Прежде чем идти на консультацию к доверенному врачу Гашика, Бэй тщательно изучил фотокопии документов из сейфа, списки сотрудников клиники и списки пациентов за несколько лет.
Пусть истории болезни Анджи в сейфе не оказалось, у Бэя были имена нескольких старших сестер и ассистентов, работавших в Нидершерли с момента ее создания пятнадцать лет назад, вышедших на пенсию или поменявших место работы. Если Кардинал приезжал на лечение с самого начала, то эти люди будут помнить его на протяжении долгого периода. Может, кто-то сможет дать зацепку, где лечился Анджи до этого.
Кроме общих списков, к врачу на консультацию он взял копии трех файлов.
Третья жена Анджи Лиана долгое время работала в клинике и находилась в ней последние дни жизни. Официальной причиной смерти стала остановка сердца. У Лианы был сильный грипп, высокая температура не спускалась несколько дней, несмотря на жаропонижающие и курсы антибиотиков от развивающейся пневмонии, через два дня интенсивной терапии не выдержало нагрузки сердце.
Файл Кики соответствовал тому, который Бэй уже видел в замке Кардинала. Правда, Кобейн нашел упоминание клиники, где она лечилась от наркотической зависимости, и где впервые проявились признаки шизофрении.
Третьим файлом была тоненькая папочка Крис, любовницы и несостоявшейся жены Анджи, оставившей ему внебрачного младшего сына. Ее привезли в Нидершерли вертолетом сразу после аварии, и женщина умерла через двое суток, не приходя в сознание.
Вооружившись бумагами, Бэй поехал на встречу с врачом в пригород Вены. Он не ожидал чудес или того, что специалист Гашика сразу увидит серьезные нарушения в бумагах, и оказался прав. Но они понравились друг другу. Частный сыщик и невропатолог. Франс Ноббе признался, что с Давидом их связывает долгая дружба и глубокое взаимное уважение, поэтому он готов оказать посильную и конфиденциальную помощь Кобейну. Лишь попросил оставить документы для более внимательного изучения.
После встречи с Ноббе у Бэя оставалась еще куча времени до вечера, и он решил наградить себя прогулкой по городу.
Размышляя о сложных переплетениях событий, в которых он оказался, Кобейн думал, что Судьба увлеклась искусством макраме, выложив из его личной жизни и работы затейливый узор. Гораздо проще и полезней было наслаждаться неповторимым рисунком города, серым днем, замечать людей вокруг, двигающихся в выверенных кругах привычной рутины. Работа, магазин или бар, дом. Время подходило к обеду и улицы потихоньку наполнялись счастливчиками, которым перерыв позволял дойти до ближайших кафе или снэкбаров. Молодые мамы и молодящиеся бабушки вели детей из детских садов. Из парка доносились голоса мелкой ребятни. Даже туристы, и те казались двигающимися по заранее расписанным маршрутам, отмеченным в путеводителях и на экранах телефонов. Наблюдая за жизнью вокруг, Бэй чувствовал себя иным. Вечным странником. Он сливался с толпой, но оставался чужим. Мог насладиться тайнами и красотами чужого города и исчезнуть по первому зову дорог. Этот зов и сделал его детективом. В поиске тайн Бэй все время находился в пути.
А сейчас слонялся по улицам без цели. Оказавшись в незнакомом переулке перед музеем цирка, о существовании которого в Вене даже не подозревал, Кобейн решил, что это очередной узелок нити макраме, и, не раздумывая, зашел внутрь вслед за беспокойной стайкой школьников. Отец Зоси выступал в Вене – что, если получится найти упоминание о нем среди экспонатов и сделать неожиданный подарок бабуле?
