продаже квартиры родителей, так сказать внезапное наследство. Там, в Одессе, он не смог остаться. Там ему всё напоминало о той страшной трагедии. Он даже не смог прийти на похороны. Его обуревали такие эмоции, что он впадал в ступор: его мозг не мог управлять телом. В больнице ему так и не смогли объяснить, как это лечится, но посоветовали съездить куда-нибудь подальше, чтобы отвлечься. Ему прекрасно было понятно, что ни о каком морском училище теперь речи быть не может. И он поехал куда глаза глядят, но уже на вокзале, встретив Андрея, он точно узнал куда он поедет. Андрей ему предложил поехать в частную военную компанию. Сказал, что там берут всех и обучают военному делу, а потом распределяют по всему миру, что можно было оказаться даже в Америке или Англии. Андрей подобрал ключи к его сердцу и его желаниям. Правда, Коля спустя годы так и не стал богаче.
- Ну что ты, Коль! Ты ещё сомневаешься? Тебе нужно поехать туда, оттуда в любое училище потом возьмут. Да хоть во «французский легион», хоть в «морские котики». Весь мир увидишь. Единственное, что только в Россию не попасть. Там эти ребята на плохом счету. Их сразу сажают в тюрьму, если находят. Да и что там смотреть? Делать там нечего. Наша дорога в Америку. Там и заработки в разы больше и жизнь лучше. По крайней мере все так говорят. Старшие уже были в Англии и в Германии. Приехали оттуда такие все на пафосе, сразу машины новые купили. «Мыкола», говорят, вообще домик купил где-то на берегу в Испании. Мы тоже так сможем.
Коля стоял и впитывал каждое слово Андрея. Он уже представлял, как его принимают в эту организацию: он в парадной форме строевым шагом подходит к офицеру, читает слова присяги… В действительности же всё выглядело намного прозаичнее: они с другом приехали в Мариуполь и сразу попали на непонятную грязную квартиру, где им провели собеседование сотрудники госбезопасности. Андрея приняли сразу, а вот с Колей беседовали долго, особенно подробно у него расспрашивали про родителей: кто они, откуда, как оказались в Доме Профсоюзов? Относились к нему с опаской они, именно, потому что эти люди и устроили весь этот беспредел. Особенное психологическое воздействие на него оказывал невысокий крепкий голубоглазый парень с хитрым прищуром в иностранной военной форме с шевронами с изображением осьминога из комиксов. В его глазах вспыхнула ненависть, когда он узнал, что у Николая родители погибли в Одессе. Но он зашёл с другого:
- Значит, родаки у тебя подохли в пожаре? Как думаешь, кто их сжёг?
- Я не знаю. Думаю, что «металлисты».
- А с чего ты так решил? Ты прямо видел, что это были они? Я слышал от друзей, что там на крыше стояли с коктейлями и кидали через выходы их, а потом закрыли эти выходы и спустились по пожарной лестнице, где их и избивали за это одесситы. Нет? Не так? Говорили ещё, что у тех же людей нашли российские паспорта и на них были нашивки с этой проклятой ленточкой.
- Ну да я видел их ещё на площади. Ещё до того, как мы дошли до этого Дома. Ещё я видел, как передо мной пристрели Русика, ну, с моей же школы, прямо в шаге от меня. Я, когда это увидел, сразу посмотрел на крышу ТЦ. Там стояли люди с георгиевскими ленточками и стреляли по толпе сверху.
- Ты думаешь «металлисты» носят такие знаки? Харьковчане также ненавидят всё русское, - с гордостью произнёс человек с позывным «Перец», смакуя свою ложь и то, что у них получилось изобразить будто бы русские и виноваты в пожаре. Люди в этой квартире принципиально не называли друг друга по именам, только клички или позывные.
- У меня есть далёкие родственники в Харькове, - проговорился Коля, - они тоже были на таком же мероприятии. Но их там никто не поджигал. Они даже украинского не знают. Думаю, всё-таки, не все не любят там русских.
«Перец» внимательно слушал Николая, презрительно прикрывая глаза. Он уже представлял, как ставит на колени всех этих непатриотов, стреляя им по коленям из пистолета. Кровавые расправы были в его вкусе и, желательно, чтобы это были беспомощные люди, не оказывающие сопротивления, или пленные солдаты-дончане, которых вообще было ему не жалко.
