Сердце не на месте, с трудом сдерживаю слезы. Слушаю ее надрывный плач с самого утра. Чувствую, как ей больно. И, как на зло, даже не могу ее угостить. В зоомагазине кончились мыши, а кошки или собаки я так и не встретил. Да и люди вокруг бы никогда меня не поняли, если бы увидели.
Начальник говорит о списании, о том что «пора выкинуть эту рухлядь». Рухлядь…Он сам больше похож на рухлядь, чем моя красавица. Нервно хожу кругами по своему углу. Всем вокруг плевать, они даже, кажется, рады. Половина «гномов» убежала курить, а вторая— на внеочередной обед. Как можно в такой ситуации набивать брюхо? Бессердечные уроды.
Цех опустел, остался лишь я, начальник и Семенов. Решительно подхожу к директору и прошу вызвать механика. Семенов усмехается, а директор гладит усы. Не хочет, списывает все на старость техники. Мастер, видите ли, дорогой. Семенов ему поддакивает, рассказывает о том, что его знакомый продает промышленные мясорубки по дешевке. Не могу больше терпеть. Выпаливаю: «Новая будет стоить не дешевле ремонта, а отслужит вдвое меньше, чем эта! Вы идиот, раз хотите избавиться от такого чуда!». Лицо начальника резко меняется. Зря я назвал его идиотом. Зря. Но все же, он молчит, а затем недовольно хмыкает и обещает подумать. Семенов смотрит на меня с презрением, или осуждением. Начальник уходит, Семенов следом. Если все же начальник решит от нее избавиться, я заберу ее с собой. Я буду воевать за нее! Я ее украду! Спрячу у себя в квартире, там, где никто и никогда нас не найдет.
«Гномы» вернулись и принялись за работу, не смотря на поломку. Нарезанное мясо скидывается в большие контейнеры и увозится в другой цех, к другой мясорубке. Как же быстро они нашли ей замену! Весь день я сижу в углу, слушаю грустные стоны любимой. Она воет, как иерихонская труба, протяжно, жалобно. На глазах наворачиваются слезы от этого скулежа. Вот только всем вокруг это очень не нравится. Мясорубка просит о помощи, как другие не замечают, как они не слышат! Семенов издает какой-то странный звук, подбегает к машине и выдергивает шнур мясорубки из розетки, у меня дрогает сердце. Она взвизгивает как девушка, которую схватили за грудь, а затем замолкает. Молюсь, чтобы не навсегда. Моя бы воля, я бы размозжил Семенову голову за такое! Но молчу. Терплю, волнение сейчас ни к чему.
Под вечер начальник вернулся и обрадовал меня. Все-таки решено вызвать врача. Механика. Успокаиваюсь и остаюсь ждать его после смены вместе с Семеновым. Не понимаю, зачем он решил остаться… Неужели, хочет выслужиться перед начальством?
Как только все мясники расходятся, включаю мясорубку снова. Ее моторчики запускаются, подшипники начинаются крутиться и радостно стонать. Семенов недовольно хмыкает, достает из носка спрятанную сигарету и выходит в коридор, демонстративно закрыв уши руками. Но мне все равно на его недовольство, все мысли лишь о здоровье любимой. Она что-то грустно пропищала, я не успел разобрать, а затем снова замолчала. Понимаю ее боль как никто другой. Как же я люблю ее. Обнимаю корпус и нежно поглаживаю панель управления. Такой холодный металл, но такое горячее сердце. Ощущаю его жар через толстый слой стали. Слушаю, как бьется ее железное сердце, как она вздыхает своими конденсаторами, как она шепчет мне нежности шестернями. Люблю ее, миллион раз люблю.
Семенов возвращается и застает меня за объятиями с мясорубкой.
— Я всегда знал, что ты псих, — говорит он и подходит ближе.
Не отхожу от своей любимой, мне все равно на остальных, особенно сейчас, когда она больна.
— Выруби ее, я гляну что там, — Семенов запрыгивает на корпус машины, как на лошадь. Как же хочется огреть его чем-нибудь за такое.