Музей оказался небольшим и похожим на ларец с разноцветными сокровищами. Что бы ни говорили противники циркового искусства, цирк затрагивает невидимые струны детства, не исчезающие даже у взрослых, и начинает смело на них играть, вызывая восторг и ожидание чуда. Бэй с улыбкой рассматривал фотографии, пропылившиеся и потерявшие форму костюмы в стеклянных витринах, разные предметы бутафории и задержался в комнате, увешанной афишами разных времен и из разных стран. С наслаждением охотника, схватившего за пестрый хвост птицу Удачу, он изучал черно-белые фотографии Поддубного на рекламе его боев с Лурихом, выиграв которые, молодой борец впервые получил европейскую известность. Бэй сделал несколько фотографий на телефон. Рауль де Буше, Паппи. Это были знакомые фамилии из рассказов Зоси о ее отце. О! Есть! Афиша, на которой в списке участников значился Андре Паломо! Что, если она была из того самого дня, когда прадед заключил в объятия прабабушку, чтобы никогда ее из них не выпустить?
Пусть Зося сверяет даты.
Кобейн тут же переслал фотографии, не рассчитывая на быстрый ответ. При всей своей продвинутости в использовании интернета и современных аппаратов, привычки всегда иметь под рукой телефон у Зоси не было.
Получив заряд хорошего настроения, Бэй направился к выходу, когда услышал голос смотрителя зала, предлагавшего подойти к столу:
– Я вижу, вас заинтересовали старые афиши? Вот, посмотрите еще несколько новых экспонатов. Они недавно попали в музей, и их только оформляют в коллекцию. Частный дар.
Кобейн уже насмотрелся афиш, но отказываться от подобной любезности чужого человека было неудобно, так что он покорно склонился над столом, разыгрывая заинтересованность. Смотритель, хотя, скорее, реставратор, надев перчатки, осторожно перекладывал перед ним пожелтевшие, местами помятые листы.
Сначала глаза выхватили слово «Одесса», написанное на кириллице и латинскими буквами. Потом Бэй охватил взглядом всю афишу, и его сердце пропустило удар. Неуверенно толкнулось и забилось – гораздо быстрее, чем обычно.
«Танцовщица на трапеции, Селена. Укутанная в лунные нити. Девушка-легенда, победившая законы гравитации и открывшая тайны невесомости». Портрет на красочной афише был прорисован четкими линиями.
Когда Кобейн делал фотографию на телефон, то заметил, что его рука едва заметно дрожит. Отдельно – фото даты выступления. Еще раз лицо с портрета, максимально приближенно.
Февраль 1900 года.
Бэй не помнил, как распрощался со служителем музея и попал на улицу. Глотнул освежающе-холодного осеннего воздуха и тут же отправил сообщения Зосе с вопросительными знаками вместо подписи.
Ответ пришел, когда он подходил к остановке автобуса.
«Ха, ха, ха... Не понимаю, почему дед Кристоф ненавидел цирк».
«Это то, что я думаю?» – тут же написал Бэй.
«Это Ари. Узнаю черты матери. Как?!»
«Послезавтра – кофе? Одиннадцать тридцать?»
«Несомненно».
Таких совпадений не бывает, но они, похоже, случаются.
* * *
Если Бэй и заодно с ним Зося не сходят с ума, то женщина, выдававшая себя за Ари Вивьен, хотя бы очень непродолжительное время была циркачкой, потому что, кроме нескольких выступлений в Одессе в цирке Бушэ, Кобейн не смог найти никакой информации о танцовщице на трапеции.
Селена, Ари-Ариадна, не отсюда ли имя в рассказе? Она не только танцевала на невидимой трапеции в ореоле серебряных нитей в городе на Черном море, но и украла сердце прадеда Давида Гашика.
Слишком невероятно, чтобы быть правдой! Но в рассказе было упоминание о кольце с желтым камнем, сверкавшим, как кошачий глаз, именно оно было украдено у артистки и возвращено влюбленным предком Гашика. И, возможно, именно Кристоф, если он бывал когда-то в Одессе, был счастливым избранником и соперником прадеда Давида!
Бэй чувствовал себя пьяным без вина.
Летающим без крыльев. Орущим на весь свет, не открывая рта.
Таких совпадений не бывает, но они случаются!