- Так ты говоришь есть там такие же? Значит скоро и там может что-то подобное случиться, как думаешь? В Донецке и Луганске они без боя захватили власть, отжали Крым. Наш Крым, слышишь. Мы за новую страну выступаем. За целую страну. Не разграбленную и поделенную на куски. Никому не хотим ничего отдавать, ни пяди земли, ни куска хлеба. А эти тянут нас обратно в СССР, воруют из казны. Они душат самое начало в нас, понимаешь. Мы бы давно могли жить, как европейцы. Путешествовать по всему миру, нести им свои ценности, свою культуру. А как нам это сделать, когда нас постоянно тащат назад, смеются над нашей страной, издеваются, говоря, что такой страны вообще никогда не существовало? А? Ты бы мог сейчас собраться и уехать в Париж, например. Потому что мог бы, просто так безо всяких там сложностей с визами. Захотел и остался жить где-нибудь в Италии, в Риме, прямо напротив Колизея. А захотел и вернулся бы в Одессу. У тебя не было бы границ. А что нам говорят наши старые пердуны? «Мы должны оставаться друзьями с Россией!» - они твердят это уже двадцать лет или и того больше. Зачем нам это рабство? Теперь они решили забрать наши земли до кучи. Не удивлюсь, если завтра они введут войска на наши территории и всех нас перебьют за то, что мы хотим быть свободными! – выдал пламенную речь «Перец», чтобы все в квартире это услышали. Все его доводы о «свободной стране» сводились лишь к тому, что в этой свободе будет больше возможностей для путешествий. Как будто до этого они были ограничены в этом. Коля вспомнил своих родителей, как они ему рассказывали про Кишинёв и Таллин, где побывали ещё студентами, но жить-то там они не остались. Противоречивая тирада «Перца» вызвала внутри Николая смешанные чувства: с одной стороны, он был и прав в чём-то, с другой стороны, разве это так строится новая страна, если все из неё уедут жить в Париж, кто останется здесь. Коля задумчиво молчал, он понимал, что ему нужно сейчас принимать самое ответственное решение в его жизни – остаться с ними или уйти. Хотя навряд ли его просто так отпустят с миром. Он понимал, что попадает в капкан. Некоторые факты, о которых говорил «Перец» действительно имели место быть. Он воочию видел тех самых людей с оружием в руках, стреляющих с крыши по фанатам; он сам видел тех же самых людей на крыше Дома Профсоюзов, кидающихся зажжёнными коктейлями по толпе перед зданием. Ему трудно было отрицать это. Трудно было отрицать и то, что у них были оранжево-чёрные повязки на руках. Под влиянием собеседника он сделал свой выбор: он стал тем, кем даже и никогда не думал – он стал нацистом и возненавидел всё русское. Его завербовали и каждый день промывали мозги пропагандой в течение полугода. Его и вправду обучили стрелять и делать самостоятельно взрывные устройства, минировать и разминировать, но в условиях современной войны этого было недостаточно. Именно поэтому его направили в Польшу для обучения на оператора беспилотных систем. На американской базе он учился ведению боя в условиях городских застроек. Коля имел определённые успехи в этом деле. Благодаря своим кураторам из Мариуполя, он впервые попал на линию фронта в качестве наблюдателя на дроне. В окрестностях Донецка его маленькая группа обнаружила и уничтожила около пятидесяти человек. С почётом их встречали в расположении части. До утра пели песни и ликовали, восхваляя приспешников нацизма украинского происхождения. Коля сильно изменился после зарубежных командировок. Идеи о том, что они потомки тех самых нацистов, которых они самостоятельно возвели в ранг героев, постоянно звучали во всех интернет-ресурсах и на телевидении. Несмотря на некоторые несостыковки в истории, «угнетённые русскими украинцы» пытались доказать, что белое – это чёрное. Его человечность, воспитанная с пелёнок родителями, улетучивалась. Он пытался выжечь ненавистью память о том, что где-то в душе он – русский. Стал чаще говорить на украинском языке. Проходил специальные курсы, когда обучался во Львове. Но так до конца и не смог перебороть русский язык и говорил на каком-то смешанном русско-украинском диалекте, вставляя через слово то русский, то украинский. Однако, это никак не сказывалось на его службе. Большинство кураторов и начальников, не стесняясь говорили на русском. Лишь выступая перед большим количеством военнослужащих они говорили на украинском. Дабы не упасть в грязь лицом в борьбе за самостоятельность. И в то же время многие из них рьяно изучали английский язык. «Американская мечта» захватила умы многих. Особенно, когда из-за бугра начались поставки нового вооружения и техники. Вера в то, что они делают правое дело, подкреплялась ещё и зарубежными политиками. Всё началось ещё на Майдане. Провизию, привезённую иностранными компаниями в поддержку свержения власти, с дьявольской улыбкой раздавали на главной площади страны. Это был не запретный плод с райского дерева, это был акт продажи души дьяволу. Хотя можно трактовать и так, и так.