— Она выключена, ты же видишь, — говорю я в полголоса. — Пока не нажмешь на кнопку она не…
— Из розетки выруби, придурок! — перебивает он и плюет в сторону, прямо на чистый пол. — Кнопка, кнопкой, а техника безопасности написана не просто так.
Без особого желания, но все же иду к розетке. Не хочу ее выключать, и она сама не хочет, чтобы я это делал. Но ничего поделать не могу, придется. Лучше я аккуратно вытащу ее вилку, чем этот идиот выдернет. Только-только моя рука касается штекера, Семенов начинает кричать и ругаться благим матом. Спрыгивая с мясорубки, он засовывает палец к себе в рот, продолжая материться.
— Ну ее! — ворчит он. — Только тронул, уже порезался!
Семенов носится по цеху из сторону в сторону, не вынимая палец изо рта. Замечаю, что мясорубка заурчала совсем иначе. Может, ей смешно? Не могу знать точно, но от вида Семенова мне тоже смешно. «Молодец»: шепотом говорю, и глажу мясорубку по корпусу. Я не могу позволить себе укусить Семенова, к сожалению.
Поднимаясь на ноги, слышу, как шнек дернулся и тут же застыл. Странно.
Проходит около получаса и, наконец, в цех заходит долгожданный мастер: неприятного вида мужчина с недельной щетиной. Перегар тут же долетает до меня через все помещение.
Недовольно фыркая, он преступает к ремонту. Семенов ходит вокруг него и бесконечно жалуется на шум мясорубки, на то, как сильно он хочет домой, и на свою идиотскую жизнь. Я же просто молчу, наблюдая, как мою любимую буквально вскрывают. Все механизмы наружу, от мотора откручен ротор, сняты ремни. Кругом болты и гайки. Внимательно смотрю за ними всеми, посчитал каждый винтик. Не дай Бог, этот мучитель забудет хоть один.
Мастер хлопает крышкой, чешет голову и просит меня снова вытащить штекер и розетки. Уговариваю себя, что это все ради блага моей любимой, и делаю это. Мясорубка замолкает полностью. Мастер снимает защитную крышку, затем сетку, полностью открывая шнек. Смущаюсь и отворачиваюсь. Слышу, как металл поскрипывает, а мастер тяжело дышит. Стыдно признаться, но внутри просто сгораю от ревности. Даже я не смел совать туда свои руки, а он копошится там, как у себя дома.
— Что ж вы мне голову морочите! — раздраженно вскрикивает мастер. — Застряло что-то, вот и не работает. То ли камень, то ли… — Он буквально ныряет в мясорубку за неким предметом. — Что это такое? — Его интонация кажется встревоженной. — Что за…
Странный щелчок раздается из корпуса мясорубки, разобранный мотор запускается, дым валит во все стороны. Мастер визжит, как поросенок на забое. Его руку вмиг размололо. Кровь брызнула фонтаном во все стороны. С безумным свистом мясорубка принялась затягивать мастера внутрь себя, «схватив» его за рукав плотной рубашки.
Мы с Семеновым замерли от шока. Машина быстро заглатывала мастера. Его крики носились всему цеху. Кости хрустели так громко, что болели уши. Фонтаны крови становились все выше и выше. Мясорубка визжала. Из всех щелей шел черный дым, хлестала кровь. Механизмы скрипели, шнек крутился все быстрее. В чашу для фарша начали падать кусочки мяса.
Первым из ступора вышел Семенов. Подбежав к мясорубке, он истирично стал бить по кнопке аварийного отключения — бесполезно. Машина даже не думала останавливаться, она вошла во вкус. Кровь сочилась со всех щелей, роторы свистели все громче. Мастер орал во все горло, звал на помощь, даже пытался дать какой-то совет как ее выключить, но не выходило разобрать ни слова. Ножи хватали мастера как когти, не оставляя даже шанса на то, чтобы вырваться. Не прошло и полминуты, как вопли мастера стали больше напоминать глухое бульканье. Раздался треск, не похожий на хруст остальных костей. Мастер замолчал окончательно. Все произошло так быстро, буквально за секунд двадцать.