Правда, пока было непонятно, что делать со всей этой совершенно невероятной и нереальной информацией. Сказать Гашику о том, что они могут оказаться связаны друг с другом общим прошлым их прародителей?
Еще по дороге в Голландию Кобейн начал узнавать подробности смерти Ари. И сразу же натолкнулся на несоответствие того, что говорили в семье, и что произошло на самом деле. Через неделю у него была достаточно полная картина.
Прародительница успела пожить чуть больше года после рождения близнецов. В семейной части кладбища присутствовала соответствующая надгробная плита с датой, а запись в церковных реестрах говорила, что церемония похорон прошла на неделю позже. Ровно столько времени заняла перевозка бренных останков из Марселя, где Ари умерла в больнице от внезапной болезни.
Нужно было проверить записи в госпиталях Марселя.
Выделив на это три дня, Бэй отправился во Францию.
Сначала был Париж, Карина, выигравшая золото на Гран-при Франции и три романтических дня в городе влюбленных.
Таша настолько радовалась победе, что едва не призналась в теплых чувствах Кобейну. Похоже, что твердый лед, защищавший ее сердце от мужских посягательств на сестру, начинал подтаивать.
– Она еще никогда не катала программы с таким вдохновением, Бэй! – призналась Таша в порыве эмоций после церемонии награждения. – С таким настроением она сможет выиграть Олимпиаду!
Телефон Кобейна завалила вереница сообщений.
От Зоси. Первая. Через минуту после выставления оценок.
От друзей и родителей, которые были в курсе его отношений с известной фигуристкой.
От Гашика и даже Кардинала.
Оставалось только изумляться, как быстро личная жизнь становится общественным достоянием, если ее связываешь со звездами. И это при том, что пресса и большой мир были еще не в курсе подробностей романа Волжской. Бэй держался в стороне и на расстоянии, и пока это работало.
А чтобы провести вместе выходные в Париже, детектив и спортсменка разыграли самый настоящий побег. Для репортеров Волжская уехала домой на непродолжительный отдых перед поездкой в Токио на финалы Гран-при. Помахав на прощанье провожавшим, Карина переоделась в ближайшем туалете в ставшую привычной бесформенную куртку, натянула кепку, скрылась за большими очками. Потом вернулась в зал вылета, чтобы уже вместе с Бэем отправиться на квартиру, которую он снял недалеко от Собора Парижской богоматери.
Три дня прошли, как один. Это было очарование не теряющим от холода и плохой погоды городом и друг другом. Милая болтовня под аромат кофе и свежих круассанов в многочисленных кафе, где приходилось прятаться от настойчивого дождя и промозглого ветра. Теплые вечера перетекали в горячие ночи. Бэй изменился. Был более настойчив, менее сдержан, ему хотелось не контролировать ситуацию, а плавится в чувственном огне. Иногда казалось, что у него получается. Всплеск его страсти сводил с ума Карину, она таяла в умелых руках, умирала и возрождалась, подобно Афродите в волнах наслаждения. Отпустив последние сдерживающие оковы воспитания или предрассудков, она перестала стесняться самой себя. Кричала от избытка чувств, стонала от сладкой пытки, которой подвергал ее Бэй, шептала, выдыхала, выкрикивала его имя, растекаясь после последнего взрыва золотой рекой.
И Кобейн пользовался эмоциями своей женщины, чтобы обострять собственные чувства. Он был снова доволен собой и очень рад, что Карина потихоньку вытесняла из его памяти, души и тела воспоминание о совсем другой женщине. Соблазна, которому Бэй оказался не способен противостоять.
Он вытравливал из памяти аромат олеандров ванильным запахом, искал глубины в мягких, карих глазах. Подменял непонятное притяжение к незнакомке страстью его Карениной.
У него получалось.
У рационального-Бэя с небольшой помощью Бэя-чувствующего получалось.
Улетали Карина и Кобейн из Парижа почти в одно и то же время, но в разных направлениях. Фигуристка – в Мюнхен, частный детектив – в Марсель.