Николай находился в Мариуполе уже два месяца безвылазно. Так решили его руководители. Это было наказание за невыполненный приказ. В один из дней он должен был навести артиллерию на жилой дом Донецка, якобы там прятались солдаты ополчения. Николай профессионально вычислил точку обстрела, но в последний момент увидел маленьких детей, гуляющих рядом с этим местом, и дал другие координаты, молниеносно сообразив, что все погибнут. Что-то доброе проснулось в нём. Да, он ненавидел противника; да, он был готов на многое; да, он почти победил в себе всё светлое. Но он не подписывался на убийства детей. Именно так он и написал в своём рапорте. «Перец» улыбнулся, как он умел: с ненавистью и неистовой злостью.
- Ты думаешь это их спасёт? Они вырастут и начнут убивать наших детей. Всё равно в следующий раз мы бахнем по ним. Специально. Нарочно, даже если там никого, кроме них не будет. Чтобы они никогда не выросли. У тебя сейчас нет детей пока, ты не можешь думать о жизни своих детей, напрямую зависящих от этих маленьких тварей! – глядя прямо в глаза Николаю прокричал «Перец», прожигая его своим гневом насквозь.
- Ты пожалел сейчас их, а завтра они приедут в Одессу и будут поджигать наши дома. Сколько детей там погибнет? Ты посчитал? – продолжил кричать «Перец».
- Я виноват. Я ошибался, - начал было оправдываться Коля, но тут же получил прикладом автомата по затылку и упал навзничь на пол.
Пока его несли он подслушал разговор двух здоровых мужчин в чёрных кожаных куртках, сидящих в соседней комнате.
- Ну и шо? Куда мы его повезём? В «библиотеку»?
- Какую нахер «библиотеку»? Там и так не протолкнуться. Завтра «Немой» приедет и решим, что с ним делать. Сейчас пусть в комнате посидит-подумает.
- В библиотеке-то получше думается, - громко, как лошадь, заржал один из них.
Глаза у Коли закрылись, и он вырубился. Наутро он даже не вспомнил о чём говорили эти амбалы.
«Немой» был основателем всей этой группировки, он редко посещал Мариуполь и действовал в основном в Харькове и Киеве.
Оксанка была освобождена от домашних обязанностей, когда Гриша с Галей начали жить вместе. Она дни напролёт гуляла на улице лишь бы не оставаться с Гришей в одном помещении. Ей казалось, что так будет легче всем. Но домой ей всё же приходилось возвращаться. Чем дольше она не бывала дома, тем сложнее ей было потом. Девичье сердце разрывалось при виде счастливой мамы. Когда Гриша обнимал и целовал маму, она представляла себя на её месте. Оксана сама ждала того дня, когда эти чувства пройдут, но они только усиливались день ото дня. Она мечтала встретить другого парня, может быть даже солдата. С подругами она часто бывала у госпиталей в надежде встретить такого же, как Григорий, но так никого и не встретила. Поэтому твёрдо решила уехать из дома, не сказав ничего маме. Одного ей только не хотелось: потерять сестру.
Вера почти целый год восстанавливалась после ранения. Если бы не Григорий, она бы так не получила заветный протез. Он попросил своего начальника, и Вера стала ходить на двух ногах, одна из которых была железно пластиковая. Лицо её было обезображено: часть щеки и подбородка отсутствовала. Руку сумели пришить, и под одеждой не было видно всех её шрамов. Вере повезло выжить, но как ей дальше жить с этим. Об этом пока что никто не думал. Гриша сильно любил Веру, может быть, даже больше, чем Галю. Будто чувствовал какую-то неведомую ему ответственность за этого ребёнка. Для него она была самой красивой. Григорий часто называл её «одуванчиком». Именно эти цветочки так любила Вера, постоянно собирая их и плетя из них веночки и колечки. Оксанка её научила этому, даже не подозревая, чем может обернуться эта страсть к обычным сорнякам.
- Галь! – продолжил уговаривать Григорий – Галь, мне нужно сходить в штаб! Я знаю, что неспроста они мне позвонили! Нужно сходить! Одна нога здесь, другая – там. Я мигом вернусь, лишь узнаю, что им от меня нужно. Только спрошу, слово офицера!