Семенов носился вокруг мясорубки, хватался за голову, бил по всем кнопкам на панели, кричал мне, сам себе, молился. Когда от мастера остались лишь одни ноги, Семенов схватился за них, и стал тянуть назад. Мясорубку это будто разозлило. Она ускорилась. Через секунду не осталось даже ботинок. Упав на пол, Семенов взвопил. «Господи, Господи»: кричал он и крестился.
Я медленно подхожу к чаше для фарша. Вижу там кучу перемолотого мяса с кусочками одежды и дерьма. Так вот почему туши потрошат, а не кидают целиком. Пока Семенов продолжает кричать и молиться, обхожу мясорубку вокруг. Вилка лежит на полу. Она отключена от сети. Точно отключена.
— Леха-а-а, — ревет Семенов. — Леха-а-а… Нас же посадя-я-ят. — Его вой напоминает крики китов. Умирающих в муках китов. — У меня дочка только неделю назад родилась. Неделю. Неделечку! Я ее еще даже не видел!
Семенов подрывается с места и бежит ко мне. Испуганно закрываю лицо руками. Его взгляд безумен, а все лицо в чужой крови. Он хватает меня за плечи и начинает трясти.
— Спрячем это все. Закопаем! — шепчет он быстро. — Ты половину и я половину. Справедливо! Иначе сидеть нам… — из его груди вырывается панический смех. — Сидеть нам лет десять, Леха. Десять минимум! Убийство. Убийство группой лиц с особой жестокостью, понимаешь? — Он в панике, бледный, почти зеленый. Зрачки бегают туда-сюда. — Ты же не хочешь сесть, да? — Неожиданно он отпускает меня и отбегает в сторону. — Я все буду валить на тебя, Леха. Все буду валить на тебя, если ты не поможешь!
Семенов хватает пачку пакетов для мусора со стола и бежит к чаше с фаршем. Трясущимися руками он начинает сгребать все в пакет, что-то бубня себе под нос. Быстро наполнив первый пакет, он швыряет его на пол и достает второй.
Я все еще не могу осознать произошедшее. Подхожу ближе, рассматриваю месиво в чаше внимательнее. Это не просто фарш, какой мы делаем из туш. В месиве четко различимы пальцы, уши, глаз, кусок губы, белок глаза и пучки волос. Семенов сгребает это все по пакетам и продолжает бубнить то молитвы, то что-то про тюрьму. Обхожу машину вокруг: практически половина ее деталей разбросана по полу. Винтики сложены в аккуратные кучки, залиты кровью, ремни, гайки, какие-то еще непонятные мне детали. Она просто не могла запуститься в таком состоянии, даже если бы была включена. Голова кружится от осознания.
Собираю все детали в одну кучу и просто закидываю внутрь корпуса, закрываю стальной крышкой и прикручиваю ее винтами. Внутри нечто начинает скрипеть, греметь. Она сама раскладывает все свои детали по местам. Вытираю кровь с панели рукавом, и экран приветливо мне подмигивает. Она живая. Во всех смыслах живая! Мое сердце поет от счастья. Ладони потеют. Вновь слышу ее тонкий, металлический голосок. Киваю.
Вновь подхожу к Семенову. Его руки по локоть в чужой крови, под ногтями забились кусочки мяса. На костяшках появились мелкие ссадины от острых осколков костей. Тонкие, сухие губы иногда подергиваются, будто Семенов что-то хочет сказать, но никак не решается. Его взгляд изменился, стал пустым. Он перекладывает фарш как робот, уставившись в пустоту. Наполнив еще один пакет, он замирает. Его нижняя челюсть дрожит. Пару мгновений и он выплевывает все содержимое желудка прямо в чашу, а затем, как ни в чем не бывало, продолжает наполнять пакет дальше.
Я все же решаюсь помочь и сажусь рядом, взяв один из пакетов. Не чувствую страха или вины, только удивление. Не могу поверить в это... Она живая. Конечно, я и раньше это знал, но никогда не думал, что она может вытворить такое. Мясорубке больше не нужно электричество? Лишь еда? Насколько ей хватит такого большого человека, на неделю, может быть, на месяц? Оборачиваюсь, заглядываю в ее глубокий, зеленый экран. Она молчит — уснула и тихо посапывает подшипником.