Приютившись на двух стульях в углу в зале ожидания, скрытые привычной маркировочной одеждой, они говорили о прадеде Гашика. Вернее, по просьбе Бэя Карина читала и переводила рассказ об Ариадне, серебряных нитях, потерянном и обретенном кольце и безответной любви прадеда Гашика.
Давид был прав, в рассказе не чувствовалось повышенного внимания к кольцу, ничего, что могло бы выдать интерес писателя к геологии и тайнам камней. Но два момента все-таки насторожили Бэя. Знакомство главного героя и девушки состоялось необычно. Влюбленный парень проводил свои дни и ночи в мечтах о лунной фее, пока одним утром не вышел из своего дома во двор, чтобы увидеть посреди него девушку своей мечты, растерянно прислушивающуюся к доносившимся из открытых окон голосам. Дальше следовало описание типичного многоквартирного дома-колодца с общим двором в бедном еврейском районе Одессы. Девушка облегченно перевела дух, увидев героя, и призналась, что ей нужна помощь, у нее украли кольцо. После того, как у влюбленного рыцаря получилось невозможное – он смог разыскать и вернуть пропажу циркачки с помощью уличных мальчишек, он получил в награду ее растроганный взгляд и дружбу, но потерял надежду. А в конце рассказа герой стал думать, что встреча была неслучайна, но он неправильно понял зов Судьбы и заговорил с ней не на том языке. Душевная боль и разочарование отвлекли его от самого главного. Иногда у встречи двух людей может быть иное предназначение, чем любовь.
Был ли в этих словах намек? И на что? Следовало относиться к этому с повышенным интересом, или нет? Бэй не стал торопиться. Сложил информацию в кладовую памяти и сел на самолет в портовый город.
К концу четвертого дня работы с различными архивами Кобейн был уверен, что раскопал еще одну тайну Ари, чтобы только утонуть в другой. Ари Вивьен никогда не попадала ни в одну из больниц Марселя и, соответственно, не умирала там от внезапной простуды.. В полицейских архивах нашлась запись о пропаже гражданки Австрии, графини Эдлер, заполненное служащим отеля Ритц, но через день дело было остановлено мужем пропавшей и вновь обретенной женщины, которая не смогла предстать самостоятельно перед полицией из-за болезни. Через неделю после этого Ари Вивьен была похоронена на семейном кладбище. Какие выводы делать из всей этой информации, было непонятно.
В коллекцию. В копилку в голове. До лучших времен.
А пока снова в самолет – по просьбе Давида. Гетвик.
Туманный Альбион.
* * *
Декабрьский Лондон подарком не был, несмотря на раннюю Рождественскую иллюминацию. Может, холодный город в плохую погоду всегда напоминал предпраздничный, давно превратившись в живописные декорации мирам Диккенса? Первые полдня моросил дождь. Даже привыкшему к промозглости Голландии Бэю было холодно и неуютно. Чтобы убить время и не посинеть от холода, он залез в экскурсионный автобус и катался в тепле туристовоза, лениво поглядывая в широкие окна.
Кобейн редко бывал в Англии, и Лондон не переставал удивлять его своей чопорной красотой. Немного рафинированной, чуть высокомерной, по средневековому завораживающей и обещающей темные тайны. Особый восторг вызывали англичанки, не подстраивающиеся под непогоду – в тонких чулках, коротких офисных юбках и в туфлях-лодочках.
Подчиняясь неожиданному порыву, Кобейн вылез на Трафальгарской площади и отметился у льва, чтобы быстро спрятаться от немилости погоды в картинной галерее Тату. Холл музея показался логичным местом, чтобы выполнить обещание Ричарду. Бэй уже звонил несколько раз итальянскому миллионеру с плохим характером, беседуя то с секретарем, то с помощником и, наконец, добился возможности прямого разговора с Вератти.
Характер у Люка был непростым, потому что, услышав хороший итальянский Бэя, он перешел на северное наречие, размазанное близостью к границе, густо разбавленное швейцарскими и французскими словами и искореженное необычными интонациями.