- Зачем тебе форма тогда? Ты можешь сходить и в обычной одежде! – воскликнула Галина.
- Ну как в обычной? Я же офицер! Я в штаб иду! Не положено так! – немного возмутившись, произнёс он.
- Тогда иди помойся, побрейся! Я тебе ещё кантик подравняю! – Галина уже с улыбкой потрепала его по затылку.
- Ну вот это я думаю необязательно! – рассмеялся Гриша, вставая с корточек, - Я правда только узнаю и обратно домой! Где вещи?
- В чулане на нижней полке посмотри.
- Вот где бы я не стал искать вещи, так это среди банок с компотом и солёными огурцами! Ну ты даёшь! – цокнул Гриша, ухмыльнувшись.
Он солгал Галине, что не знает зачем его вызывают в штаб. И форму он искал не просто так. Из всех сообщений на телефоне он оставил только то, которое можно было показать Гале, не расстроив её. Под предлогом явки в штаб скрывалась более сложная задача: командировка в Мариуполь.
Часть 2
Декабрь в Мариуполе выдался достаточно тёплым. Влажный воздух стал более мягким и приятным. Николай сидел на лавочке погружённый всеми мыслями в смартфон. Они жадно считывал информацию с новостных каналов в интернете, ни отрываясь от чтения ни на секунду, и игнорировал приходящие на телефон сообщения от родственников. Последнее из них гласило: «Коленька! Мы с дядей продали твою квартиру!». Он встрепенулся и тут же начал писать ответ: «Хорошо! Когда деньги сможете выслать? Я в Мариуполе! Номер телефона привязан к карте, если что. Если получится лучше перевести так». Улыбнувшись, Николай щёлкнул кнопку блокировки на телефоне и убрал его в карман. Он уже почти восемь лет, как уехал из родного города, поэтому он очень обрадовался продаже квартиры родителей, так сказать внезапное наследство. Там, в Одессе, он не смог остаться. Там ему всё напоминало о той страшной трагедии. Он даже не смог прийти на похороны. Его обуревали такие эмоции, что он впадал в ступор: его мозг не мог управлять телом. В больнице ему так и не смогли объяснить, как это лечится, но посоветовали съездить куда-нибудь подальше, чтобы отвлечься. Ему прекрасно было понятно, что ни о каком морском училище теперь речи быть не может. И он поехал куда глаза глядят, но уже на вокзале, встретив Андрея, он точно узнал куда он поедет. Андрей ему предложил поехать в частную военную компанию. Сказал, что там берут всех и обучают военному делу, а потом распределяют по всему миру, что можно было оказаться даже в Америке или Англии. Андрей подобрал ключи к его сердцу и его желаниям. Правда, Коля спустя годы так и не стал богаче.
- Ну что ты, Коль! Ты ещё сомневаешься? Тебе нужно поехать туда, оттуда в любое училище потом возьмут. Да хоть во «французский легион», хоть в «морские котики». Весь мир увидишь. Единственное, что только в Россию не попасть. Там эти ребята на плохом счету. Их сразу сажают в тюрьму, если находят. Да и что там смотреть? Делать там нечего. Наша дорога в Америку. Там и заработки в разы больше и жизнь лучше. По крайней мере все так говорят. Старшие уже были в Англии и в Германии. Приехали оттуда такие все на пафосе, сразу машины новые купили. «Мыкола», говорят, вообще домик купил где-то на берегу в Испании. Мы тоже так сможем.
Коля стоял и впитывал каждое слово Андрея. Он уже представлял, как его принимают в эту организацию: он в парадной форме строевым шагом подходит к офицеру, читает слова присяги… В действительности же всё выглядело намного прозаичнее: они с другом приехали в Мариуполь и сразу попали на непонятную грязную квартиру, где им провели собеседование сотрудники госбезопасности. Андрея приняли сразу, а вот с Колей беседовали долго, особенно подробно у него расспрашивали про родителей: кто они, откуда, как оказались в Доме Профсоюзов? Относились к нему с опаской они, именно, потому что эти люди и устроили весь этот беспредел. Особенное психологическое воздействие на него оказывал невысокий крепкий голубоглазый парень с хитрым прищуром в иностранной военной форме с шевронами с изображением осьминога из комиксов. В его глазах вспыхнула ненависть, когда он узнал, что у Николая родители погибли в Одессе. Но он зашёл с другого:
- Значит, родаки у тебя подохли в пожаре? Как думаешь, кто их сжёг?