— Ты не выключил ее, — неожиданно говорит Семенов. — Не выключил. На тебе этот грех. Ни на мне. Ни на мне…
Он заметно побледнел, практически побелел. Его зубы громко стучат, в глазах застыли слезы. Ничего не отвечаю, продолжая наполнять фаршем пакет.
Мы уносим мешки во двор через черный ход, и грузим в машину Семенова, что стоит на заднем дворе. Уже глубокая ночь, легкие оледенели от холодного и мокрого воздуха. Тусклые фонари не особо рассеивают тьму, но нам это на руку. Быстро перетаскиваем все пакеты и кидаем на задние сидения старенькой «газели». Кровь сочится из них, пропитывая тряпичную обивку. Семенов молча садится за руль, дергает ключами и прогоняет меня жестом. Честно, ехать я никуда и не собирался, так что ухожу, провожая его взглядом. Скрипят ворота, звенит цепочка. Желтые, круглые фары быстро скрываются в ночном тумане.
Выпускаю изо рта густое облако пара и просто наблюдаю, как желтые огоньки становятся все меньше, пока не исчезают полностью. Кругом тишина, тихий ветерок гоняет мусор из стороны в сторону.
Возвращаясь обратно в здание, снова обращаю внимание на тишину. Непривычно. Обычно у самого входа, не затыкаясь, вещает телевизор, ноет компьютер, возмущается автопогрузчик. А теперь же они все замолчали.
Прохожу мимо поста охраны и впервые вижу охранника не спящим. Его взгляд прилипает к моему затылку. Не успеваю скрыться за поворотом, он окликивает:
— Что это вы делали?
— Уборку, — спокойно отвечаю я.
Охранник недоверчиво хмыкает, а затем отворачивается к телевизору. Не придаю этому никакого значения. Темными коридорами возвращаюсь в свой цех. Пахнет кровью, и совсем не свиной. Запах настолько яркий и удушающий, что начинает подташнивать. Замираю посереди комнаты, смотрю на нее. Весь пол заляпан кровью, чаша опрокинута, повсюду наши с Семеновым красные следы. Вокруг опять тишина, даже она молчит.
Беру тряпку с ведром, подхожу к мясорубке и начинаю все поспешно отмывать. Вода гремит в ведре, быстро окрашивается в алый цвет. Понемногу, гнилостная вонь сменяется привычным запахом мыла и хлора. Тряпка настолько сильно пропиталась кровью, что не отмывается. Придется забрать ее с собой и сжечь. На всякий случай.
Закончив уборку, я вновь подхожу к мясорубке. Взгляд падает на розетку: вилка по-прежнему валяется на полу рядом. Но машина работает, панель подсвечивается зеленым светом, кнопки весело подмигивают. Мотор заводится, и я слышу ее голос. Шестерни шумят, вал гудит, платы хрустят.
— Да нет, — отвечаю я. — Такого не будет. Все хорошо. Это несчастный случай, даже если…
Мотор начинает крутиться быстрее. Она говорит такое, от чего из моих рук выпадает ведро. Не верю, не хочу верить. Если это всё правда, и она права, то дело плохо.
Тишина
Возвращаюсь домой уже далеко за полночь. Замираю в узкой, темной прихожей. Тусклая лампочка еле-еле освещает комнату. Справа большой шкаф, его дверцы потрескались, краска вздулась. На полу грязный коврик, покрытый таким толстым песка, что уже и не видно никакого узора. Обшарпанный линолеум, табуретка с обувной ложкой и маленький журнальный столик рядом.
Как-то слишком тихо. Дома всё замолчало. Промолчал холодильник, что уже много лет приветственно гудел, каждый раз, как я возвращался с работы. Микроволновка не моргнула часами, телевизор не щелкнул. Лишь старое, красное радио на кухне тихо шипит. Но это явно не для меня, а просто так. В этом шипении узнаю скрипичные звуки, завывание флейт и стоны виолончелей.
Краем глаза замечаю свое отражение в пыльном зеркале: лицо, руки, одежда, все в крови. Душка очков, перемотанная пластырем, так же заляпана. Неужели я прямо так шел по улицам? Вот почему охранник меня остановил. Руби права, точно права. Охранник всё знает.
Охранник
Семенов сегодня на смену не вышел.
Как всегда сижу в своем углу и жду конца дня. Руби бросает на меня хитрые взгляды, а я ей киваю. Понимаю каждое мигание ее лампочек, а она — каждый мой вздох.
Начальник говорит о списании, о том что «пора выкинуть эту рухлядь». Рухлядь…Он сам больше похож на рухлядь, чем моя красавица. Нервно хожу кругами по своему углу. Всем вокруг плевать, они даже, кажется, рады. Половина «гномов» убежала курить, а вторая— на внеочередной обед. Как можно в такой ситуации набивать брюхо? Бессердечные уроды.
Цех опустел, остался лишь я, начальник и Семенов. Решительно подхожу к директору и прошу вызвать механика. Семенов усмехается, а директор гладит усы. Не хочет, списывает все на старость техники. Мастер, видите ли, дорогой. Семенов ему поддакивает, рассказывает о том, что его знакомый продает промышленные мясорубки по дешевке. Не могу больше терпеть. Выпаливаю: «Новая будет стоить не дешевле ремонта, а отслужит вдвое меньше, чем эта! Вы идиот, раз хотите избавиться от такого чуда!». Лицо начальника резко меняется. Зря я назвал его идиотом. Зря. Но все же, он молчит, а затем недовольно хмыкает и обещает подумать. Семенов смотрит на меня с презрением, или осуждением. Начальник уходит, Семенов следом. Если все же начальник решит от нее избавиться, я заберу ее с собой. Я буду воевать за нее! Я ее украду! Спрячу у себя в квартире, там, где никто и никогда нас не найдет.
«Гномы» вернулись и принялись за работу, не смотря на поломку. Нарезанное мясо скидывается в большие контейнеры и увозится в другой цех, к другой мясорубке. Как же быстро они нашли ей замену! Весь день я сижу в углу, слушаю грустные стоны любимой. Она воет, как иерихонская труба, протяжно, жалобно. На глазах наворачиваются слезы от этого скулежа. Вот только всем вокруг это очень не нравится. Мясорубка просит о помощи, как другие не замечают, как они не слышат! Семенов издает какой-то странный звук, подбегает к машине и выдергивает шнур мясорубки из розетки, у меня дрогает сердце. Она взвизгивает как девушка, которую схватили за грудь, а затем замолкает. Молюсь, чтобы не навсегда. Моя бы воля, я бы размозжил Семенову голову за такое! Но молчу. Терплю, волнение сейчас ни к чему.
Под вечер начальник вернулся и обрадовал меня. Все-таки решено вызвать врача. Механика. Успокаиваюсь и остаюсь ждать его после смены вместе с Семеновым. Не понимаю, зачем он решил остаться… Неужели, хочет выслужиться перед начальством?
Как только все мясники расходятся, включаю мясорубку снова. Ее моторчики запускаются, подшипники начинаются крутиться и радостно стонать. Семенов недовольно хмыкает, достает из носка спрятанную сигарету и выходит в коридор, демонстративно закрыв уши руками. Но мне все равно на его недовольство, все мысли лишь о здоровье любимой. Она что-то грустно пропищала, я не успел разобрать, а затем снова замолчала. Понимаю ее боль как никто другой. Как же я люблю ее. Обнимаю корпус и нежно поглаживаю панель управления. Такой холодный металл, но такое горячее сердце. Ощущаю его жар через толстый слой стали. Слушаю, как бьется ее железное сердце, как она вздыхает своими конденсаторами, как она шепчет мне нежности шестернями. Люблю ее, миллион раз люблю.
Семенов возвращается и застает меня за объятиями с мясорубкой.
— Я всегда знал, что ты псих, — говорит он и подходит ближе.
Не отхожу от своей любимой, мне все равно на остальных, особенно сейчас, когда она больна.
— Выруби ее, я гляну что там, — Семенов запрыгивает на корпус машины, как на лошадь. Как же хочется огреть его чем-нибудь за такое.
— Она выключена, ты же видишь, — говорю я в полголоса. — Пока не нажмешь на кнопку она не…
— Из розетки выруби, придурок! — перебивает он и плюет в сторону, прямо на чистый пол. — Кнопка, кнопкой, а техника безопасности написана не просто так.