- Я не знаю. Думаю, что «металлисты».
- А с чего ты так решил? Ты прямо видел, что это были они? Я слышал от друзей, что там на крыше стояли с коктейлями и кидали через выходы их, а потом закрыли эти выходы и спустились по пожарной лестнице, где их и избивали за это одесситы. Нет? Не так? Говорили ещё, что у тех же людей нашли российские паспорта и на них были нашивки с этой проклятой ленточкой.
- Ну да я видел их ещё на площади. Ещё до того, как мы дошли до этого Дома. Ещё я видел, как передо мной пристрели Русика, ну, с моей же школы, прямо в шаге от меня. Я, когда это увидел, сразу посмотрел на крышу ТЦ. Там стояли люди с георгиевскими ленточками и стреляли по толпе сверху.
- Ты думаешь «металлисты» носят такие знаки? Харьковчане также ненавидят всё русское, - с гордостью произнёс человек с позывным «Перец», смакуя свою ложь и то, что у них получилось изобразить будто бы русские и виноваты в пожаре. Люди в этой квартире принципиально не называли друг друга по именам, только клички или позывные.
- У меня есть далёкие родственники в Харькове, - проговорился Коля, - они тоже были на таком же мероприятии. Но их там никто не поджигал. Они даже украинского не знают. Думаю, всё-таки, не все не любят там русских.
«Перец» внимательно слушал Николая, презрительно прикрывая глаза. Он уже представлял, как ставит на колени всех этих непатриотов, стреляя им по коленям из пистолета. Кровавые расправы были в его вкусе и, желательно, чтобы это были беспомощные люди, не оказывающие сопротивления, или пленные солдаты-дончане, которых вообще было ему не жалко.
- Так ты говоришь есть там такие же? Значит скоро и там может что-то подобное случиться, как думаешь? В Донецке и Луганске они без боя захватили власть, отжали Крым. Наш Крым, слышишь. Мы за новую страну выступаем. За целую страну. Не разграбленную и поделенную на куски. Никому не хотим ничего отдавать, ни пяди земли, ни куска хлеба. А эти тянут нас обратно в СССР, воруют из казны. Они душат самое начало в нас, понимаешь. Мы бы давно могли жить, как европейцы. Путешествовать по всему миру, нести им свои ценности, свою культуру. А как нам это сделать, когда нас постоянно тащат назад, смеются над нашей страной, издеваются, говоря, что такой страны вообще никогда не существовало? А? Ты бы мог сейчас собраться и уехать в Париж, например. Потому что мог бы, просто так безо всяких там сложностей с визами. Захотел и остался жить где-нибудь в Италии, в Риме, прямо напротив Колизея. А захотел и вернулся бы в Одессу. У тебя не было бы границ. А что нам говорят наши старые пердуны? «Мы должны оставаться друзьями с Россией!» - они твердят это уже двадцать лет или и того больше. Зачем нам это рабство? Теперь они решили забрать наши земли до кучи. Не удивлюсь, если завтра они введут войска на наши территории и всех нас перебьют за то, что мы хотим быть свободными! – выдал пламенную речь «Перец», чтобы все в квартире это услышали. Все его доводы о «свободной стране» сводились лишь к тому, что в этой свободе будет больше возможностей для путешествий. Как будто до этого они были ограничены в этом. Коля вспомнил своих родителей, как они ему рассказывали про Кишинёв и Таллин, где побывали ещё студентами, но жить-то там они не остались. Противоречивая тирада «Перца» вызвала внутри Николая смешанные чувства: с одной стороны, он был и прав в чём-то, с другой стороны, разве это так строится новая страна, если все из неё уедут жить в Париж, кто останется здесь. Коля задумчиво молчал, он понимал, что ему нужно сейчас принимать самое ответственное решение в его жизни – остаться с ними или уйти. Хотя навряд ли его просто так отпустят с миром. Он понимал, что попадает в капкан. Некоторые факты, о которых говорил «Перец» действительно имели место быть. Он воочию видел тех самых людей с оружием в руках, стреляющих с крыши по фанатам; он сам видел тех же самых людей на крыше Дома Профсоюзов, кидающихся зажжёнными коктейлями по толпе перед зданием. Ему трудно было отрицать это. Трудно было отрицать и то, что у них были оранжево-чёрные повязки на руках. Под влиянием собеседника он сделал свой выбор: он стал тем, кем даже и никогда не думал – он стал нацистом и возненавидел всё русское. Его завербовали и каждый день промывали мозги пропагандой в течение