Без особого желания, но все же иду к розетке. Не хочу ее выключать, и она сама не хочет, чтобы я это делал. Но ничего поделать не могу, придется. Лучше я аккуратно вытащу ее вилку, чем этот идиот выдернет. Только-только моя рука касается штекера, Семенов начинает кричать и ругаться благим матом. Спрыгивая с мясорубки, он засовывает палец к себе в рот, продолжая материться.
— Ну ее! — ворчит он. — Только тронул, уже порезался!
Семенов носится по цеху из сторону в сторону, не вынимая палец изо рта. Замечаю, что мясорубка заурчала совсем иначе. Может, ей смешно? Не могу знать точно, но от вида Семенова мне тоже смешно. «Молодец»: шепотом говорю, и глажу мясорубку по корпусу. Я не могу позволить себе укусить Семенова, к сожалению.
Поднимаясь на ноги, слышу, как шнек дернулся и тут же застыл. Странно.
Проходит около получаса и, наконец, в цех заходит долгожданный мастер: неприятного вида мужчина с недельной щетиной. Перегар тут же долетает до меня через все помещение.
Недовольно фыркая, он преступает к ремонту. Семенов ходит вокруг него и бесконечно жалуется на шум мясорубки, на то, как сильно он хочет домой, и на свою идиотскую жизнь. Я же просто молчу, наблюдая, как мою любимую буквально вскрывают. Все механизмы наружу, от мотора откручен ротор, сняты ремни. Кругом болты и гайки. Внимательно смотрю за ними всеми, посчитал каждый винтик. Не дай Бог, этот мучитель забудет хоть один.
Мастер хлопает крышкой, чешет голову и просит меня снова вытащить штекер и розетки. Уговариваю себя, что это все ради блага моей любимой, и делаю это. Мясорубка замолкает полностью. Мастер снимает защитную крышку, затем сетку, полностью открывая шнек. Смущаюсь и отворачиваюсь. Слышу, как металл поскрипывает, а мастер тяжело дышит. Стыдно признаться, но внутри просто сгораю от ревности. Даже я не смел совать туда свои руки, а он копошится там, как у себя дома.
— Что ж вы мне голову морочите! — раздраженно вскрикивает мастер. — Застряло что-то, вот и не работает. То ли камень, то ли… — Он буквально ныряет в мясорубку за неким предметом. — Что это такое? — Его интонация кажется встревоженной. — Что за…
Странный щелчок раздается из корпуса мясорубки, разобранный мотор запускается, дым валит во все стороны. Мастер визжит, как поросенок на забое. Его руку вмиг размололо. Кровь брызнула фонтаном во все стороны. С безумным свистом мясорубка принялась затягивать мастера внутрь себя, «схватив» его за рукав плотной рубашки.
Мы с Семеновым замерли от шока. Машина быстро заглатывала мастера. Его крики носились всему цеху. Кости хрустели так громко, что болели уши. Фонтаны крови становились все выше и выше. Мясорубка визжала. Из всех щелей шел черный дым, хлестала кровь. Механизмы скрипели, шнек крутился все быстрее. В чашу для фарша начали падать кусочки мяса.
Первым из ступора вышел Семенов. Подбежав к мясорубке, он истирично стал бить по кнопке аварийного отключения — бесполезно. Машина даже не думала останавливаться, она вошла во вкус. Кровь сочилась со всех щелей, роторы свистели все громче. Мастер орал во все горло, звал на помощь, даже пытался дать какой-то совет как ее выключить, но не выходило разобрать ни слова. Ножи хватали мастера как когти, не оставляя даже шанса на то, чтобы вырваться. Не прошло и полминуты, как вопли мастера стали больше напоминать глухое бульканье. Раздался треск, не похожий на хруст остальных костей. Мастер замолчал окончательно. Все произошло так быстро, буквально за секунд двадцать.
Семенов носился вокруг мясорубки, хватался за голову, бил по всем кнопкам на панели, кричал мне, сам себе, молился. Когда от мастера остались лишь одни ноги, Семенов схватился за них, и стал тянуть назад. Мясорубку это будто разозлило. Она ускорилась. Через секунду не осталось даже ботинок. Упав на пол, Семенов взвопил. «Господи, Господи»: кричал он и крестился.
Я медленно подхожу к чаше для фарша. Вижу там кучу перемолотого мяса с кусочками одежды и дерьма. Так вот почему туши потрошат, а не кидают целиком. Пока Семенов продолжает кричать и молиться, обхожу мясорубку вокруг. Вилка лежит на полу. Она отключена от сети. Точно отключена.
— Леха-а-а, — ревет Семенов. — Леха-а-а… Нас же посадя-я-ят. — Его вой напоминает крики китов. Умирающих в муках китов. — У меня дочка только неделю назад родилась. Неделю. Неделечку! Я ее еще даже не видел!
Семенов подрывается с места и бежит ко мне. Испуганно закрываю лицо руками. Его взгляд безумен, а все лицо в чужой крови. Он хватает меня за плечи и начинает трясти.
— Спрячем это все. Закопаем! — шепчет он быстро. — Ты половину и я половину. Справедливо! Иначе сидеть нам… — из его груди вырывается панический смех. — Сидеть нам лет десять, Леха. Десять минимум! Убийство. Убийство группой лиц с особой жестокостью, понимаешь? — Он в панике, бледный, почти зеленый. Зрачки бегают туда-сюда. — Ты же не хочешь сесть, да? — Неожиданно он отпускает меня и отбегает в сторону. — Я все буду валить на тебя, Леха. Все буду валить на тебя, если ты не поможешь!
Семенов хватает пачку пакетов для мусора со стола и бежит к чаше с фаршем. Трясущимися руками он начинает сгребать все в пакет, что-то бубня себе под нос. Быстро наполнив первый пакет, он швыряет его на пол и достает второй.
Я все еще не могу осознать произошедшее. Подхожу ближе, рассматриваю месиво в чаше внимательнее. Это не просто фарш, какой мы делаем из туш. В месиве четко различимы пальцы, уши, глаз, кусок губы, белок глаза и пучки волос. Семенов сгребает это все по пакетам и продолжает бубнить то молитвы, то что-то про тюрьму. Обхожу машину вокруг: практически половина ее деталей разбросана по полу. Винтики сложены в аккуратные кучки, залиты кровью, ремни, гайки, какие-то еще непонятные мне детали. Она просто не могла запуститься в таком состоянии, даже если бы была включена. Голова кружится от осознания.
Собираю все детали в одну кучу и просто закидываю внутрь корпуса, закрываю стальной крышкой и прикручиваю ее винтами. Внутри нечто начинает скрипеть, греметь. Она сама раскладывает все свои детали по местам. Вытираю кровь с панели рукавом, и экран приветливо мне подмигивает. Она живая. Во всех смыслах живая! Мое сердце поет от счастья. Ладони потеют. Вновь слышу ее тонкий, металлический голосок. Киваю.
Вновь подхожу к Семенову. Его руки по локоть в чужой крови, под ногтями забились кусочки мяса. На костяшках появились мелкие ссадины от острых осколков костей. Тонкие, сухие губы иногда подергиваются, будто Семенов что-то хочет сказать, но никак не решается. Его взгляд изменился, стал пустым. Он перекладывает фарш как робот, уставившись в пустоту. Наполнив еще один пакет, он замирает. Его нижняя челюсть дрожит. Пару мгновений и он выплевывает все содержимое желудка прямо в чашу, а затем, как ни в чем не бывало, продолжает наполнять пакет дальше.
Я все же решаюсь помочь и сажусь рядом, взяв один из пакетов. Не чувствую страха или вины, только удивление. Не могу поверить в это... Она живая. Конечно, я и раньше это знал, но никогда не думал, что она может вытворить такое. Мясорубке больше не нужно электричество? Лишь еда? Насколько ей хватит такого большого человека, на неделю, может быть, на месяц? Оборачиваюсь, заглядываю в ее глубокий, зеленый экран. Она молчит — уснула и тихо посапывает подшипником.
— Ты не выключил ее, — неожиданно говорит Семенов. — Не выключил. На тебе этот грех. Ни на мне. Ни на мне…
Он заметно побледнел, практически побелел. Его зубы громко стучат, в глазах застыли слезы. Ничего не отвечаю, продолжая наполнять фаршем пакет.