полугода. Его и вправду обучили стрелять и делать самостоятельно взрывные устройства, минировать и разминировать, но в условиях современной войны этого было недостаточно. Именно поэтому его направили в Польшу для обучения на оператора беспилотных систем. На американской базе он учился ведению боя в условиях городских застроек. Коля имел определённые успехи в этом деле. Благодаря своим кураторам из Мариуполя, он впервые попал на линию фронта в качестве наблюдателя на дроне. В окрестностях Донецка его маленькая группа обнаружила и уничтожила около пятидесяти человек. С почётом их встречали в расположении части. До утра пели песни и ликовали, восхваляя приспешников нацизма украинского происхождения. Коля сильно изменился после зарубежных командировок. Идеи о том, что они потомки тех самых нацистов, которых они самостоятельно возвели в ранг героев, постоянно звучали во всех интернет-ресурсах и на телевидении. Несмотря на некоторые несостыковки в истории, «угнетённые русскими украинцы» пытались доказать, что белое – это чёрное. Его человечность, воспитанная с пелёнок родителями, улетучивалась. Он пытался выжечь ненавистью память о том, что где-то в душе он – русский. Стал чаще говорить на украинском языке. Проходил специальные курсы, когда обучался во Львове. Но так до конца и не смог перебороть русский язык и говорил на каком-то смешанном русско-украинском диалекте, вставляя через слово то русский, то украинский. Однако, это никак не сказывалось на его службе. Большинство кураторов и начальников, не стесняясь говорили на русском. Лишь выступая перед большим количеством военнослужащих они говорили на украинском. Дабы не упасть в грязь лицом в борьбе за самостоятельность. И в то же время многие из них рьяно изучали английский язык. «Американская мечта» захватила умы многих. Особенно, когда из-за бугра начались поставки нового вооружения и техники. Вера в то, что они делают правое дело, подкреплялась ещё и зарубежными политиками. Всё началось ещё на Майдане. Провизию, привезённую иностранными компаниями в поддержку свержения власти, с дьявольской улыбкой раздавали на главной площади страны. Это был не запретный плод с райского дерева, это был акт продажи души дьяволу. Хотя можно трактовать и так, и так.
Николай находился в Мариуполе уже два месяца безвылазно. Так решили его руководители. Это было наказание за невыполненный приказ. В один из дней он должен был навести артиллерию на жилой дом Донецка, якобы там прятались солдаты ополчения. Николай профессионально вычислил точку обстрела, но в последний момент увидел маленьких детей, гуляющих рядом с этим местом, и дал другие координаты, молниеносно сообразив, что все погибнут. Что-то доброе проснулось в нём. Да, он ненавидел противника; да, он был готов на многое; да, он почти победил в себе всё светлое. Но он не подписывался на убийства детей. Именно так он и написал в своём рапорте. «Перец» улыбнулся, как он умел: с ненавистью и неистовой злостью.
- Ты думаешь это их спасёт? Они вырастут и начнут убивать наших детей. Всё равно в следующий раз мы бахнем по ним. Специально. Нарочно, даже если там никого, кроме них не будет. Чтобы они никогда не выросли. У тебя сейчас нет детей пока, ты не можешь думать о жизни своих детей, напрямую зависящих от этих маленьких тварей! – глядя прямо в глаза Николаю прокричал «Перец», прожигая его своим гневом насквозь.
- Ты пожалел сейчас их, а завтра они приедут в Одессу и будут поджигать наши дома. Сколько детей там погибнет? Ты посчитал? – продолжил кричать «Перец».
- Я виноват. Я ошибался, - начал было оправдываться Коля, но тут же получил прикладом автомата по затылку и упал навзничь на пол.
Пока его несли он подслушал разговор двух здоровых мужчин в чёрных кожаных куртках, сидящих в соседней комнате.
- Ну и шо? Куда мы его повезём? В «библиотеку»?
- Какую нахер «библиотеку»? Там и так не протолкнуться. Завтра «Немой» приедет и решим, что с ним делать. Сейчас пусть в комнате посидит-подумает.
- В библиотеке-то получше думается, - громко, как лошадь, заржал один из них.
Глаза у Коли закрылись, и он вырубился. Наутро он даже не вспомнил о чём говорили эти амбалы.
«Немой» был основателем всей этой группировки, он редко посещал Мариуполь и действовал в основном в Харькове и Киеве.