Мы уносим мешки во двор через черный ход, и грузим в машину Семенова, что стоит на заднем дворе. Уже глубокая ночь, легкие оледенели от холодного и мокрого воздуха. Тусклые фонари не особо рассеивают тьму, но нам это на руку. Быстро перетаскиваем все пакеты и кидаем на задние сидения старенькой «газели». Кровь сочится из них, пропитывая тряпичную обивку. Семенов молча садится за руль, дергает ключами и прогоняет меня жестом. Честно, ехать я никуда и не собирался, так что ухожу, провожая его взглядом. Скрипят ворота, звенит цепочка. Желтые, круглые фары быстро скрываются в ночном тумане.
Выпускаю изо рта густое облако пара и просто наблюдаю, как желтые огоньки становятся все меньше, пока не исчезают полностью. Кругом тишина, тихий ветерок гоняет мусор из стороны в сторону.
Возвращаясь обратно в здание, снова обращаю внимание на тишину. Непривычно. Обычно у самого входа, не затыкаясь, вещает телевизор, ноет компьютер, возмущается автопогрузчик. А теперь же они все замолчали.
Прохожу мимо поста охраны и впервые вижу охранника не спящим. Его взгляд прилипает к моему затылку. Не успеваю скрыться за поворотом, он окликивает:
— Что это вы делали?
— Уборку, — спокойно отвечаю я.
Охранник недоверчиво хмыкает, а затем отворачивается к телевизору. Не придаю этому никакого значения. Темными коридорами возвращаюсь в свой цех. Пахнет кровью, и совсем не свиной. Запах настолько яркий и удушающий, что начинает подташнивать. Замираю посереди комнаты, смотрю на нее. Весь пол заляпан кровью, чаша опрокинута, повсюду наши с Семеновым красные следы. Вокруг опять тишина, даже она молчит.
Беру тряпку с ведром, подхожу к мясорубке и начинаю все поспешно отмывать. Вода гремит в ведре, быстро окрашивается в алый цвет. Понемногу, гнилостная вонь сменяется привычным запахом мыла и хлора. Тряпка настолько сильно пропиталась кровью, что не отмывается. Придется забрать ее с собой и сжечь. На всякий случай.
Закончив уборку, я вновь подхожу к мясорубке. Взгляд падает на розетку: вилка по-прежнему валяется на полу рядом. Но машина работает, панель подсвечивается зеленым светом, кнопки весело подмигивают. Мотор заводится, и я слышу ее голос. Шестерни шумят, вал гудит, платы хрустят.
— Да нет, — отвечаю я. — Такого не будет. Все хорошо. Это несчастный случай, даже если…
Мотор начинает крутиться быстрее. Она говорит такое, от чего из моих рук выпадает ведро. Не верю, не хочу верить. Если это всё правда, и она права, то дело плохо.
Тишина
Возвращаюсь домой уже далеко за полночь. Замираю в узкой, темной прихожей. Тусклая лампочка еле-еле освещает комнату. Справа большой шкаф, его дверцы потрескались, краска вздулась. На полу грязный коврик, покрытый таким толстым песка, что уже и не видно никакого узора. Обшарпанный линолеум, табуретка с обувной ложкой и маленький журнальный столик рядом.
Как-то слишком тихо. Дома всё замолчало. Промолчал холодильник, что уже много лет приветственно гудел, каждый раз, как я возвращался с работы. Микроволновка не моргнула часами, телевизор не щелкнул. Лишь старое, красное радио на кухне тихо шипит. Но это явно не для меня, а просто так. В этом шипении узнаю скрипичные звуки, завывание флейт и стоны виолончелей.
Краем глаза замечаю свое отражение в пыльном зеркале: лицо, руки, одежда, все в крови. Душка очков, перемотанная пластырем, так же заляпана. Неужели я прямо так шел по улицам? Вот почему охранник меня остановил. Руби права, точно права. Охранник всё знает.
Охранник
Семенов сегодня на смену не вышел.
Как всегда сижу в своем углу и жду конца дня. Руби бросает на меня хитрые взгляды, а я ей киваю. Понимаю каждое мигание ее лампочек, а она — каждый мой вздох.
